Текст книги "Криницы"
Автор книги: Иван Шамякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)
С такими чувствами и мыслями ходил Лемяшевич по городу. Обошел магазины, заглянул в облоно, в библиотеку. До отхода поезда оставалось ещё много времени, и он решил зайти в школу, где преподавал один его однокурсник.
Падал снег. Лемяшевич медленно шел по скользкому тротуару, осматривал новые дома, вглядывался в лица людей. Вдруг, обогнав его, резко, так что завизжали тормоза, остановилась «Победа». Из нее выглянул Бородка:
– Лемяшевич! Вы куда? Дружески-приветливый голос секретаря смутил Михаила Кирилловича.
– Да так… гуляю…
– Дожидаетесь поезда? Долго, ещё ждать. Садитесь, поедем вместе. До школы довезу, я к вам в МТС еду.
Предложение заманчивое – не надо будет думать, как добраться из райцентра, а ведь поезд приходит поздно вечером, когда надежды на случайную машину почти нет. Но слишком уж врасплох захватило его это неожиданное предложение, он колебался. «Человека этого невозможно понять».
– Да у меня вещи на вокзале…
Бородка хитро усмехнулся, должно быть все понял, – он любил удивлять людей.
– Захватим и вещи… Трудно ли…
Вещи – два пакета книг, которые Лемяшевич, чтобы не таскать, сдал в камеру хранения.
Когда он принес пакеты и бросил их в машину, Бородка сказал:
– Книги? – И после длинной паузы, когда уже отъехали от вокзала, спросил: – Пишете свою диссертацию?
– Нет, не пишу, но обдумываю… Собираю материал.
– Завидую я вам… Спокойная у вас работа… читай, пиши.
Лемяшевич не выдержал и засмеялся; его развеселило явное желание секретаря пожаловаться на свою судьбу.
– Не такая уж она спокойная.
Бородка повернулся – он сидел рядом с шофером, – подозрительно посмотрел на спутника – почему засмеялся? – сухо заключил:
– Конечно, спокойных работ не бывает… – Но сказал это с такой интонацией, которая заставляла мысленно продолжить: «Спокойных работ нет, но ваша – все-таки не то, что, например, моя».
Он молча достал папиросы, предложил Лемяшевичу, сам жадно затянулся и вперил задумчивый взгляд в снежную муть.
Снег густел. Он залеплял ветровое стекло машины. Прилежно и неустанно трудились «дворники», сметая снежные хлопья. Шофер убавил скорость и, наклонившись к баранке, зорко вглядывался в дорогу. Разнообразные по форме, большие и маленькие снежинки летели, кружились перед машиной, вихрились по сторонам. Причудливая и манящая красота была в этом их кружении и полете. Она зачаровывала, наполняла ощущением бесконечности движения, рождала спокойную торжественность в душе и в то же время какие-то смутные образы, мечты, как будто ты задремал и погрузился в другой, нереальный мир. Но и от этого Лемяшевичу было хорошо. На душе становилось легко-легко, забывались все неприятности, все житейские заботы. Не хотелось нарушать это торжественное настроение словами. Должно быть, то же чувствовал и Бородка. Они молча курили.
Еъехали в лес, и снежинки вдруг как бы замедлили свой стремительный бег. По обе стороны дороги высились старые сосны, ветви их нависали над шоссе. Звездочки снежинок разбивались о ветки, и вниз медленно сыпался редкий, легкий снежок. Сразу исчезло ощущение стремительности движения, но возникло новое чувство—восторга перед величием и красотой леса. Важно и торжественно кланялись машине редкие березы и дубы, на которых там и тут висели отягченные снегом коричневые листья. Сосны, похожие, как сёстры, стояли по обе стороны дороги сплошной стеной, величаво вздымая в белое небо свои снежные густые шапки. Казалось, что под этими соснами как-то особенно уютно и даже тепло. Нет, не казалось, а вспомнилось обоим бывшим партизанам, потому что когда-то такой же лес был для них и на деле самым желанным и надежным убежищем.
Артём Захарович открыл переднее окно, выбросил окурок, снежинки холодной струей ворвались в машину.
– Хороша будет завтра пороша, – заметил Лемяшевич, бросая и свой окурок.
