Текст книги "Лезвие. Книга 1. Последнее Рождество (СИ)"

Автор книги: Карина Буянова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 21. Чудеса должны случаться

Someday soon we all will be together

If the fates allow

Until then, we'll have to muddle through somehow

So have yourself a merry little Christmas now

И пусть сейчас дурные вести,

И жизнь напоминает шторм,

Настанет день – мы будем вместе,

Опять, за праздничным столом,

С теплом и счастьем. С Рождеством...

Have yourself a merry little Christmas. Вольный стихотворный перевод К.Буяновой

Рождество подобралось незаметно. Как будто бы и не подбиралось вовсе, а просто свалилось на мир внезапно, неожиданно, непривычно. Наверно, впервые за много лет людям было откровенно не до праздника. На фоне страха, сковавшего общественность, на фоне террора чистокровных магов над маглорожденными Санта и его олени выглядели более чем странно, как гости, спешившие на торжество, а попавшие на похороны. Впрочем, может быть, так казалось только Гермионе – с тех пор, как она стала работать в Мунго, похороны были в ее жизни куда более частым событием, чем торжества. Но сегодня все-таки канун Рождества, поэтому придется совместить и то, и другое. Хотя бы отчасти.

Дом она украсила, и получилось вполне нарядно. Даже приготовила вкусную еду, правда, по мелочи – в этом году не до индейки, да и в Мунго тоже нужно было все наряжать, и Гермиона вчера этим занималась вместе с остальными колдомедиками до поздней ночи. Ведь люди, которые из-за своих заболеваний или, что сейчас актуальнее, ранений не могут встретить праздник с семьей, тоже должны чему-то порадоваться. Война войной, а потребность в елке и огоньках никто не отменял. Хочется верить, что никогда и не отменит.

«Дорогой Северус! C Рождеством, любимый мой! Ищи подарок под елкой. Меня не будет сегодняшней ночью дома. Придется в очередной раз остаться на работе. Хотя, скорее всего, я появлюсь дома раньше, чем ты, и ты это не прочитаешь…»

Мерлинова борода, какой бред. Гермиона чертыхнулась про себя и смяла записку – уже, кажется, седьмую по счету. Может быть, вообще не оставлять ему никаких записок? Нет никаких гарантий, что Северус вообще появится дома сегодня. Но вдруг всё-таки появится?… Рождество же, в конце концов!

«Я на работе. Еда на кухне. Подарок под елкой. С Рождеством! Целую»

Она аккуратно сложила записку пополам и положила на середину стола. Затем, помедлив пару мгновений, поставила на краешек послания чернильницу. Вдруг подует ветер, и записка улетит?

Ну всё, пора. Она окинула прощальным взглядом гостиную, которую так долго и старательно готовила к празднику, и вздохнула. Всё было безупречно и очень красиво – и гирлянды, и шары на огромной елке, и наклеенные снежинки на окнах, и свечи, и усеянный звездами потолок... Конечно, не как в Большом Зале Хогвартса, но всё-таки тоже симпатично, по-домашнему, по-праздничному. Но вот, кто бы мог подумать, именно в Рождество она нужна в Мунго. Говорят, привезли какого-то очень тяжелого больного, изуродованного многочисленными темными заклятьями. Не иначе, постаралась Беллатрикс, а значит, несчастному действительно нужна помощь…

Отчасти Гермиона даже испытывала облегчение по этому поводу. Вдруг Северус остался бы на Рождество в Школе? Что бы она тогда делала – сидела тут в одиночестве и плакала? А так, вне зависимости от него, ее дома не будет, потому что она на работе, при деле, помогает людям… Но другая часть Гермионы была огорчена, потому что хотела встретить Рождество дома. Даже если и без Северуса, но всё-таки дома, который она успела по-настоящему полюбить, ведь в этом доме они были счастливы. Вместе.

– Грейнджер, он вряд ли это прочитает, – Беллатрикс Лестрендж словно материализовалась из ниоткуда. Наверно, она незаметно вошла, пока Гермиона увлеченно сочиняла записку Северусу.

– Спасибо, что напомнили, – не сдержалась Гермиона.

– Полегче, грязнокровка! – вспыхнула волшебница, впрочем, без особой ярости в голосе. – Забыла, с кем разговариваешь? Жить надоело?

