Текст книги "Криницы"
Автор книги: Иван Шамякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)
7
Наталья Петровна после нескольких дней, проведенных на совещании в Минске, возвращалась домой в нетерпении и тревоге. Как там Леночка? Не случилось ли чего на участке?
Дочка встретила ее на шоссе, за три километра от деревни. У матери екнуло сердце, когда она из кабины грузовика увидела ее в свете фар. Час был не ранний, давно уже над полем спустился вечер, выпала роса. А девочка в одном платье стояла на развилке дорог и внимательно вглядывалась в каждую машину. Наталья Петровна, не дождавшись, когда шофер затормозит, выскочила из кабины.
– Леночка! Что случилось?
Девочка с радостным криком «мама» кинулась к ней, крепко обняла – совсем так, как когда-то, еще маленькой. Это испугало мать: Лена, ученица седьмого класса, давно уже не проявляла так бурно своих чувств в присутствии посторонних.
– Что случилось, доченька?
– Ничего, мама. Просто я соскучилась по тебе.
– Только и всего? – счастливо рассмеялась мать. – Стоило из-за этого идти сюда в такой поздний час?
– Какой там поздний! Что ты, мама! Только что смерклось. А чего мне бояться?
Да, она ничего не боялась, так как мать сама воспитала в ней эту черту характера. Но знала бы девочка, сколько приносят матери душевной тревоги и страха ее смелые выходки! Того материнского страха за ребенка, перед которым кажутся ничтожными и мелкими все другие страхи – боязнь ночи, темноты, недобрых людей, грозы, собственной болезни и даже смерти.
– Ну, поедем, а то люди ждут.
– Наташа! В кабину её посади, холодно, – раздались из кузова заботливые голоса женщин.
– И сами садитесь в кабину, Наталья Петровна, – сказал шофер, – поместимся.
Наталью Петровну всегда трогали доброта и сердечность, с которой относились к ней криничане.
Машина запрыгала на выбоинах полевой дороги. Фары выхватывали из темноты деревья на обочинах; фантастически белые в их свете тополи, казалось, кланялись машине и людям. В полосу света от фар попал заяц и, потеряв голову от страха, бежал перед машиной.
– Заяц! Заяц! – закричали девчата.
Лене тоже хотелось кричать и смеяться, но в присутствии шофера она солидно молчала и только улыбалась своим мыслям, своей радости. Девчата запели:
Ой, взойди, взойди ты, звездочка да вечерняя,
Ой, выйди, выйди, девчинонька моя верная!..
Лене казалось, что все радуются возвращению ее мамы. Она гордилась своей матерью. «Мама, милая! Ты у меня самая умная, самая хорошая! Тебя нельзя не любить, нельзя не скучать, когда ты уезжаешь хотя бы на один день».
– Какие новости, доченька? Что на участке?
Наталья Петровна знала, что – после фельдшерицы Лена, как никто, была в курсе всех дел и происшествий.
– Все в порядке, мама. Только у Левона Браги захворала Галька. Искупалась, и у нее воспаление легких. Она ведь слабенькая. Тетя Аня пенициллин вводит. Алёша Костянок засорил глаз. Так ему сразу промыли…
– Как Стешанок?
– О-о! Уже сам на перевязку ходит.
– Она у вас, Наталья Петровна, скоро помощницей будет, – заметил шофер.
– Она и сейчас у меня помощница. – Мать тихонько поцеловала дочку в голову. – А Данила Платонович как?
– Школу ремонтирует!
– Что, что? – удивилась Наталья Петровна.
– Новый директор, мамочка, заново школу ремонтирует, красиво так делает, перекрашивает все. И всех заставил работать.
– И Данилу Платоновича?
– Нет, Данила Платонович сам… Ходит бодрый такой… и палку свою бросил… Даже помолодел, мама.
– Верно, верно, – подтвердил шофер.
