Текст книги "Криницы"

Автор книги: Иван Шамякин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

12

Утро первого сентября выдалось хмурое и холодное, ночью шёл дождь. Однако это не испортило общего радостного, праздничного настроения. Как всегда в этот день, и школьники и учителя явились задолго до начала занятий, и свежеотремонтированные гулкие классы и коридоры школы наполнились звонкими детскими голосами, смехом, топотом ног.

Оживлённо было и в учительской. Слегка взволнованные, приветливые преподаватели шутками встречали каждого своего коллегу. И каждый, входя, считал своим долгом поздороваться со всеми за руку, хотя только накануне все встречались на заседании педсовета, а некоторые даже и поспорили там. Но сейчас никто не высказывал неудовольствия по поводу расписания, «окон», никто не нервничал по поводу двоек и других неприятностей. И все они нравились Лемяшевичу в этом новом для него, а в действительности – истинном своем качестве. Он с интересом присматривался к каждому из учителей, даже к Адаму Бушиле, с которым трижды на день встречался за столом.

Раскрасневшаяся, как бы чем-то взбудораженная, сидела на новом диване против открытого окна Марина Остаповна; непрерывно дрожали от смеха ее полные щёки, на них то исчезали, то снова появлялись задорные ямочки. Одетая в новое синее платье из шерстяной ткани, она выглядела очень красивой, красивее всех. Лемяшевич поймал себя на том, что невольно любуется ею. Он заставлял себя неприязненно думать о ней и такого же неприязненного отношения ждал от нее. На педсовете он снял Марину Остаповну с руководства десятым классом, хотя она вела его в прошлом году, и назначил классным руководителем Данилу Платоновича. Марина Остаповна не потребовала объяснений, слова не сказала, точно ждала этого. А сейчас она приветливо смотрела на директора, на Данилу Платоновича и больше всех смеялась и шутила. «Актриса», – подумал Лемяшевич, не веря в её искренность.

Орешкин сделал ей комплимент:

– Вы все хорошеете, Марина Остаповна!

– А вы лысеете, Виктор Павлович, – ответила она под общий смех.

Завуч, как никто, удивил Лемяшевича своим видом и поведением. Ежедневно на протяжении месяца Лемяшевич видел его в каких-то необыкновенных пестрых одеждах: белые или клетчатые штаны, куртки с «молниями», то зеленая, то соломенная шляпа. И походка какая-то развинченная, ленивая. И вдруг он явился на занятия в простом, новом, тщательно отутюженном костюме, в кепке, без трости, оживленный к подтянутый, как исправный офицер. Он один был деятелен: заглядывал в расписание, напоминал, кому в какой класс идти, выходил в коридор успокаивать ребят. Возвращался и опять отпускал какой-нибудь комплимент женщинам.

– И все-таки не могу не отметить, что в нашем коллективе самые красивые женщины. Букет! А? – И поглаживал сердце.

– Ничего удивительного! У нас же и директор и завуч холостые, – с серьёзным видом, однако не без иронии отвечала Ольга Калиновна, поливая цветы. Девушка эта, низенькая и некрасивая, держалась в учительской как заботливая хозяйка.

Данила Платонович сидел на табуретке, облокотившись на длинный стол, стоявший посреди комнаты. Он случайно сел здесь, а казалось, что так и следует, чтобы старейший наставник, ветеран, в эти торжественные минуты сидел в центре.

Участие Данилы Платоновича в разговоре ограничивалось скупыми замечаниями, он как бы берег силы для урока. Для него не составляло тайны, почему все так возбуждены и шумливы. Люди волновались, правда, одни больше, другие меньше, в зависимости от их стажа, да и сам он, хотя работает уже полвека, тоже немного волновался. А больше всех, конечно, волновалась эта молоденькая, совсем еще ребенок, Ядвига Казимировна: ей через несколько минут предстоит дать первый в жизни самостоятельный урок. И потому она больше и громче всех смеялась, от любой мелочи, но смех ее был неестественный, нервный.

Молча и неподвижно в углу, как чужие и лишние в этом коллективе, сидели муж и жена Ковальчуки. Правда, лицо у Павла Павловича несколько раз расплывалось в улыбке – Лемяшевич наблюдал за ними и видел это, – но Майя Любомировна с укором взглядывала на мужа, и он сдерживал смех. Они переговаривались между собой, но только о деле, просматривая планы уроков. И – удивительная вещь – самые острые на язык ни словом не задели их.

«Вот кому в первую очередь надо заглянуть в душу – Павлу Павловичу этому, – думал Лемяшевич. – Только как подступиться, как ключик подобрать? А надо обязательно!»