– Может быть, и надоело, – устало согласилась девушка.

– Налей мне чай, – приказала Беллатрикс. – Быстро!

Тьфу ты! Гермиона мысленно выругалась, но вслух ничего не сказала и побежала на кухню ставить чайник. Вот тебе и ушла на работу. А ведь если бы не проклятая записка, то встречи с Лестрендж можно было бы избежать! А ладно, черт с ним. В Мунго еще все равно целая ночь впереди.

Конечно, с появлением в жизни Гермионы работы, на душе стало значительно лучше. Но понимающими друзьями там обзавестись не удалось – да и как это возможно, когда изображаешь из себя другого человека? А может быть, дело даже не в измененной внешности, а в Мунго общительные и жизнерадостные люди долго не задерживаются, все-таки, обитель скорби, как ни крути. Сложно сказать. Но сейчас, в праздничный период, Гермиона скучала по близким как никогда.

Близких рядом нет, а есть Беллатрикс Лестрендж, которая вообще непонятно какого черта здесь делает. Поиздеваться пришла для поднятия рождественского настроения? По всей видимости, да. Потому что будь она с плохими новостями или приказами от Темного Лорда, выпалила бы об этом с порога.

О, а вот и чайник закипел. К чаю, правда, ничего, кроме рождественского кекса, но его хотелось оставить для Северуса. Впрочем, Лестрендж не любит сладкое. Может, предложить ей чилийского перца?

– Грейнджер, ты что там возишься?! Это в твоем грязнокровном представлении называется словом "быстро"?!

Так, ну всё, теперь точно пора бежать в гостиную. А то, упаси Мерлин, эта женщина что-нибудь разнесет от нетерпения… Впрочем, Северус вряд ли обратит внимание, но всё же…

– Ну наконец-то! – проворчала Беллатрикс, сердито глядя на Гермиону, буквально влетающую в гостиную с подносом в руках. – Возится там, возится… Почему Снейп не завел ни одного домового эльфа до сих пор?!

Вместо ответа девушка пожала плечами.

– Вы с какими-то новостями или поручениями? – спросила Гермиона, мысленно настраиваясь на шквал оскорблений за то, что посмела задавать вопросы. Но Беллатрикс просто сделала глоток чая и посмотрела на нее так, будто впервые видит.

– Да нет, никаких новостей, – ответила она. – Всё как обычно. Мальчик, спасающий мир, опять улизнул, милорд вне себя… Ничего интересного.

– Слава богу, – выдохнула Гермиона. – А я уж думала, Вы с чем-то плохим пожаловали.

– Да нет, я здесь по другой причине. Хотела тебя с Рождеством поздравить, – заявила Беллатрикс, и Гермиона от неожиданности чуть не закашлялась. – Да-да, Грейнджер, не смотри на меня так. Ты ничего для грязнокровки. Мозги присутствуют. В Мунго справляешься, Повелитель тобой доволен, а что лично меня очень приятно удивило – что ты не воспользовалась относительной свободой с целью связаться с вашими бездарными сопротивленцами.

В устах Лестрендж это явно звучало, как комплимент. Но Гермиона чуяла подвох: с чего бы самой опасной Упивающейся испытывать сентиментальный прилив и поздравлять с Рождеством грязнокровку, которую когда-то пытала?

– Меня собираются убить? – как можно спокойнее поинтересовалась она.

– Да нет, ну что ты! – фыркнула Беллатрикс. – У Повелителя на тебя другие планы. Хотя, признаюсь, если ты уйдешь от Снейпа, мне будет тебя несколько не хватать...

А, вот оно что. Проверка статуса их отношений с Северусом с целью понимания, по-прежнему ли через нее можно на него влиять.

– Я его не брошу, – отрезала Гермиона, чувствуя, что от сердца отлегло.

– Даже если появится кто-то близкий, кому ты будешь нужна больше?

Поймала. Подсекла. Коварная Лестрендж. Все-таки что-то она скрывает. Может быть, это касается того несчастного, за которым ей ухаживать в Мунго с сегодняшнего дня? Может, Гермиона права в своих догадках, и этого человека "обработала" лично Беллатрикс?

– Если в плане оказания помощи, поддержки, дружбы то конечно, я сделаю всё, чтобы помочь тем, кто мне дорог, – выдохнула Гермиона. – Потому я так рада, что мне дали возможность работать в Мунго… Но в личном плане я не уйду от Северуса – и точка. Разговор закрыт.