…Наталья Петровна не утерпела – в тот же вечер зашла к Шаблюку. Их связывала многолетняя дружба. Правда, началась она не с ним, эта дружба, а с его покойной женой, Марьей Антоновной, очень сердечной и приветливой старушкой. Сам Данила Платонович поначалу относился к молодому врачу ревниво – уж очень она быстро завоевала любовь в деревне. Ему казалось, что его, человека, обучившего не одно поколение криничан, никогда за все сорок лет не любили здесь так горячо и преданно, как полюбили ее за какие-нибудь два месяца. Но вскоре и сам он полюбил Наталью Петровну, как дочь. Любовь эта все крепла и крепла. Во время болезни его жены и его самого Наташа ночами просиживала у их постели. Как дочь, плакала она над гробом Марьи Антоновны и, как дочь, изо дня в день заботилась о нем, старом, больном.
Данила Платонович читал, когда она вошла. Он взглянул поверх очков, узнал ее и поднялся навстречу.
– А, Наташа! Приехала? Добрый вечер, добрый вечер! Соскучились мы без тебя.
Как всегда, он взял ее руку и поцеловал. Когда-то она терялась от этого приветствия и протестовала, но за много лет привыкла.
– Садись в свое кресло и рассказывай!
У Данилы Платоновича было большое мягкое кресло, обитое желтой вытертой кожей, и Наталья Петровна очень любила сидеть в нем. Когда-то, еще при жизни Марьи Антоновны, она приходила вечерами с Ленкой, они вдвоем отлично умещались в этом кресле и читали чудесные книжки под шум осеннего дождя или свист декабрьской вьюги за окном.
Она очень любила красивую одежду, мягкую мебель и уютные, квартиры. Поэтому и комната эта в доме Шаблюка, с множеством цветов, книг и старой мебелью, нравилась ей больше, чем ее собственная. Особенно хорошо тут стало, когда провели электричество и появилась эта лампа под большим зеленым абажуром.
Наталья Петровна с удовольствием села в любимое кресло и вся потонула в нем, стала как будто меньше, совсем похожа на девочку.
– Устала я, Данила Платонович. Не люблю я ездить.
– А вот мне иной раз хочется куда-нибудь поехать. Далеко-далеко… Свет посмотреть… Людей…
Она укоризненно покачала головой.
– Да, мне про вас тут рассказывали чудеса. Пока меня не было, вы здесь как мальчик бегали. Школу ремонтируете! Что это такое, Данила Платонович? Вы забыли о своем сердце, о ногах?
– Забыл, – старик весело улыбался, сидя против нее у стола, – забыл, Наталья Петровна.
И вдруг встал и, расправив плечи, прошелся по комнате, как бы желая доказать, что он совсем здоров. Остановился против нее, повторил:
– Забыл. И сразу лет десять сбросил с плеч. Наталья Петровна подтянула ближе стул и, когда старик сел рядом, взяла его руку, чтобы проверить пульс.
Не отнимая руки, Данила Платонович серьёзно и раздумчиво продолжал:
– Видишь ли, Наташа, все это трудно объяснить даже тебе, врачу. Не умею я говорить о своих переживаниях, о том, что делается у меня в душе. Я очень плохо чувствовал себя последний год… Причин для этого было много. Но возможно, что кроме известных тебе были и другие, о которых, может быть, и сам я не знал… Одним словом, я еще раз убедился: чтобы жить… жить, – подчеркнул он, – человек должен работать до последнего вздоха. Да… Иначе – смерть.
Пришла бабушка Наста, увидела Наташу, и лицо ее, сморщенное, как печеное яблоко, расплылось и посветлело от улыбки.
– Голубка Наталка… медку хочешь?
– Да, бабуся! Хочу! – звонко крикнула Наталья Петровна и засмеялась.
– Слава богу, хоть ты ешь медок… А то никто не хочет… никто не хочет. – Шамкая что-то, старуха пошла за медом.
Наталья Петровна, погасив в глазах искры смеха, серьёзно смотрела на своего старого друга. Он положил свою широкую шершавую ладонь на ее мягкую маленькую руку. Снова заговорил весело, шутливо:
– И вот докладываю тебе, товарищ доктор: я вернулся в школу. Да, вернулся на работу…
Он подождал, что она ответит, так как это она раньше уговорила его уйти на отдых. Наталья Петровна молчала.
– И в самом деле ремонтирую школу. Помогаю. Не хочу забегать вперед, но нам, кажется, повезло: наконец-то мы имеем директора… Настойчивый, деловой… Ты еще не знакома? Напрасно. Интересный человек… Не женат и твоих лет…
– Последнее меня не интересует, – серьёзно ответила она, еще глубже умащиваясь в кресле; лицо ее изменилось, словно она надела маску, чтоб заслониться от того, что ей было неприятно.