– Что это Морозовой сегодня нет, – сказала Приходченко.

– Да, всегда первого сентября приходила. Что это с ней?

– Занята, – коротко ответил Данила Платонович.

За дверями шумели ребята.

– Подглядывают в замочную скважину, – засмеялась Ольга Калиновна, поправляя развешанные на стене снопики ржи, ячменя, проса, клевера.

– А это очень соблазнительно и интересно – подглядеть, чем занимаются учителя, – сказал Бушила. – Я сам любил это делать. А снопам твоим довольно уютно здесь, Ольга…

– В сельской школе в первую очередь должен быть биологический кабинет. А вы не подумали об этом, Михаил Кириллович…

Внезапно с грохотом отворилась дверь, и в учительскую пулей влетел ученик. Он едва удержался на ногах и остановился возле Данилы Платоновича. Ядя прыснула, но, заметив серьёзные лица остальных преподавателей, прикрылась косынкой. Смущенный и испуганный мальчуган, ученик пятого класса, не дожидаясь допроса, притворно всхлипывая и не поднимая головы, оправдывался:

– Меня п-пихну-у-ли…

– Ах, бедняжка, его пихнули! – зло, с издевкой и в то же время как бы радуясь, что нашел себе жертву, пропел Орешкин и строго закричал – Тебя толкнули, потому что ты подсматривал в щель.

– И другие подсматривали.

– Ты о себе говори… О себе! Ты и в прошлом году хулиганил.

– Я ничего не делал. – Мальчик утер рукавом нос.

– Иди… и больше не подглядывай, – вмешался Лемяшевич, которому не понравился тон завуча.

Орешкин вышел следом за учеником, должно быть, чтобы продолжить расправу.

– Я б таких выгоняла из школы, – бросила Майя Любомировна.

– За что? – удивленно, даже с возмущением спросила Ольга Калиновна. – Ваня – хороший ученик. Поэт. Стихи пишет… Непоседа. Ну и что ж? Мы сами были такими… И сразу кричать – хулиганишь. Нельзя так!

– Детей надо любить, – серьёзно сказала Марина Остаповна.

Ковальчук многозначительно хихикнула, и Лемяшевич удивился, увидев, как Марина Остаповна, эта женщина, которую, казалось, никогда и ничем смутить нельзя, вдруг вся вспыхнула, лицо её передернулось и сразу подурнело.

В этот момент за дверями снова послышался тонкий, язвительный голос Орешкина:

– Иди, иди, голубок! Герой! Рыцарь без страха и упрека! Там ты был смелее! А?

Дверь отворилась, и через порог нерешительно и тяжело перешагнул Алёша Костянок, бледный, с дрожащим подбородком. Он взглянул на директора и потупился.

Лемяшевич почувствовал, что сам краснеет. Настороженно поднялся Бушила, повернулся к двери Данила Платонович.

– Пожалуйста, полюбуйтесь на этого героя, учинившего в классе Мамаево побоище! А? Как вам нравится? – торжествующе и злорадно говорил Орешкин. – Застегни ворот.

Алёша стал застегивать воротник помятой рубашки и никак не мог найти пуговицу: пальцы у него дрожали.

Лемяшевич заметил, как неловко почувствовали себя все преподаватели, как они отводят глаза, точно им всем стыдно.

– Алёша? – коротко спросил Данила Платонович. Алёша поднял голову, дернулся к нему.

– Данила Платонович! Хлопцы хотели меня качать… И всё.

Он сказал это «и всё» с такой искренностью, что всем сразу стало легче. Данила Платонович подошел, ласково взял юношу за плечи, повернул к двери.

– Иди на урок, Алёша.

А сам, сердито засопев, начал перекладывать на столе тетрадки, как бы разыскивая что-то очень важное и срочно ему необходимое. Адам Бушила, сжав кулаки, угрожающе шагнул к Орешкину.

– Ты – педагог!.. Надо знать меру!

– Какую меру? По-вашему, пускай на головах ходят? Пускай ломают, бьют? Так-то мы укрепляем дисциплину! А? Вы сами её нарушаете! Вы заступаетесь за свояка! Товарищ директор! Я прошу меня поддержать… Это старая история!

– Спокойно, товарищи.

Лемяшевич, так же как и Бушила, был возмущен бестактным поступком завуча, но выказать своё возмущение не мог. Что надо сделать, сказать, чтоб правильно разрешить вопрос, как подобает директору?

Данила Платонович повернулся к Орешкину, внимательно разглядывая его, тихо просил:

– Зачем вы испортили нам настроение?