Было бы правильнее сказать "Можете не волноваться", но вырвалось. Уж с кем, с кем, а с Беллатрикс Лестрендж обсуждать свои отношения никак не хотелось. Три, два, один. Сейчас ведьма разъярится, и тогда празднично оформленную гостиную будет очень жаль. Но Упивающаяся только улыбнулась без тени агрессии.

– Пожалуй, я начинаю понимать, что он в тебе нашел, – сказала она, не уточнив, подразумевает ли под "ним" Северуса или Темного Лорда. – Добрая ты. Ладно, к делу. Вот тебе кулончик. Носи и не снимай.

Волшебница протянула девушке золотую цепочку с кулоном, усыпанным изумрудами.

– Мерлин! – прошептала потрясенная Гермиона. – Это... очень красиво. Что это – какое-то устройство слежения?

– А вдруг просто украшение? – расхохоталась Беллатрикс. – Может, мне захотелось подарить ручной зверушке новый ошейник? Ты могла бы счесть это за знак расположения или праздничный жест. Ну, в Рождество же должны случаться чудеса. Бери, короче, надевай – и не зли меня.

Гермиона перебирала в голове все, что когда-либо читала о подобных артефактах. Украшения, прямой контакт с телом. В них можно вложить любые заклятья. Одни будут медленно травить жертву или сводить с ума, другие – делать ее подвластной воле дарителя, третьи работают как Империо, четвертые просто позволяют подслушивать, как "жучки" в магловских шпионских фильмах. Конечно, у заколдованных украшений бывают и положительные функции – например, охранная, но едва ли Беллатрикс Лестрендж подарила бы такой амулет Гермионе Грейнджер. Кто знает, что может этот – и как уберечь себя от его влияния?

– А да, Грейнджер, ты тоже можешь мне кое-что подарить. Мне твои духи нравятся, – заявила Беллатрикс.

Гермиона опешила от неожиданности. Час от часу не легче. Кто ее поймет, эту странную женщину. Духи-то не жалко, но зачем ей сдался магловский аромат? Хочет науськать на этот запах каких-нибудь оборотней для следующей облавы? Гарри выманить? Но он вряд ли соотнесет этот запах со своей «погибшей» подругой. У парней редко бывает память на такие запахи...

Впрочем, спорить с Беллатрикс Лестрендж и даже что-то уточнять себе дороже. Гермиона пожала плечами, отправилась к себе, вскоре вернулась с флаконом духов и молча протянула ведьме. Та сразу же сняла крышечку и с видимым наслаждением вдохнула аромат.

– Великолепно! Лучшее из всего, что мне встречалось! – сказала она. – Ну а теперь можешь отправляться в Мунго. Тебя там ждет работа.

С этими словами Беллатрикс, сжимая в руке флакон духов, как трофей, быстрым шагом направилась к двери и покинула дом, не оглядываясь. Гермиона повертела в руках кулон. Не может это быть просто подарок, нет! Но... духи? Что это вообще было?

Еще немного, и она всерьез начнет думать, что с обеих враждующих сторон люди. Впрочем, работа в Мунго и так усиливала эти мысли: раненые, покалеченные, замученные и запытанные поступали каждый день, и помогать нужно было всем – по мере сил и возможностей, конечно. Лежа на кушетке, в крови, с еле различимым дыханием и оторванными конечностями Упивающиеся и Сопротивленцы были абсолютно равны между собой – это одновременно и поражало, и ужасало.

Когда-то жизнь Гермионы Грейнджер была понятной. Правильной, с четко выраженной позицией: вот добро, а вот зло, этих поддерживаем, этих осуждаем, здесь белое, а здесь черное, и никаких разночтений. Теперь ее мир состоял из сплошных полутонов, ее существование тесно сплелось с жизнью врагов, убийц, преступников, которые говорят о замученных людях, как о кеглях, сбитых в боулинге… И тем не менее, они тоже были людьми – и чем больше Гермиона с ними взаимодействовала, тем отчетливее это осознавала.