– Напрасно. Напрасно, милая Наталья Петровна.
– Данила Платонович, я не прочь пошутить, но не люблю, когда о таких вещах начинают говорить всерьез. Вы же знаете…
Бабушка принесла блюдце с медом и чайную ложечку. Наталья Петровна, обрадовавшись, что прервали неприятный ей разговор, взяла блюдце и с аппетитом начала есть: макала ложечку в мед, по-детски облизывала ее. Бабка с умилением смотрела, как она ест, и подбадривала:
– Ешь, ешь, голубка Наталка, медок свежий, липовый. От всех болезней лечит…
Данила Платонович встал, прошелся до дверей, заложив руки за спину, и сел поодаль, на диван, стоявший у печки.
Наталья Петровна потихоньку вздохнула: она понимала, что старик собирается продолжить этот разговор и остановить его невозможно.
– Ты права, я действительно всерьез, хотя, конечно, не о директоре, а вообще, – тихо сказал он. – Я не раз тебе говорил… Я знаю, как сильно и горячо любишь ты людей и жизнь. И я не могу поверить, чтоб ты сама не чувствовала, что человеческое счастье твое не полно… что это аскетизм, ненужное самопожертвование…
– У меня есть дочь. – Она поставила блюдце на стол и улыбнулась, как бы желая улыбкой убедить старика, что она действительно счастлива.
Бабка, которая ничего не слышала, но по выражению лиц поняла, что Данила Платонович говорит Наталье Петровне что-то неприятное, накинулась на него:
– Завёл уже… учитель! Не даст и медку поесть… Горе горькое, полынное!
Данила Платонович махнул рукой: «Не мешай, Наста!» – А подумала ли ты, что твое счастье могло бы сделать более полным и счастье твоей дочери?
– Мне тридцать три года, Данила Платонович. – Теперь она печально вздохнула.
– Мне – семьдесят пятый.
Она засмеялась, на глазах ее выступили слезы, нр, видно, пе от смеха.
– Тебя три года назад полюбил человек. Я знаю силу его чувства… И самого его знаю с колыбели… Сергей душевный, талантливый, умный парень…
Наталья Петровна опустила голову.
– Не могу… Не могу, Данила Платонович… У меня – дочка. Ей тринадцатый год, она все понимает. Для нее нет ничего более светлого, чем память об отце, которого она никогда не видела. Она гордится, что похожа на него. И вдруг… Нет, нет!..
Он подошел и, как маленькую, погладил ее по голове.
– А сама, сама ты его любишь?
– Не знаю, – покачала она головой. Потом, как бы опомнившись, поднялась и поправила свои красивые волосы, свернутые на затылке в пышный узел, заколотый шпильками и гладким гребешком. – Я ничего не знаю… Я так устала за эту поездку. – И посмотрела на часы. – Одиннадцать часов.
– Ох, ох, учитель, учитель, – укоризненно вздыхала бабка.
– Прости, Наташа, – ласково сказал Данила Платонович, присаживаясь к столу. – Ты не съела свой мед… Посиди ещё… Старики – народ надоедливый. У меня сегодня хорошее настроение, и вот я, старый дурак, испортил настроение тебе. Всегда у меня так получается…
Наталья Петровна поняла, что сегодня старик больше не вернется к этой теме, и снова села, взялась за мёд.
Повеселела и бабушка. Зашла по-соседски Аксинья Федосовна. Увидела Наталью Петровну, радостно поздоровалась, ласково поцеловала в щеку, а потом, взяв за плечи, посадила на жёсткий стул, а сама села на ее место.
– Дай мне, Наташа, в мягком кресле посидеть, все косточки болят… Лён выбираем. Вырос он у меня – во, – она показала метра полтора от пола, – и крепкий-крепкий, все руки порезали… А механизации никакой… Пока Мохнач ворон считал, теребилку первомайцы захватили. МТС под боком, а машины нам – в последнюю очередь.
Данила Платонович с лукавой улыбкой наблюдал за Аксиньей Федосовной. Он знал, почему неугомонная соседка наведалась к нему в такой поздний час и почему она суетливее, чем обычно, – нервничает, злится. Про теребилку она соврала: машина выбрала почти весь лён ее звена и только дня три назад была переброшена в другой колхоз.