Бородка быстро обернулся, в глазах его блеснули азартные огоньки.
– Вы охотник?
– Без стажа. Года два, как приобрел ружье. Не подстрелил ещё ни одного зайца, если по совести… На тетеревов осенью удачно ходил…
– Завтра суббота, да? Послушайте, давайте пойдем в воскресенье на зайцев. Чудесные места знаю.
– Я всегда готов, – согласился Лемяшевич. Шофёр с улыбкой покачал головой.
– В воскресенье совещание льноводов, Артем Захарович, Бородка хлопнул себя по лбу.
– Ах, черт возьми! Совсем забыл… И вот так каждый раз! Два года не могу вырваться. А я как раз охотник со стажем, с детства.
Он отвернулся, опять закурил и, не поворачивая головы, вглядываясь в дорогу, сказал:
– Вот… А вы говорите… Для вас это просто. Накупил книг – и читай… Вздумал на охоту пойти – пошёл… А у меня тысяча дел, и за все бьют. В голове не умещаются… Вы, конечно, уверены, что я это сделал нарочно? Признавайтесь, – он глянул на спутника через плечо.
Лемяшевич сказал откровенно:
– До заседания не думал, на заседании меня убедили…
– Убедили? – Бородка даже крякнул. – Кх-м… И вы радуетесь победе?
– Я не о себе думаю. Пятно легло на трех коммунистов и… на звание учителя… На звание! Помните, мы говорили с вами… А вообще мне обидно за своего партийного руководителя.
– Вы не ханжите, Лемяшевич. И не говорите громких фраз. Не люблю. Это – от желания поставить себя в более выгодное положение в споре с человеком, который не может, не имеет права, если хотите, доказывать свою правоту на таких же высоких нотах. Поставьте себя на мое место!
– А я вам скажу, что это не свидетельство силы – выставлять себя мучеником: «Я один всё делаю, и меня одного бьют».
Бородка резко повернулся, лег грудью на спинку, в глазах его блеснули знакомые искры гнева.
– Вы безжалостный человек, Лемяшевич… Но непроницательны, необъективны… Никогда в жизни я не жаловался, и никто, кроме вас, меня в этом ещё не попрекнул! Вы попали пальцем в небо… Я о другом хотел сказать… Те, кто вас переубедил… все их доказательства ни черта не стоят. Я тоже мог бы доказать, что это ерунда, что нельзя валить все в одну кучу, как это сделал уважаемый Петр Андреевич. Однако я отвечаю и за ваше имя, и за честь Полоза, и за все остальное в районе! Значит, косвенно – и за фельетон, за его появление. Косвенно… Но поверьте мне, как человек человеку, что я и в самом деле не помню содержания разговора с редактором. У меня и в мыслях никогда не было мстить вам. Я выше этого… Можете вы поверить?
– Хочу… Мне больше, чем кому другому, неприятна вся эта история. Но… не верить тому, что говорилось на заседании… Не могу!
Бородка отвернулся, поудобнее устроился на сиденье. И Лемяшевич видел, как наливалась густой кровью его шея… «Неужели гипертоник?» – подумал он, по-человечески жалея этого здорового на вид и сильного мужчину.
Больше они к этой теме не возвращались. Говорили о другом: об охоте, о колхозах, мимо которых проезжали.
В Криницах Бородка, миновав школу, подвез Лемяшевича к колхозной канцелярии, где как раз собрались Волотович, Полоз, колхозники.
Бородка тоже зашел в контору и задержался – он любил и умел поговорить с людьми. Лемяшевич с некоторой ревностью и неприязнью слушал его беседу с колхозниками. Многое ему не нравилось в поведении и манерах Бородки. Зачем он привез его, Лемяшевича, в контору, хотя мог высадить у школы? Михаил Кириллович не сразу догадался, что Бородка сделал это нарочно, чтобы показать свое беспристрастие. Не понравилось, как он спросил у колхозников:
– Ну, товарищи, хорошего мы вам председателя дали? Довольны? То-то… Райком вашему колхозу – все внимание… А остальное уже от вас зависит… У вас теперь есть все возможности через годок-другой догнать Орловского. Слышали про такой колхоз «Рассвет»? По двадцать рублей на трудодень выдает…
Лемяшевич видел, как иронически улыбнулся и покачал головой Волотович и переглянулся с Полозом. Бухгалтер не удержался – заметил:
– Через годок-другой?.. Такие чудеса только в сказках бывают…
– Ну, ты известный скептик, – безнадежно махнул рукой Бородка. – Вы со своим Мохначом… и за десять лет не могли бы…
– Мохнач не мой, а ваш, – уже раздраженно перебил Полоз. – Вы его нам рекомендовали…
Бородка знал, что этого ершистого Полоза только зацепи, так он все выложит, поэтому не стал ему отвечать, а обратился к колхозникам:
– За животноводство надо браться… Свиней выращивать… Это – верная прибыль… У нас есть все условия, а мы запустили этот участок.