– Я? – смешался завуч. – Кому? Почему я?

– Мне… Всем нам… Костянку… Классу… В такой день! Алёша – не ребенок. Алёша – взрослый человек… Поймите это!

– Взрослых тоже приучают к дисциплине, – дерзко и самоуверенно ответил Орешкин.

Данила Платонович вздохнул и отвернулся. Бушила демонстративно вышел, хлопнув дверью.

Пора было давать звонок, и Ольга Калиновна, взяв со стола колокольчик, громко зазвонила почти над самым ухом завуча; она знала, что Виктор Павлович терпеть не мог, когда звонили в учительской.

В десятом классе шумели и баловались так же, как в пятом. В первый день занятий десятиклассники чувствовали себя такими же детьми, как и все остальные. Никто ничем не был озабочен в это утро: ни плохой отметкой, ни нерешенной задачей или невыполненным упражнением.

Володя Полоз, сын колхозного бухгалтера, взобрался на стул и старался перекричать всех:

– Хлопцы, сенсация! Павлик написал стихи! Пусть прочитает!

– Свои прочти!

– О! Я от этой болезни уже вылечился.

– Володя у шептухи Гарпины лечился. Она его заговаривала.

– Не болтай и не остри! Павлик, прочитай стихи «Первое сентября».

– Пошел к черту, болтун!

В класс вошла Рая. Зашумели девушки. – Девочки! Райка в Москву ездила!

– За песнями? – насмешливо крикнул кто-то из парней.

– Еще б ей не ездить! У нее тысячи на книжке!

И хотя в этом девичьем голосе не было зависти или недоброжелательства, Рая поспешила скорее сесть за парту, затеряться среди одноклассниц.

Один только человек занимался серьёзным делом—Левон Телуша, самый взрослый на вид, рыжеватый парень, круглый отличник, верный кандидат на золотую медаль. Он сидел на задней парте и читал свежий номер «Огонька». Однако когда в класс вошел Алёша Костянок и, встреченный шумом, несколько растерянно остановился у двери, Левон первый предложил:

– Хлопцы! Качнем Алешу! Он у нас герой!

Мужская половина класса вскочила, как по команде, кинулась к Алёше, и первым из них – Володя; девочки шарахались в стороны, к стенкам, очищая дорогу. Алёшу силком вытащили на середину класса и подкинули так, что он даже головой о потолок стукнулся. Он стал довольно энергично отбиваться, но ребята не выпускали его из рук и все подбрасывали, – молодежь не знает меры. И вдруг кто-то крикнул:

– Орешка!

Все мгновенно разбежались, а Алёша остался один посреди класса.

– А? Мамаево побоище! Пыли сколько, пыли! Стыдитесь! Десятиклассники! А? Это ты силу меряешь? Один против всего класса? – глядя на Алешу, повысил голос Виктор Павлович. – Силушка играет – на ринг, на ринг, в боксёры! А сейчас – в учительскую! Пускай с тобой там поговорят! Пускай посмотрят, какой ты герой!

– Я не пойду, – сказал Алёша.

– Что?

– Алёша! – с отчаянием и мольбой прошептала Катят Гомонок, которая работала с ним на комбайне.

И он пошёл…

Он вернулся неожиданно быстро, в классе никто даже не успел высказать своего мнения о случившемся.

Опустив голову, ни на кого не глядя, он прошел к задней парте, сел на свое место и закрыл лицо руками. Класс виновато молчал: все почему-то решили, что Алёша плачет. Наконец Левон, который чувствовал себя главным виновником и потерял всю свою солидность и спокойствие, тихо спросил, робко коснувшись его плеча:

– Ну что?

Алёша опустил руки. Глаза у него были сухие и лицо такое же, как всегда.

– Ничего, – хмуро ответил он и больше не сказал ни слова, сколько его ни расспрашивали.

Володя снова овладел всеобщим вниманием и нарочно громко, не стесняясь, высказывал свое возмущение завучем: – Формалист он и вообще… – Если б речь шла не о преподавателе, Володя, вероятно, в довольно крепких выражениях расшифровал бы это «вообще». – Мы не маленькие, не ребятишки из пятого класса! И надо это ему дать понять!

Петро Хмыз заметил:

– Ты, Володя, точь-в-точь пьяный заяц.

Володя обиделся, и, если б не звонок, дело, наверное, не кончилось бы миром.

За всем этим забыли, что первый урок – история – директора, которого ждали с любопытством и нетерпением, как всегда ждут нового учителя.