Старик не выдержал и проговорил:
– Ты, Аксинья, кому другому голову морочила бы, а не нам с Наташей. Кого-кого, а тебя не обижают…
– А меня, Данила Платонович, трудно обидеть – у меня мозоли вон какие, – совсем другим тоном, сурово и резко ответила она и показала свои мозолистые, в трещинах, ладони. Но показала их не Шаблюку, а Наташе и тут же шутливо заговорила с ней: – Слышала, что чемодан твой еле с машины сняли. Чего накупила – похвались.
– Ей-богу, ничего. Во время совещания некогда было по магазинам бегать, а кончилось – домой скорее захотелось.
– И то правда. Я сама тоже, как поеду на какое-нибудь совещание… А тебе так вообще лучше не ездить. Только ты уехала – чуть беда не случилась. С Верой нашей. Слышала?
– Я была у нее. Мне в райздраве сказали.
– Была? Спасибо тебе, Наташенька. Ну, как она?
– Лучше.
– Дитятко жить будет?
– Будет.
– Дай боже, а то она не перенесет такого горя. Скажи, пожалуйста, какой тяжелый случай. Я так переволновалась. Ещё счастье, что Артем Захарович у нас золотой человек… Только я позвонила – и он сразу среди ночи свою «Победу» прислал. А то неизвестно, что могло быть.
Речь шла о племяннице Аксиньи Федосовны, у которой были очень тяжелые роды и которую пришлось отправить в районную больницу.
– Побегу в сельсовет, позвоню ещё раз, – как она там, бедная.
Но бежать Аксинья Федосовна не торопилась и, верно, просидела бы ещё долго – она любила поболтать, – если б лампа под зеленым абажуром не мигнула трижды. Механик электростанции давал сигнал.
– Рано сегодня, – взглянула на стенные часы Наталья Петровна.
– Надо на собрании постановить, чтобы электрики наши не дурили. А то один день до трех ночи крутят, а другой в десять вечера выключают, – сказала Аксинья Федосовна.
Наталья Петровна попрощалась.
– А я к тебе, Платонович, – вздохнув, промолвила соседка, когда закрылась дверь за врачом. – Куда это ты мою Райку завтра вызываешь?
– В школу.
Старик, безошибочно угадав, зачем она пришла, подготовился надлежащим образом не только к обороне, но и к наступлению.
– Зачем? – как будто ничего не зная, с деланной наивностью спросила она.
– Поработать денек. Печи переделываем. Надо глину замесить, песок просеять, поднести.
Аксинья Федосовна вскочила, по-солдатски выпрямилась, ноздри ее гневно раздулись.
– Мне думается, каникулы на то и даны, чтоб дитя отдохнуло…
– От чего? Другие дети все каникулы в колхозе работают.
– Ну, Платонович! За свою дочку я работаю в колхозе, от темна до темна спины не разгибаю…
Как ни старался старый учитель сохранить спокойствие, но не выдержал – рассердился.
– Вот это меня и удивляет, что сама ты и спины, верно, не разгибаешь, а дочку воспитываешь неведомо кем… барышней, белоручкой… Стыд!
– Она одна у меня. Отец ее жизнь отдал за то, чтоб судьба ее была другой.
– Да разве от того, что она поработает, судьба ее пострадает, Аксинья Федосовна?!
– А я не хочу, чтоб люди видели, как моя дочка глину месит! – крикнула она.
Бабушка Наста укоризненно покачала головой – на этот раз она осуждала соседку.
Данила Платонович развел руками.
– Ну, прости… Не узнаю я тебя, Аксинья… И удивительно мне. В первый раз слышу, чтоб наш народ терял уважение к человеку, который работает… Странно! Да разве пострадал авторитет хотя бы Натальи Петровны, – он кивнул на двери, – от того, что она вместе с колхозниками и жала рожь и сено сгребала? Ты погляди, как ее люди уважают…
– Уважения от людей и мы имеем не меньше… Меня вся республика знает!
– А почему? Почему тебя знают? Разве не труд твой тебя прославил?