Скорее всего, когда Гарри победит Темного Лорда, ее, Гермиону Грейнджер, будут судить вместе со всеми Упивающимися, которые останутся в живых к тому времени… Судить за работу на врага, за проживание с врагом, за кулончик на цепочке, принятый от врага, за умалчивание факта, что она жива. Ведь вряд ли кто-то поймет, что жизнь не всегда так хорошо объяснима и понятна, как всем бы хотелось, и в ней нет ничего однозначного – она и сама этого до конца не понимала. Но сейчас она знала одно: в Мунго ее ждут, в ней нуждаются. И пока Гермиона Грейнджер может делать добро хотя бы для несчастных жертв этой войны, которые вынуждены встречать Рождество вдали от дома, она будет это делать.

Когда она прибыла в Мунго, ее там уже ждала пожилая медсестра-сменщица, миссис Стенли. Старушка не скрывала своей радости, что ее есть, кем сегодня заменить – ей очень хотелось в кои-то веки обнять детей и внуков, дышать елкой, а не медикаментами, и обменяться с родными подарками. Она без умолку тараторила об этом, пока вела Гермиону по длинным коридорам больницы.

– Ты уж пойми меня, я, может быть, последнее в жизни Рождество с семьей встречу, а у тебя вся жизнь впереди, – оправдывалась старушка. – А у этого больного, которого сегодня доставили, сидеть надо всю ночь и желательно глаз не смыкать, очень уж он плох и неизвестно, что с ним будет дальше... Ты молодая, в твоем возрасте я и по несколько дней могла не спать, и ничего... У него, знаешь ли, приступы бывают, скрючивает его и бьет в конвульсиях, хотя в сознание он не приходит. Будешь давать ему снадобья, обтирать его влажной губкой, главное, не забывай о воде. Рот он особо не открывает, так что туда не вливай – задохнется. Только обтирать и остается.

"Совсем не обязательно. Можно было бы подключить к трубке – в магловской больнице бы именно так и поступили", – подумала Гермиона, но вслух не сказала.

– Так он просто без сознания или как Лонгботтомы? – уточнила она.

– Как Лонгботтомы он, скорее всего, будет, когда вернется в сознание, – вздохнула старушка. – Жалко парнишку, совсем ведь молоденький, как ты, или чуть постарше… А главное, какой удар для семьи, если бы кто знал! Но они не знают. Может быть, и к лучшему. Такой удар...

– А кто он, известно? При нем же были документы?

– Никаких документов, что ты, солнышко! Разве сопротивленцы носят при себе документы? Можно подумать, мало того, что на них и так охотятся. Но этого мальчика и без документов узнать нетрудно. Я знала его мать и отца, когда они еще детьми были. Их фамилия их сейчас не в чести, сама понимаешь, какое время! Всё с ног на голову стало... Нет, я тебе эту фамилию называть не буду, ибо у стен уши есть. А они поддерживали Альбуса Дамблдора! – сменщица понизила голос до шепота. – Ну вот, пришли. Тебе туда, милая, а я уж пойду. И бежать к семье мне надо, и смотреть на мальчика больно…

– Конечно, миссис Стенли, счастливого Рождества! – вздохнула Гермиона.

"Иди уже, бабуля. Просто иди, пожалуйста".

– И тебе, деточка! Счастливого Рождества... насколько оно может быть счастливым в такой компании.

Старушка буквально втолкнула девушку в дверь и быстренько посеменила прочь по коридору. Конечно, кому хочется засиживаться в Рождество, да еще и в Мунго. Гермиона не оставалась единственной живой душой из персонала больницы, кто находился здесь сегодня, но от этого на душе праздничнее не становилось. Остается только надеяться, что она сможет хоть немного помочь этому несчастному участнику сопротивления. Кто же он? Может быть, они и сталкивались когда-нибудь в коридорах Хогвартса, как знать… Может, учились в одно время. Хотя это бабулькино «молоденький как ты» запросто могло означать плюс-минус десять лет.

Гермиона подошла к постели больного и отдернула занавеску. В ту же секунду с ее губ сорвался вопль ужаса. На пациенте не было живого места, лицо казалось месивом, глаза как будто запали внутрь, изо рта бежала струйка крови. Но рыжие волосы, выбивавшиеся из бинтов, и лишь одно уцелевшее ухо не оставляли сомнений: это едва дышавшее подобие человека раньше было Джорджем Уизли.