Поговорив о том о сём, колхозники стали понемногу расходиться, полагая, что секретарю, верно, надо потолковать с руководителями колхоза, – не зря же он приехал! И вот тогда в контору вошла Аксинья Федосовна, раскрасневшаяся, решительная. Только с Бородкой поздоровалась за руку. Воло-тович взглянул на неё и укоризненно покачал головой. Он догадывался, зачем она пришла, и не ошибся.
– А я к тебе, Артём Захарыч, с жалобой, – сказала она, садясь к столу против секретаря.
– На кого?
– Да вот на них, на нового председателя и на бухгалтера – своячка моего. Звено мое решили закрыть…
– Как это закрыть?
– Да так… Не нравятся им мои рекорды. Говорят, на меня весь колхоз работает, а я сижу, как пани, и только славу пожинаю, в славе купаюсь…
– Погоди, Аксинья, – остановил её Андрей Полоз. – Ты только говори как есть, а насмешки разные оставь. Никто твоего звена не закрывает…
– Это как же не закрывает, когда земли решили не давать. Твое же предложение, своячок! – накинулась она на Полоза.
Волотович с облегчением вздохнул и поблагодарил в душе Полоза, принявшего весь огонь на себя.
– Моё! Я и сейчас говорю: хватит подносить тебе все готовенькое… Если уж рекорд, так давай настоящий…
– Готовенькое! Значит, это ты за меня сеешь, полешь, теребишь, треплешь… Это у меня оттого, что я сижу, как пани, руки такие? – Она сунула свои ладони в самое лицо Полозу, а потом сжала кулаки.
– Погодите, товарищи, – остановил их Бородка. – Объясните толком – в чём дело?
– Да дело ясное, товарищ Бородка. Вы и сами знаете. Создали звено и искусственно раздуваем его славу… Нянчимся, как с капризным ребёнком. В особые условия его поставили. Все лучшее – ему: неограниченное количество удобрений, лучшие лошади, машины… Лучшие люди…
– Нет, главное – земля, – не удержался и вступил в разговор Волотович.. – Спор начался из-за земли… Аксинья Федосовна требует самый лучший участок… И не хочет считаться с тем, что эти семь гектаров перерезают поле… Да и вообще не под лён эта земля предназначена… Огородная земля… А у нас льна – семьдесят гектаров… Массив… Из этого массива мы даем ей любой кусок.
– Ай-ай! Ну и спелись! Быстро! – насмешливо покачала головой Снегириха. – Скажите лучше: не нравится вам Аксинья Федосовна. Костянки больше по сердцу… Ну, известно, они культурные, у них полный дом интеллигентов, – она неприязненно глянула на Лемяшевича, который сидел поодаль и молча слушал.
«И беспокойная же баба!» – подумал он.
– Да при чем тут Костянки! – разозлился Полоз. – Аня работает не хуже тебя и не требует, чтоб её на руках носили.
– А меня кто носил? Ты? – Снегириха вскочила и стала наступать на Полоза.
– Успокойтесь, Аксинья Федосовна, – мягко остановил её Бородка.
Он сразу же понял, что тут происходит, но понял, как всегда, по-своему. Звено Аксиньи Федосовны – его инициатива. Он как только мог тянул его и всё время поддерживал. И вот теперь это его детище хотят уничтожить. Он знал, что, если не создавать этих особых условий, рекордного урожая Аксинье Федосовне не вырастить. И он был уверен, что Волотович делает это сознательно – нарочно уничтожает то, что создавал он, Бородка, чтоб «насолить» ему, доказать, что все его начинания, все рекорды ничего не стоят. В душе секретарь кипел так же, как и звеньевая, если не больше. Но присутствие Лемяшевича напоминало ему про бюро обкома, и он сдерживался.