– У каждого своя дорожка, Данила Платонович! Моя Райка, может быть, на весь Союз, на весь мир прославится…
Шаблюк не на шутку рассердился, безнадежно махнул рукой.
– Чем она прославится? Музыкой? Глупости это! Портите вы девушку, вот и все… Морочите голову и ей и себе.
Аксинья Федосовна даже побагровела вся, сжала кулаки, и казалось – сейчас кинется на старика за такое оскорбление её дочери.
– Потому вы, кроме нее, и не нашли больше никого глину ногами месить? Теперь понимаю! Так не пойдет же она! Не пойдет!
В это мгновение погасло электричество, и темнота как-то сразу успокоила Данилу Платоновича. Он знал, что спорить с этой упрямой и самоуверенной женщиной безнадежно. И опять, уже ровным голосом, сказал:
– Я говорил с Раей… она согласилась. А она не маленькая, разреши ей самой за себя думать…
– А я сказала – не пойдет! – крикнула Аксинья Федосовна.
В темноте мелькнула белая косынка. Хлопнула дверь.
8
Лемяшевичу никак не удавалось познакомиться с человеком, с которым ему особенно хотелось сблизиться и подружиться с первого же дня приезда в Криницы, – с врачом Морозовой-Груздович. Он на каждом шагу слышал ее имя. Колхозницы называли ее просто Наташей, местная интеллигенция – Натальей Петровной, а для тех, кто привык называть людей по фамилии, она была либо Груздович, либо Морозова. Но все отзывались о ней с одинаковым уважением. Избегал разговоров о ней разве что один Сергей Костянок, он ни разу не упомянул имени Натальи Петровны.
Лемяшевич знал причину его молчания – её открыл при их странном и неожиданном знакомстве Алексей. О любви Сергея рассказывали и другие; одни – с иронией, другие – жалея его и мягко осуждая Наталью Петровну.
Все это ещё сильнее разжигало любопытство Михаила Кирилловича, жадного до знакомств и встреч с новыми людьми. Но познакомиться с врачом все не случалось. В первый раз они встретились на крыльце сельсовета, и она в ответ на его приветствие молча кивнула головой. На следующий день, придумав себе головную боль, он пошел в больницу, но в приемной была очередь, ему стало неловко, что он, здоровый человек, из-за своей прихоти заставит какого-нибудь больного ждать, покуда он будет знакомиться. А потом она уехала на совещание. Вторая встреча была не совсем обычная и опять-таки не привела к знакомству. Лемяшевич ввел в обыкновение каждое утро ходить на речку купаться, не считаясь с погодой. Утро выдалось хмурое, ветреное, и вода уже была довольно холодная. Он знал, что на этом широком плесе обычно купаются женщины, но был уверен, что в такой ранний час сюда не явится ни одна живая душа. Он проплыл до другого берега, повернул обратно и… увидел её, Наталью Петровну, с дочкой. Они стояли рядом, с одинаковыми полотенцами на плечах, в одинаковых пестрых халатах, только у девочки была ещё надета тёплая кофточка поверх, а мать держала в руках небольшой чемоданчик.
– Вы захватили чужую территорию, молодой человек! – сказала она серьёзно, без улыбки.
Лемяшевич смутился и, не пытаясь оправдываться, пообещал:
– Я мигом очищу ее. Простите.
Они отошли в сторону, за кусты. Лемяшевич слышал, как девочка сказала:
– Это новый директор, мама.
Мать почему-то засмеялась, отвечая что-то дочери.
Он быстро выскочил из воды, схватил свою одежду и стремглав побежал по берегу к «мужскому пляжу», метрах в трехстах вверх по течению.
Одеваясь, он видел, как они делали гимнастику. Сама Наталья Петровна сделала несколько вольных движений, но девочка выполнила весь знакомый Лемяшевичу сложный комплекс.
Мать руководила ее зарядкой: смотрела на часы, когда та бегала, подсчитывала «раз-два», помогала, когда девочка делала наиболее трудные упражнения.
Потом они купались.
А Лемяшевич сидел на берегу, курил и, уже не видя их, не переставал думать о Наталье Петровне. Он ещё и не разглядел ее как следует, и ничем особенным она не привлекала его. Обыкновенная женщина, среднего роста, с тонкими чертами лица, с гладкими русыми волосами, просто причесанными и свернутыми на затылке в узел. Если что и останавливало внимание в ее внешности, так это фигура, по-девичьи стройная, молодая. Но о жизни этой женщины Михаил Кириллович слышал уже много.