Глава 22. Прощай, Хогвартс

Love that once hung on the wall

Used to mean something, but now it means nothing

The echoes are gone in the hall

But I still remember, the pain of December

Oh, there isn't one thing left you could say

I'm sorry it's too late

I'm breaking free from these memories

Gotta let it go, just let it go

I've said goodbye

Set it all on fire

Gotta let it go, just let it go

Любовь, что значила так много,

Теперь тревожит душу зря.

Мне предстоит вперед дорога,

И не забыть боль декабря.

В словах нет смысла, слишком поздно,

«Нас» не вернуть уже. Прости...

Я жгу мосты, пусть это сложно.

Но если любишь – отпусти.

Avril Lavigne «Let me go». Вольный стихотворный перевод К.Буяновой

– Драко? К тебе можно? – раздался знакомый голос. Юноша закатил глаза.

– Ты ведь уже вошла, не так ли? – протянул он и обернулся. – Чего тебе надо, Панси?

– Сегодня Рождество, – улыбнулась она. – Школа уже опустела, я уезжаю через десять минут. Хотела успеть тебя поздравить.

– Не стоило. Счастливого пути, – равнодушно бросил Драко, отворачиваясь. Кого-кого, а Панси ему сейчас видеть совсем не хотелось.

– Я зашла, чтобы поздравить тебя с Рождеством, – напомнила Панси.

– Спасибо, и тебе того же, – он даже не пытался скрыть раздражение. – Уволь меня от своих открыток, ароматических свечей и плюшевых медведей, будь добра.

– Хотела тебе сказать, что Уизли еще не уехала.

Драко почувствовал, как всё внутри него деревенеет, и он медленно, но верно превращается в истукана.

– И что? – выдавил он из себя, поворачиваясь к девушке.

– Да ничего, – усмехнулась Панси. – У тебя остался всего один шанс извиниться перед ней.

– А тебе-то с этого что, а? Милосердие проснулось? Помнится, тогда ты упивалась представлением по полной программе...

Панси глубоко вздохнула и ее шикарная грудь сделала движение вверх-вниз.

– Вот именно, представление, – покачала головой она. – Я-то думала, что ты ко мне вернулся. Думала, что насчет жениха и невесты не пошутил. А ты просто по каким-то – извини, абсолютно мудацким – соображениям разыграл шоу перед своей возлюбленной, в котором мне была уготована роль твоей подстилки и по совместительству дуры!

Драко закатил глаза. Так вот, зачем она пришла. Ну да, чтобы Паркинсон – да оставила его на Рождество без скандала! Когда такое было?! В свое время это, кстати, даже заводило. Проорется, выведет его на злость, а потом все это заканчивается феерическим сексом, и оба довольны.

– Прости, дорогуша, на сей раз не прокатит, – бросил он. – Можешь орать сколько угодно, но трахать я тебя не буду.

– Да и не надо! – огрызнулась она. – Кому приятно, когда тебя трахают, думая о другой?! Я, черт возьми, думала, что это мой триумф – Драко Малфой, нагулявшись черте где, осознал, наконец, мои преимущества и в кои-то веки сделал правильный выбор в своей дурацкой жизни! А оказалось, он мной просто мстил.

– Панси, мы это все уже выяснили, – Драко чувствовал, как на него стремительно наваливается усталость. – Я мудак, мне нет оправданий, мне жаль и все такое. Мы расстались, а значит, ты больше не обязана врываться ко мне и устраивать скандалы.

– Да, ты прав, – Панси задумчиво оправила густые черные волосы. Красивая, даже очень. Но абсолютно ему не нужная. – Но знаешь, пострадавшая сторона в этом всем не я и даже не Уизли. Ты тогда поглумился над самим собой, и мне тебя жаль.

– С чего бы вдруг? – в голосе Драко послышалась досада. Он зло посмотрел на Паркинсон.

Казалось, она говорила совершенно искренне! В глазах не было обычной издевки и насмешливости, характерной для большинства слизеринцев и особенно для нее, когда она хочет его задеть. Драко вздохнул. Докатился: бывшая девушка, которую он использовал и бросил, смотрит на него с жалостью и каким-то презрительным сочувствием.