– Товарищи, а вам не кажется, что вы ошибаетесь? – мирно спросил он, обращаясь, впрочем, к одному Волотовичу.
Тогда вмешался Лемяшевич.
– Вы не думайте, что это мнение только Волцтовича или Полоза. Об этом весь колхоз говорит.
Аксинья Федосовна не дала ему кончить, повернулась, окинула Лемяшевича пренебрежительным, каким-то даже брезгливым взглядом.
– А вы, директор, у себя в школе порядок наводите… Тут и без вас разберутся.
– Почему же, я хочу и здесь помочь. Я живу среди людей и слышу, о чем они толкуют…
– Костянки, скажите, а не люди!..
– Погодите, потом спорить будете, – поморщился Бородка и сжал ладонями виски. Но тут же страдальческое выражение лица сменил на озабоченно-деловое, официальное. Секретарь раскрыл блокнот и заговорил, словно читая по писаному: – Вы должны понять, что мы не можем отталкивать от себя передовиков. Это неправильная, нездоровая тенденция. Передовиков поддерживают везде, на любой шахте, любом заводе… Без поддержки невозможны были бы ни новые методы, ни изобретения… Никакие рекорды… Никакие новаторы… Создать передовикам надлежащие условия – святой долг руководителей.
– Нормальные условия – да. Но известно, что ни одному шахтеру не строят специальной шахты, а сталевару – печи, – заметил Лемяшевич.
– Не перехватывайте. Неужто больше пользы будет для колхоза, если Аксинья Федосовна обидится… бросит звено?.. Подумайте.
– И брошу! – подхватила звеньевая.
– Ну и бросай, – сердито брякнул счетами Полоз. – Если ты ради одной славы работаешь, а на колхоз тебе наплевать – бросай! Найдутся люди и кроме тебя!
– Товарищ Полоз! – укоризненно сказал Бородка.
– Тебе давно хочется, чтоб я ушла! Видно, я у тебя поперек дороги стою… Завидуешь?
Бородка понимал, что ему трудно спорить против таких действующих заодно противников, как Полоз, Волотович и Лемяшевич. Но и сдаться он не мог. Отступить хоть на шаг – значило потерять авторитет у этой женщины, которая так безгранично верит в его силу и власть. Чтоб прекратить спор, он солидно произнес:
– Вопрос принципиальный. Давайте перенесем на бюро, А пока подумаем, посоветуемся.
– Почему сразу на бюро? – возразил Волотович. – Разве это имеет значение для всего района? Не лучше ли сначала поговорить на колхозном собрании? Послушать, что скажут колхозники?
Бородке пришлось согласиться, хотя он чувствовал, что это для него ещё одно поражение. Два поражения в один день! Аксинья Федосовна все старалась заглянуть ему в глаза, но он отводил взгляд. Она вздохнула и попрощалась со всеми разом кивком головы и коротким «бывайте».
26
Лемяшевич так изучил десятый класс, что сразу чувствовал настроение ребят. А это чрезвычайно сложная и интересная штука – настроение коллектива. Особенно сложно оно в коллективе юношеском, где всегда налицо множество самых неожиданных оттенков – радости и взволнованности, веселья и грусти, тревоги и настороженности.
Он пришел на урок и сразу увидел: класс взволнован и даже возмущен. Случается, что класс прячет свое настроение, и тогда, как ни допытывайся, ничто не поможет узнать, в чем дело. Но на этот раз Лемяшевич почувствовал, что ребята сами хотят рассказать ему обо всем. И в самом деле – стоило ему в конце урока начать разговор на посторонние темы, как Левон Телуша тут же сообщил:
– Михаил Кириллович! Костянок двойку по физике получил.
Выпускники боролись за то, чтоб не иметь ни одной двойки, и естественно, что двойка в конце полугодия, когда подводятся итоги, взволновала класс. Но Лемяшевич видел, что дело не в этом или не только в этом. Класс считает, что двойка поставлена несправедливо, вот что главное! Правда, они не сказали об этом ни слова. Но то, как они переглянулись, то, что сообщил о двойке самый авторитетный из учеников, отличник, подтвердило его предположения.