…Работал до войны в Криницкой школе молодой учитель Иван Груздович. На летние каникулы сорокового года к нему приехала девушка, студентка третьего курса медицинского института. Груздович с гордостью представлял ее своим друзьям-педагогам:
– Моя невеста.
Она застенчиво опускала глаза, краснела до слез, робко пожимала руки людям, которые критически осматривали ее с головы до ног, чуть слышно шептала свое имя:
– Наташа.
Замужние учительницы и колхозницы осуждали ее:
– Бесстыдница. Ещё никакая не жена, а приехала, словно к мужу, и живет целое лето. А где-то и отец есть, и мать, и говорят, уважаемые люди, партийные работники… Наверное, и не знают ничего. Ох, молодежь пошла!
Но в один из последних дней каникул Груздович и Наташа появились в сельсовете. Председатель сельсовета Антон Ровнополец, который в то время был секретарем, и теперь помнит (Лемяшевичу рассказали и это), как бедняжка Наталья Петровна растерялась и не знала, на чью фамилию записаться, и записалась на обе – свою и мужа, и как потом ни у кого из молодоженов не нашлось трех рублей, чтоб оплатить пошлину.
На зимних каникулах Наташа уже была куда смелее. Чуть не каждый день приходила в учительскую, смеялась и шутила вместе со всеми, даже попросила у директора разрешения побывать на уроке мужа. Тогда же, зимой, отпраздновали и свадьбу: на квартире у Груздовича устроили вечеринку; собралась вся деревенская интеллигенция; было много водки и вина и мало закуски, о чем молодая хозяйка потом долго сокрушалась.
А через несколько месяцев студентка Морозова-Груздо-вич шла из Минска по могилевскому шоссе на восток вместе с тысячами таких же беженцев, как и она. Нещадно палило июньское солнце, то и дело приходилось кидаться с шоссе в истоптанную рожь, в кусты и, прижавшись к земле, слушать, как со страшным свистом проносятся над головой «мессершмитты», трещат пулеметы в вышине, кругом глухо рвутся бомбы. Она лежала, ощущая частые удары крови, толчки ребенка под сердцем, и думала о муже. Где он сейчас, в эти страшные дни, когда все вокруг горит и рушится? Что с ним?
О судьбе мужа она узнала только через два года, в конце сорок третьего, когда было освобождено Полесье и она могла написать в Криницы, районо и райком. Ей ответили из райкома: Иван Груздович, бывший учитель и командир подрывной группы партизанского отряда, погиб смертью героя весной сорок третьего года.
Вскоре после того она с двухлетней дочкой приехала в Криницы. При первой встрече почти никто не узнал в ней ту девочку, что когда-то, перед войной, прожила здесь месяца два летом, боясь показаться на люди, а зимнее пребывание её было слишком коротко. Однако почти в тот же день, когда заведующая райздравом привезла её на лошади в Криницы, весь сельсовет уже знал, что в больницу приехала докторша и что это жена учителя Груздовича, погибшего здесь, у них, в Борщовском лесу.
Уже одно то, что она, бросив работу на Урале, в районной больнице, приехала в самое трудное время сюда, на освобожденную территорию, в деревню, где работал её муж, вызвало симпатию и уважение к ней колхозниц, среди которых тоже немало было вдов и которые хорошо понимали женское горе и чрезвычайно высоко ценили верность в те многострадальные годы.
Но, конечно, не только это. Она приехала действительно в самое тяжелое время – зимой, сразу после освобождения. Половина деревни была сожжена, и в уцелевших хатах жило по две-три семьи, даже землянок ещё построить не успели. Через Криницы проходила линия вражеской обороны. Жителей деревни, не успевших уйти в лес, фашисты угнали в тыл. Правда, к счастью, почти все они были потом освобождены советскими солдатами и вернулись назад. Но деревня за это время была обобрана до нитки: голодные гитлеровцы разыскали почти все тайники со спрятанным хлебом, разрыли все картофельные ямы, съели все запасы, заготовленные людьми в тяжелых условиях оккупации, забрали все крестьянское добро. Деревня почти голодала, многие семьи жили только благодаря помощи государства.