– А то ты сам не понимаешь! – расхохоталась Панси. – Да это весь Хогвартс понимает, даже самое тупое приведение вроде Плаксы Миртл! Ты же влюбился в Уизли! Впервые в жизни в кого-то влюбился – и не придумал ничего лучше, как удрать от своих чувств. А теперь сидишь и злишься. Ревнуешь ее, как полный придурок. Пялишься на нее так, что в Школе только ленивый не замечает. Подслушиваешь ее разговоры с подружками. Пишешь записки, которые не отправляешь, а прячешь в стол. Знаешь, я так долго хотела, чтобы ты любил меня! Но если твоя любовь – это вот такое, трусливое, подлое, то и хорошо, что не я объект твоих чувств. Добровольно испоганить самое лучшее, что у тебя было в жизни, а теперь кусать локти, не зная, как всё исправить – это сильно, Малфой. Впрочем, ты еще можешь попробовать все исправить. Уизли еще в Хогвартсе.

– С чего это вдруг ты решила мне помочь? Тебе-то какое дело? – недоверчиво поинтересовался Драко.

Панси улыбнулась, подошла к нему и положила руки на плечи.

– С того, что сегодня Рождество, и в этот день должны случаться чудеса, – сказала она. – А может быть, с того, что мне хочется, чтобы парень, которого я любила столько лет, оказался не чмошником. Ну а еще, вероятно, я наконец-то взяла реванш за то, что ты меня бросил. Я видела тебя униженным и раздавленным и вполне насладилась этим зрелищем. Теперь можно побыть и милосердной. Поэтому с Рождеством, Драко!

Она чмокнула его в нос и отстранилась прежде, чем он успел отреагировать.

– Значит, мы с тобой больше не враги? – спросил он с сомнением в голосе.

– Поживем-увидим, – подмигнула Панси. – Я бы с радостью поболтала с тобой еще, но мой экипаж уже подъехал. И да, Малфой, поторопись, ведь Уизли в конце концов тоже уедет.

Слизеринка в очередной раз улыбнулась и покинула его комнату. Драко только того и ждал. Итак, Джинни еще здесь... Бежать, срочно бежать к ней, он еще успеет, конечно, он обязательно успеет! Вот только... она же не станет с ним разговаривать, какая-нибудь ее соседка выгонит его из гостиной Гриффиндора, и он сможет в лучшем случае передать послание. А впрочем, так будет лучше? Может быть, отдать ей все эти бредовые дневниковые записи, которые он вел все это время с той злополучной ночи, когда ему так успешно удалось оттолкнуть ее?

Нет. Драко тряхнул головой. Нельзя. Он вырвал их отношения с Джинни с корнем, растоптал их ногами, потому что так было нужно. Он должен был разбить ей сердце, чтобы она не осталась в Хогвартсе, а отправилась домой, под защиту семьи. А еще чтобы прикрыть собственную трясущуюся от страха перед Темным Лордом задницу. Перед Темным Лордом и перед отцом со всеми его проклятыми родовыми чарами. Паркинсон права. Трус он, Драко Люциус Малфой, трус и подлец. И он не заслуживает ни Джинни, ни ее любви.

Тем не менее, он понимал, что должен ее увидеть. Во что бы то ни стало, как бы она ни отреагировала. Он должен ее увидеть. В последний раз – перед тем, как поведет отряд Упивающихся штурмовать дом ее семьи согласно приказу Темного Лорда. В строгом соответствии с оказанной ему, Драко Малфою, великой честью.

____________________________________________________________

Вещи собраны. Джинни окинула взглядом свою спальню. Да, ничего не забыла. Можно подумать, было что собирать. Не такой уж у нее и большой гардероб.

Она осталась последней из Гриффиндора, кто еще не уехал домой. После психологически невыносимых последних недель, полных сплетен и смешков за спиной, вид постепенно пустеющей Школы радовал Джинни. Не нужно было ни от кого прятаться, как в первые дни после того кошмарного инцидента в гостиной Слизерина, сохранять неестественно прямую спину, шествуя сквозь всеобщее осуждение и мысленное оплевывание, как Скарлетт на том самом приеме... Одни смеялись, другие пытались сочувствовать, но их уничижительная жалость была еще хуже открытых издевок. Впрочем, сочувствующих было мало – в основном, девчонки, да и то из числа "серых мышек" вроде Эмили, ее соседки по комнате. А больше всех на предмет Джинни отрывался полтергейст Пивз. Едва завидев гриффиндорку, он принимался скандировать стишок собственного сочинения:

Рыжая сучка и Поттер-вонючка

Встречались-встречались, но разбежались.