Он поверил классу, поверил, что Орешкин по отношению к Алёше мог быть несправедлив, и в душе тоже возмутился. Но положение директора обязывало его, вопреки личным чувствам, встать на защиту преподавателя. Сделав вид, что он ничего не понял, Михаил Кириллович укоризненно покачал головой.
– Что ж это ты, Алёша! Конец полугодия! Надо немедленно исправить!
Он увидел, как ученики разочарованно опустили глаза и как покраснел Алёша, до тех пор смотревший на него ясным взглядом с чуть пренебрежительной усмешкой: «Что мне эта двойка, если она поставлена несправедливо!»
На перемене, в учительской, Лемяшевич спросил Ореш-кина:
– Что там у вас с Костянком?
– Двойка. – Виктор Павлович погладил сердце. – Двойка. Неприятно, но факт.
Данила Платонович поднял на лоб очки.
– По физике у Алеши двойка? Хм… – И больше ничего не сказал.
– Какая тема? – спросил Лемяшевич после паузы.
– Генератор переменного тока. – Завуч отвечал равнодушным тоном, давая понять, что он не придает происшествию никакого значения.
– Странно. Неделю назад он ремонтировал этот генератор…
– Видите, то – практика, в механизмах он разбирается, а здесь – теория… Учить надо! Посидеть! А?
– Практика! Теория! – возмущенно вмешался Адам Бутила. – Он во сто раз лучше вас знает генератор!
Орешкин вспылил.
– Михаил Кириллович!.. Я прошу меня оградить… Я не позволю, чтоб ставили под сомнение мою принципиальность!.. Я буду жаловаться. Ваш Костянок просто разленился, задрал нос… Он считает, что ему все можно…
Это был одновременно удар и по Лемяшевичу: вы, мол, попрекали меня поведением ученицы, в доме которой я живу, так вот вам – полюбуйтесь на ученика, с которым вы сидите за одним столом.
– Что ему можно? – вскочил Бушила, который раскусил этот хитрый выпад завуча.
Орешкин развел руками, обращаясь сразу ко всем преподавателям:
– Согласитесь, товарищи, что невозможно спорить, когда в дело вмешиваются родственные чувства.
Неизвестно, что ответил бы на это Бушила, если б его не остановил Данила Платонович.
– Адам! – сурово и властно прикрикнул он.
Бушила махнул рукой и отошел к окну, повернувшись ко всем спиной.
Завуч нервно заходил по комнате с обиженным и оскорбленным видом.
– Я не понимаю… Я не могу понять, что у нас происходит… Если мне не верят, пожалуйста, приходите на уроки, послушайте… Двери открыты…
– Бросьте, что это вы все такие нервные! – вдруг примирительно заговорила Приходченко. – Какие могут быть разговоры о том, что кто-то вам не верит! Виктор Павлович! Ведь вы же завуч школы. На вас лежит ответственность за успеваемость, за весь учебный процесс… Как мы можем вам не верить!
Она говорила совершенно серьёзно, а между тем явно издевалась над ним, и, вероятно, один Орешкин этого не заметил.
Лемяшевич молчал. После случая с фельетоном в коллективе установились хорошие, сердечные взаимоотношения, и ему очень не хотелось, чтоб они были нарушены и испорчены. Только оставшись с завучем вдвоем, он предложил или, вернее, мягко посоветовал:
– Вы спросите Костянка ещё раз, Виктор Павлович.
– Само собой разумеется, – мирно согласился тот. Возможно, что этим, как говорят дипломаты, инцидент был бы исчерпан: Орешкин отомстил Алёше за его подозрения и на большее, пожалуй, не решился бы, встретив такой протест преподавателей. Но Алёша, которого эта двойка мало тронула, но котбрый в то время мучился из-за того, что Рая не отвечает на его письма и по-прежнему упорно избегает встреч, написал ей последнее и самое решительное письмо. Там он, хотя и между прочим, однако вложив в это всю силу своей неприязни, дал завучу несколько метких характеристик. А Виктор Павлович весьма внимательно следил за своей ученицей, так внимательно, что не стеснялся подглядывать в щель, даже когда она раздевалась, укладываясь спать. И это письмо тоже попало к нему, как и некоторые другие. Два дня он себе места не находил от злости и раздражения, перечитывая снятую им копию. Он даже вознамерился было показать письмо Лемяшевичу, преподавателям. Пускай посмотрят на своего любимца, пускай увидят, на что он способен. Но отказался от этого намерения: нельзя себя выдавать! И он решил действовать по-прежнему.