Вдобавок ко всем бедам враг, в лютой злобе за свое поражение, отступая, заражал местность инфекционными болезнями.
Приглушённая вначале усилиями, фронтовых медиков эпидемия сыпняка вспыхнула снова среди зимы, когда фронт отдалился и район остался без квалифицированных врачей, без больниц (они везде были разрушены) и необходимых медикаментов. В это время и приехала в Криницы Наталья Петровна со своей маленькой дочкой.
Лемяшевичу рассказал о том, как она жила в это время, Данила Платонович. Старому учителю Наталья Петровна потом призналась, что по дороге сюда заезжала к родителям на Смоленщину и те очень уговаривали её оставить малышку у них, пока все устроится, наладится, дальше отойдет фронт. Отец её работал председателем райисполкома, и условия у него были получше, хотя по его району тоже прошел огонь войны. Но и родителям своим она не хотела доверить дочку. А вернее – сама не представляла себе жизни без нее. Она могла все перенести, все выдержать, любые трудности и любые мучения. Но одного она, безусловно, не пережила бы – смерти дочери, живой частицы человека, которого гак любила… И потому Наталья Петровна ни на один день не соглашалась её оставить.
Но в то же время она ехала в страшное и опасное место. Даже заведующая райздравом, которая, отчаявшись, молила бога, чтоб он послал ей хоть какого-нибудь инвалида-фельдшера для постоянной работы в Криницах, и которая полчаса подряд целовала Наталью Петровну от радости, когда узнала, что она настоящий врач с дипломом и приехала в такое время по собственному желанию, – даже эта женщина, увидев ребенка, стала отговаривать её и предложила остаться в райцентре или поехать в деревню побогаче.
– Кто сам не видел, тому трудно представить, как она работала в ту первую зиму, как ей тяжело было, – говорил Данила Платонович.
Лемяшевич мог представить, он партизанил и видел потом жизнь в освобожденных районах.
Пока сыпняк не распространился, надо было срочно изолировать всех больных и сделать в хатах дезинфекцию. Довоенное здание сгорело, и больницу устроили в доме предателя старосты. Само собой понятно, что ни кроватей, ни постельного белья не было. Больные лежали вповалку на застланной кое-какими простынями соломе, которую тоже нелегко было достать. Не хватало посуды для кухни, – в то время самый обыкновенный стакан был редкостью, а тарелка и чугун ценились дороже любых сокровищ. Понятно, что в такую больницу даже сознательные люди, понимающие опасность эпидемии, не желали отдавать своих заболевших близких, скрывали их дома. Врачу приходилось ходить по хатам, отыскивать и забирать их—часто со скандалом, прибегая к помощи председателя сельсовета. Нередко на голову Натальи Петровны обрушивались проклятия.
Одна женщина, когда забрали её сына, в отчаянии крикнула:
– Чтоб твое дитя завтра легло на его место!
Наталья Петровна в ужасе отшатнулась и нетвердым шагом вышла из хаты. Санитарки испугались за нее: она побледнела как мертвец, а потом весь день чувствовала себя больной.
Она работала с рассвета до поздней ночи. Помимо своих прямых обязанностей – принимать, осматривать, лечить больных, ей приходилось заниматься бесконечным количеством дел, какими, вероятно, никогда не занимался ни один врач. Кроме тифозных, немало было и других больных: инвалидов войны, искалеченных, простуженных, обмороженных (зима стояла суровая, а одежда у людей прохудилась). Этих больных она принимала в комнатке сельсовета, в другом конце деревни, а потом спешила в больницу к тифозным – и не только делала обход, а одновременно выполняла обязанности санитарки, сестры, повара. Бывало, когда кончалось топливо, она, собрав персонал больницы, шла вместе со всеми в лес и на саночках, а то и просто волоком доставляла дрова. Она следила, как работают бани, в которых производили дезинфекцию, и опять-таки не только следила, а работала там сама с санитарками, по большей части мобилизованными на это дело, так как добровольно почти никто не шел.