Он – завершить злого гения плен,

Она – чтобы прыгнуть к Малфою на член.

Прыгает дура, в любви признается,

А Малфой со всей нашей Школой смеется.

Ведь парень не промах и в шлюшках толк знает,

Ему и без Уизли бабенок хватает!

Видимость некоторого облегчения, помогавшего все это выдержать, приносили только две вещи: учеба – потому что хотя бы на время занятий ее никто не дергал, опасаясь гнева профессоров за попытку срыва уроков, и сигареты. Опытным путем выяснилось, что одновременно курить и плакать невозможно, и это было потрясающим, спасительным открытием. Сигареты, к которым до этого Джинни относилась как к редкому баловству за компанию, а так – практически индифирентно, сейчас стали ее лучшими друзьями. Ей даже иногда казалось, что это красиво – во всяком случае, гораздо красивее, чем красные глаза и хлюпающий нос. Впрочем, слезы снова брали свое ночами – особенно, когда она пыталась утопить свое горе с помощью алкоголя. Получалось так себе – это приводило только к похмелью, а оно, в свою очередь – к новым стихам, которые Джинни теперь писала почти каждый день, можно сказать, пачками. Воистину, верно говорят: в основе каждого творческого наследия можно найти многократно разбитое сердце и в клочья изодранную душу.

Пока Хогвартс кишел студентами, Джинни предпочитала в свободное время отсиживаться в своей спальне, а то и в уборной – лишь бы как можно меньше сталкиваться с кем бы то ни было. Теперь, когда народ разъехался по домам на каникулы, Школа, которая когда-то была горячо любимой, а теперь превратилась в персональный ад, Джинни гуляла по непривычно тихим коридорам, прислушиваясь к свисту ветра в трубах, к поскрипываниям многовековых половиц под ногами. Однако, так не могло продолжаться вечно. Сколько ни оттягивай момент прощания, он неизбежно наступит. Сегодня Рождество, которое она уже встретит не в этих стенах. Ее ждет семья.

С улицы послышалось ржание лошадей. Джинни выглянула в окно. За кем-то прислали экипаж. Девушка посмотрела на свой чемодан. Придется тащить его до поезда самой, пешком. Ничего, тут недалеко, а до ближайшего Хогвартс-экспресса еще достаточно времени. Как раз, пока дойдет до станции, пока подождет… Тем более, там не так уж и холодно.

Джинни вздохнула и снова посмотрела на комнату, которая стала ей практически родной. Как и Хогвартс в целом – даже несмотря на отвратительную обстановку последних недель. Все-таки, шесть лет – это немало… Ну хорошо, пять с половиной. Но всё равно, будет нелегко оставить это место в прошлом. Ведь больше она сюда не вернется…

Пора. Джинни накинула свою старенькую мантию, взялась за ручку тяжелого чемодана и приготовилась его поднять, но звук чьих-то шагов ее остановил. Шаги были торопливыми, сбивающимися, кто-то тяжело дышал. Сердце девушки замерло. Гриффиндорцы же разъехались, она была в этом абсолютно уверена. Тогда кто?..

– Джинни! – знакомый голос послышался вслед за оглушительно раскрывшейся дверью.

Драко. Как он сюда попал?! Почему так запыхался? Что ему нужно?! Будь ее соседка Эмили здесь, она бы сказала, что Джинни уже уехала, и захлопнула бы дверь перед его слизеринским носом. И произнесла бы что-нибудь уничижительное из серии «не повезло, Упивающийся». Но никакой соседки уже не было и в помине, а значит, придется стоически выдержать всё самой. Только как, если в сердце будто бы только что нож воткнули?

– Джинни, послушай меня, пожалуйста… Я хотел извиниться, я вел себя, как идиот, – Драко говорил сбивчиво и взахлеб. – Панси не моя невеста и никогда ею не была…

– Мне без разницы, – отрезала Джинни и взялась за ручку чемодана. – Мне пора на поезд.

– Джинни! Пожалуйста, подожди! – воскликнул Малфой, хватая ее за руку.