В класс Виктор Павлович пришел возбуждённый, веселый, весь урок посвятил повторению пройденного, учеников вызывал с шуточками и даже, когда кто-нибудь отвечал слабо, не ругал и не сердился, а мягко укорял, посмеивался. Но, несмотря на такое его настроение, ученики сидели настороженные, недоверчивые. Он ходил по всему классу, держа правую руку под бортом пиджака и время от времени поправляя свой красивый галстук, завязанный умело и надежно. Вызывал он, как всегда, не заглядывая в журнал. Подходил к ученику и говорил:
– Ну, иди ты, Левон.
В середине урока он сел к столу, склонился над журналом.
– Ну, кто тут ещё у нас мастак? Давайте, не стесняйтесь, – и вел пальцем по списку. – Так… так… Костянок! Ага, у тебя двойка, – он сделал вид, будто забыл о ней, – Давай, давай… Твои защитники доказывали мне, что ты величайший знаток физики, Фарадей.
Алёша остановился на полдороге к доске, его передернуло от этих слов. Он некому не жаловался и никаких защитников не искал. Чего он цепляется!
«Если начнет придираться, не буду отвечать», – твердо решил он.
Он стоял у доски, высокий, чуть ниже преподавателя, в сапогах, в ватных замасленных штанах и в светлом коверкотовом пиджачке с короткими рукавами – пиджак Сергея. Его слегка потемневшие за осень и зиму волосы рассыпались и падали на лоб. Он откинул их энергичным движением головы и бодро взглянул на Раю. Она покраснела. А Виктор Павлович как бы нарочно испытывал ученика, долго не задавал вопроса и пристально оглядывал с головы до ног, так что Алёша тоже начал краснеть и волноваться. В классе водарилась напряженная тишина – стало слышно, как у простуженного Павла Воронца хрипит в груди.
Всем, кого он спрашивал сегодня, Орешкин давал задачи из раздела, который они только что проходили. Алёша также взял мел и тряпку, готовясь решать задачу. Но ему Виктор Павлович задал вопрос по теории. Алёша ответил. Второй вопрос – из предыдущего раздела: надо было написать сложную формулу. Алёша задумался – не повторял, подзабылось. Кто-то из товарищей зашептал, пытаясь подсказать.
Виктор Павлович строго посмотрел на класс. Куда девались его мягкость, веселье! Наконец Алёша все-таки вспомнил формулу. Тогда Виктор Павлович задал вопрос из раздела, который проходили в самом начале года. Класс зашевелился, зашуршали страницы учебников, – мало кто это помнил.
Алёша побледнел, из правой руки его на пол посыпались крошки мела.
– Ну-с, знаток физики, прошу… – цедил сквозь зубы Орешкин, опершись на подоконник закинутыми назад руками и приподнимаясь на носках. – Класс ждет!
Алёша молчал.
– Так… Не слишком красноречиво… Не слишком. А вот письма ты пишешь весьма красноречивые. Хе-хе. – Орешкин взглянул на класс, ожидая общего смеха, но лица учеников были точно каменные. – Там такое красноречие у тебя, что диву даешься, откуда только слова берутся. А?
Алёша бросил быстрый взгляд на Раю, но она не поднимала глаз от учебника и покусывала уголок платка. Тогда Алёша швырнул на пол мокрую тряпку и зашагал к двери.
И вдруг на весь класс зазвенел голос Кати:
– Какое вы имеете право! Мы протестуем! Как вам не стыдно читать чужие письма!
Ошеломленный поступком Алёши и ещё больше этим неожиданным выкриком, Орешкин на миг растерялся; побледнев, стоял у окна и хлопал глазами. Потом опомнился, с размаху ударил журналом по столу.
– Вот вы как! Сговорились сорвать урок? А? Так и запишем: Костянок и Гомонок сорвали урок!