Под вечер она бежала, именно бежала, а не шла (она разучилась ходить обычным шагом) к больным в соседние деревни – в Выселки, в Задубье, в Хатки – и возвращалась оттуда всегда ночью. Сначала она ходила одна. А время было неспокойное: в бывшей фронтовой полосе, где недавно шли бои, развелось множество волков, и случалось, что они нападали на людей, кроме того, блуждали по лесу ещё и двуногие волки – полицейские и другие предатели. Разумеется, женщины, несмотря ни на какие обиды, не могли не оценить её подвига и скоро перестали пускать её одну: собиралась группа девушек и женщин помоложе и провожали Наталью Петровну до Криниц, до самого её дома.
Так она работала. Но все эти тяготы, весь этот нечеловеческий труд приносил бы ей только утешение в горе, если б сердце не точило другое мучительное чувство – постоянный страх за дочку, которую она бросала на чужие руки на весь день. А как она там, её Ленка? Здорова ли? Накормлена?
Она жила у одиноких стариков, набожных, но хитрых. К её приезду в Криницы это была единственная хата, большая и чистая, где жили одни только хозяева, и председатель сельсовета в довольно категорической форме предложил старикам взять докторшу на квартиру. Старики полюбили её и девочку, но это не мешало им запускать руку в её паёк или присваивать кувшинчик молока, который иной раз приносила какая-нибудь благодарная женщина для докторовой дочки, о чём Наталья Петровна обычно и не знала. Присматривать за ребенком она взяла девочку лет четырнадцати, сироту. Гальку. Наталья Петровна уходила из дому, когда Леночка была еще в постели, и возвращалась, когда дочка опять-таки давно спала. Днём она боялась наведываться к ней, только иногда забегала во двор, чтоб посмотреть через окно, как девочка играет в комнате.
Ночью, возвращаясь с работы, она заходила в баню, где хранилась смена одежды, мылась, переодевалась в чистое, продезинфицированное, и тогда шла домой. И прежде всего подходила к диванчику, где спала дочка. Щупала её лобик – не горячий ли? И, удостоверившись, что Ленка здорова, с нежностью целовала ее ручки, головку, личико. Самым большим для нее счастьем было вернуться, когда дочка ещё не спала. Леночка кидалась ей навстречу, ласкалась и спрашивала:
– Почему ты так долго не приходила, мамочка?
И все-таки, как ни остерегалась она, как ни просила быть поосторожнее Галину и стариков, уберечь девочку от болезни не удалось. И сама не убереглась. В доме заболели все сразу, чуть не в один день. Сама Наталья Петровна первая почувствовала себя плохо еще с утра: гудела голова, подкашивались ноги. Днём сестра и санитарка заметили, что она больна, и отвели её домой. А в хате уже лежала Галька, к вечеру подскочила температура у Лены. Наутро не встала старуха и сразу же попрекнула:
– Занесла ты нам заразу, докторка.
Горько было слышать Наталье Петровне этот попрек. Она промолчала и, не подавая виду, что сама еле держится на ногах, ухаживала за больными, управлялась по хозяйству, топила печь.
На другой день в Выселках случилось несчастье: подорвался на мине мальчик. Она побежала туда, за два километра, на месте оперировала его, спасла мальчику жизнь и, не окончив перевязки, сама потеряла сознание. Когда её привезли из Выселок, она уже не могла подняться на ноги.
Она лежала рядом с дочкой, и впервые у неё на душе было спокойно: Ленка болела легко и без умолку болтала с матерью о своих детских делах. И только одно волновало ее во время болезни, волновало и радовало: любовь криничан, которую она заслужила за короткое время своей работы. Одна за другой приходили женщины и приносили кто первое яичко, кто сухой липовый цвет – чаю заварить, или просто сердечное слово, чтоб подбодрить. Приходили и те, что ругались с ней, когда она забирала больных или заставляла нести всё добро в «вошебойку». А когда пришла женщина, которая крикнула: «Чтоб твоё дитё завтра легло…» – и с виноватым видом попросила прощения (сын её в это время уже поправился), Наталья Петровна заплакала. В тот же вечер с группой колхозниц пришла жена Данилы Платоновича и предложила ей перебраться к ним; это было общее решение, так как в доме старого учителя и условия лучше и уход будет настоящий. Наталья Петровна отказывалась, возражала, но женщины закутали ее и дочку в одеяла и на носилках перенесли к учителю.