На пару мгновений Джинни замерла, не решаясь пошевелиться. Его прикосновение. Эти цепкие, всегда кажущиеся холодными пальцы. Сейчас, впрочем, они обжигали, как раскаленный металл. Или это ей так чувствуется, потому что ее тело предательски откликается на контакт с тем, кто не заслуживает даже права стоять рядом с ней?.. Джинни глубоко вздохнула. Драко, так близко. Опять близко, опять вплотную, будто между ними ничего не произошло. Хотя нет, конечно, перемены значительные: бледное лицо Малфоя было покрыто неровными красными пятнами, глаза лихорадочно блестели, всегда идеально приглаженные волосы разлетелись в разные стороны. Всё это было бы очень забавным, имей Джинни силы засмеяться.

– Джинни, так было нужно! Я был уверен, что поступаю правильно. Я и сейчас в этом уверен! Ты не поймешь, а я не могу рассказать тебе всего, но так было нужно! Ты не должна быть со мной, не должна любить меня и ни в коем случае не должна ждать, особенно с учетом того, что нас ждет!

Оправдывается. Да еще смеет что-то говорить о любви. А причины наверняка банальные: все его шлюшки разъехались, и хочется потешить себя влюбленной гриффиндорской дурочкой для поднятия рождественского настроения.

– Так если ты поступил правильно, бросив меня, да еще в такой форме, фактически плюнув мне в лицо, когда я призналась тебе в любви, какого черта ты здесь делаешь, Малфой?! – процедила Джинни, сбросив с себя его руку.

– Потому что я люблю тебя, – просто ответил он. – Я люблю – впервые в жизни, по-настоящему. Причинив тебе боль, я причинил ее и себе. И да, Уизли, да – я должен был разорвать наши отношения, причем именно так, чтобы все было необратимо именно с твоей стороны, для тебя! И меня сейчас не должно быть здесь, и возможно, я этим делаю непоправимое, но я не мог тебя не увидеть! Потому что я теперь понимаю, прекрасно понимаю, как человека могут вести чувства, как сложно их анализировать и разбираться, что в них правильно, а что нет! Пожалуйста, поверь мне!

– Поверить тебе? – переспросила Джинни, прищурившись. – Еще раз допустить такую ошибку? По-твоему, я до такой степени дура? Предавший однажды предаст и снова. Особенно, такой, как ты! Ты ведь всегда только и делал, что унижал, подставлял, глумился над теми, кто тебя слабее, ненавидел тех, кто сильнее, бил в спину… Сколько раз тот же Гарри тебя прикрывал, протягивал тебе руку – и чем ты ему платил? По возможности, ты при удобном случае всегда эту руку кусал, ты сдавал его, подставлял, ябедничал, врал. Люди не меняются, я должна это прекрасно понимать. И впредь об этом никогда не забывать.

– Джинни! – Драко опустился на колени. – Я люблю тебя. Я действительно тебя люблю! С тех пор, как мы с тобой стали вместе, никогда никого не было, кроме тебя, и невесты никакой никогда не было...

Джинни поджала губы. Положим, об этом она знала. Выяснила окольными путями – точнее, даже не она, а Эмили через других девчонок. Малфой кинул Паркинсон еще до того дня в Хогсмиде, и она страдала по этому поводу на весь Хогвартс, бегала за ним, заваливала признаниями в любви и чуть ли не любовные зелья в еду пыталась подмешивать. Судя по всему, той ночью, рассорившись с Джинни и расставшись, он ею просто воспользовался, а эта дура и обрадовалась. Правда, счастье ее было недолгим – по Хогвартсу быстро распространилась информация, что Малфой снова послал Паркинсон, и теперь она по этому поводу льет слезы в туалете Плаксы Миртл... Вот уж точно дура: разве можно нести свое горе туда, где живет обиженный на весь мир дух, который в первую очередь растреплет всем, что плакса теперь не только она? И еще ни единого слова из твоих рыданий не забудет, радостно перескажет каждому, кого встретит, в мельчайших подробностях? Так что Джинни знала, что Паркинсон – просто подвернувшаяся под руку шлюшка, но от этого не становилось ни менее больно, ни менее омерзительно. Ведь суть от этого не менялась: Драко ее бросил, то ли от страха перед семьей, то ли испугавшись собственных чувств, что еще более низко. Особенно с учетом того, что объяснить все в глаза, достойно, ему не хватило яиц, и пришлось выдумывать отвратительные подлянки, лишь бы собственной заднице было попроще.