Получилась тройная рифма, но заметил это один Володя Полоз и шепотом повторил соседу по парте.
Орешкин схватил журнал и выскочил из класса.
Минуту стояла тишина. Потом Левон Телуша привычным театральным жестом поднял руки.
– Все правильно, друзья мои, однако оправдания нам не будет: мы – ученики. Готовьтесь к неприятностям, – мрачно предупредил он.
Класс молчал, понимая всю серьёзность случившегося.
– А мне и не нужно никакого оправдания! – взволнованно крикнула Катя и вдруг накинулась на Раю: – А ты… вертихвостка несчастная! До каких пор будешь издеваться над человеком! Как тебе не стыдно показывать чужие письма? Кому ты их даешь!
Рая неожиданно встала, как будто перед ней была не одноклассница Катя, а грозная учительница: из-под опущенных красивых ресниц по бледным щекам покатились крупные слезы. Она еле прошептала:
– Я… я никому не давала писем…
Если б Рая стала оправдываться или возражать, Катя, наверно, наговорила бы ей ещё много чего, но эта детская иокорность её обезоружила. Ей вдруг стало жалко бывшую подругу, и она притихла.
В коридоре послышались торопливые шаги.
– Шш-шш! Директор!
Михаил Кириллович вошел нахмурившись. Внимательно оглядел и спросил строго, но с доверием, обращаясь к ученикам, как к коллективу совсем взрослых людей:
– Что случилось, товарищи? Класс молчал.
– Что у вас здесь произошло? – повторил он вопрос и сел, как бы давая понять, что намерен терпеливо дожидаться, пока они откровенно обо всем расскажут.
Тогда вскочила Катя и, заикаясь от волнения, рассказала все подряд, передала почти дословно, и то, что сказал Виктор Павлович, и свои слова. Помолчав, прибавила:
– Алёша не виноват. Нельзя издеваться над человеком! Если мы в самом деле сорвали урок, то виновата в этом я.
На заседании педсовета первым выступил Орешкин, – Я педагог либеральный, и, возможно, в этом моя слабость. А? Я всегда прощал детям их шалости. Но это не дети, и поступок их – не шалость. Нет. Это… – он поискал выражение. – Это… хулиганская выходка. Оскорбление преподавателя, класса. И мы не можем пройти мимо такого факта… Я не требую никакого особенного наказания. По линии комсомола, конечно, следует. Но я требую… я подчеркиваю – меня оскорбили, и потому я требую, чтоб и Костянок и Гомо-нок, – он недовольно фыркнул от этой рифмы, – чтоб они извинились… при всем классе…
– Вам хочется унизить их! – хмуро кинул Бушила.
– Молодежь надо воспитывать, товарищ Бушила! – решительно отпарировал Орешкин; вообще он держался, как никогда, твердо и уверенно. – А покуда унижен я, педагог, завуч школы…
Всегда спокойная и уравновешенная Ольга Калиновна неожиданно перебила его:
– Послушайте, товарищ педагог, давайте поговорим начистоту! Мы все тут взрослые.
– Пожалуйста, я кончил, – обиженно дернул плечом Орешкин.
Ольга Калиновна, маленькая, курносая, стала против него, и её большие круглые глаза сердито заблестели.
– Вы тут всё повторяете: молодежь надо воспитывать. Золотые слова! Но давайте разберемся, как воспитываете её вы, уважаемый товарищ педагог. Всем известно, что Алёша любит Раю, любит, как это свойственно юности, как все мы любили…
– И вы? – иронически сморщился Орешкин. Ольга Калиновна не растерялась.
– Разрешите вам сказать, что вы – хам. Но дело не в этом… Алёша любит Раю… А вы… что делаете вы? Вы стали на его пути, как… злой демон…
Орешкин всем телом повернулся к Лемяшевичу, развел руками.
– Михаил Кириллович, мы собрались на педсовет, а здесь… неведомо что…
– По-вашему, первое, святое чувство юноши и девушки, учеников десятого класса, это не предмет обсуждения на педсовете? Это не серьёзный разговор? Нет, не отвертитесь, выслушаете! – Ольгу Калиновну было не узнать, она шагнула к Орешкину и положила кулак на парту, за которой он сидел. – Не без вашего влияния Рая отвернулась от Алексея, оторвалась от школьного коллектива… Так вы ещё издеваетесь над парнем, стали придираться к нему, ставить двойки… За что? Это педагогично, по-вашему? Товарищ завуч!
– Да, я завуч! И я не позволю! – крикнул Орешкин, стукнув ладонью по парте (заседание шло в классе).
– Вы не кричите, и стучать не надо! – спокойно заметил ему Данила Платонович. – Перед вами не ученики, а ваши коллеги…
Тогда Орешкин вдруг воззвал к его авторитету уже совсем другим, обиженным голосом:
– Данила Платонович, но ведь это же абсурд! Неужели я не имею права выбрать себе квартиру?
– С вами не о квартире разговор… Живите где хотите… Но какое влияние вы оказываете на ученицу, в доме которой вы живете? Ольга Калиновна права… Извините, Ольга Калиновна…
– Пожалуйста, Данила Платонович, говорите, я потом… доскажу.
Лемяшевич был доволен таким ходом заседания, рад был, что не только он, а ещё несколько человек скажут сегодня Орешкину правду в глаза. И потому не останавливал товарищей, даже когда они начинали говорить вместе, зная, что строго официальный порядок сковывает людей, мешает откровенному разговору. Он только изредка постукивал карандашом по столу. Помимо всего, его внимание все время привлекала Ядвига Казимировна. Она сидела на задней парте и то краснела так, что казалось – кровь брызнет из её щек, то вдруг бледнела. Несколько раз она порывалась что-то сказать, но видно было – тут же отказывалась от своего намерения, робела.
«Что с ней? Чем она так взволнована?» – пытался угадать Михаил Кириллович.
Все внимательно слушали Данилу Платоновича, который говорил тихо, спокойно:
– Наконец, мы и в самом деле имеем право спросить у вас – какое влияние вы оказываете на Раю, чему вы её учите? Музыке? Но ведь вы сами ничего в ней не смыслите. Вы делаете вид, что вы единственный здесь знаток музыки, и пускаете пыль в глаза простым людям. А на деле вы выучили десяток популярных песен, десяток простых пьес – и все… Вы даже ноты толком читать не умеете…
Орешкин пробовал возражать, возмущаться, но Данила Платонович властным движением руки остановил его:
– Подождите, мы вас слушали.
Тогда Орешкин пренебрежительно хмыкнул и принял равнодушный вид: «Говорите что хотите, все вы заодно, все защищаете Костянка, а я поговорю в другом месте». Но деланного спокойствия ненадолго хватило.
– Вы выдаете себя за единственного подлинно интеллигентного человека, многих убедили в этом и… читаете чужие письма…
– Кстати, простите, Данила Платонович, – перебил его Лемяшевич, – я хочу спросить у Виктора Павловича… чтоб все было ясно… Где вы взяли эти письма? Как они к вам попали?
– Какие письма? – вскинулся Орешкин.
– Которыми вы попрекали Костянка. Говорили, что они очень красноречивы и так далее.
Орешкин смешался.
– Я? Я не читал писем… Я просто знал…
Но в этот момент раздался испуганный голос Ядвиги Казимировны:
– Я!..
Все оглянулись. Она сидела бледная, осунувшаяся, задыхаясь, будто в комнате не хватало воздуха, и по-детски прижимала ладони к груди.
– Я читала… Рая мне показывала… Я рассказала Виктору Павловичу… Я…
Ей, конечно, поверили, не обратив внимания на её чрезмерную взволнованность. У всех словно гора свалилась с плеч, как будто в мрак, где они бродили, заглянул луч солнца. До сих пор преподаватели чувствовали себя неловко, у всех вертелась одна и та же мысль, которую никто из них даже высказать не решался: неужели Орешкин в таких отношениях с ученицей, что она сама показала ему письма? Никому на ум не могло прийти, что завуч их попросту украл.
Теперь становилось все понятно. Верно, разговор пошел бы совсем иначе, но вдруг почему-то взбунтовался сам Орешкин. Вскочил, замахал руками, закричал:
– Это что, допрос? А? Суд? Во что вы превратили заседание педсовета, товарищ директор? Я буду жаловаться! Вы пользуетесь случаем, чтобы мне отомстить… Я завуч школы. Вы подорвали мой авторитет!