Лемяшевич весело поздоровался, представился, шутливо ответил на несколько касавшихся его особы вопросов. Всё, казалось, шло как положено. Но он сразу же, как только вошёл в класс, почувствовал некоторую настороженность и сдержанность учеников, особенно мальчиков: они сидели, не по годам серьёзные, даже суровые, улыбались скупо, только для приличия, и как будто избегали смотреть директору в глаза. Михаил Кириллович догадался, в чем тут причина, но не знал, как себя вести, чтобы выразить свое отношение и в то же время не уронить авторитет завуча. Он стал расспрашивать, как они отдыхали, что делали летом, думая таким образом подвести разговор к Алешиной работе и похвалить его. Мелькнула даже мысль объявить благодарность Алёше от педсовета. Но его предупредил Володя Полоз (Лемяшевич уже знал его) – он поднял руку. Получив разрешение, Володя вскочил и, волнуясь, заговорил:

– Михаил Кириллович… Я хочу сказать… Я от всех, – он оглянулся назад, где сидели Костянок, Телуша, Хмыз, – весь класс подтвердит, что Алёша не виноват. Уж если кого…. если кто виноват, то мы все, и я первый… Мы просто качали его за его работу.

Лемяшевич, тронутый такой солидарностью, постучал карандашом по столу, чтобы успокоить класс, и сказал, обращаясь к ним, как к взрослым:

– Товарищи! Кто же обвиняет Костянка? Никто. Произошло недоразумение… А работал Алёша действительно геройски!.. Нам, людям земли, детям колхозников, следует поблагодарить Алешу за его труд.

И – удивительный, невиданный на уроке случай – ученики захлопали, отчаянно смутив этим Алёшу, на долю которого и так уже выпало слишком много переживаний.

Михаил Кириллович прибавил – и теперь он уже обращался к детям:

– Но зачем качать в классе? На улице – вон какой простор.

И сразу же все лица, кроме Алёшиного, стали приветливыми, дружелюбными.

Перед последним уроком в школу приехал Бородка. В учительской все растерялись, когда он вошел, даже Лемяшевич почувствовал себя неловко. Правда, Бородка со свойственным ему умение быстро втянул всех в общий разговор, как будто шутливый, но по существу совершенно серьёзный, – об общественной работе учителя. Однако Лемяшевич заметил, что к нему секретарь обращается намеренно официально, сухо и даже неприязненно, как бы желая дать понять коллективу, что новый директор не пользуется благосклонностью райкома. И первым раскусил это Орешкин, он даже весь засиял. К Приходченко Бородка обращался на «ты», как к близкому человеку:

– Ты, Марина, не спорь. Сколько ты сама прочитала лекций?

Лемяшевичу он сказал:

– Соберите учеников после занятий. Старшие классы.

– Зачем?

– Представьте себе, товарищ Лемяшевич, что секретарь райкома хочет поговорить с вашими учениками. Разрешаете?

Погода разгулялась, и учеников собрали на школьном дворе, на площадке.

Бородка говорил о роли труда в воспитании человека нового общества. Говорил он просто и интересно. Слушали его внимательно и ученики и преподаватели; даже колхозницы, направлявшиеся с поля домой обедать, остановились у забора, да так и простояли до конца речи.

Секретарь высмеивал тех школьников, которые, окончив «с горем пополам семь классов», записываются в «интеллигенты» и считают ниже своего достоинства работать в колхозе.

Потом он говорил о политехническом обучении, и, хотя, как заметил Лемяшевич, несколько упрощал вопрос, окончательные выводы у него были правильные, ясные.

– Все возможности для политехнизации у вас, в вашей школе, есть: хороший пришкольный участок, а главное – МТС под боком, любые сельскохозяйственные машины… И, наконец, перед вами отличный пример, который показывает, какую пользу может принести освоение машины и добросовестный труд на ней… Пользу и народу, и обществу, и тому, кто за это взялся… Вы знаете, что я имею в виду. Работу на комбайне ученика вашей школы Алексея Костянка… – И Бородка позвал: – Товарищ Костянок!

Еще раз до смерти сконфуженного Алёшу товарищи вытолкнули из задних рядов. Если б он знал, что речь снова будет о нем, он ни за что не остался бы на этом собрании.

– Подойди, пожалуйста, поближе, – пригласил его секретарь.

Алёша несмело подошел.

– Товарищи! Райком и райисполком приняли решение: Алексея Степановича Костянка за его героический труд в МТС, на комбайне, премировать ценными подарками: часами и велосипедом. Разрешите мне вручить ему эти подарки.

Секретарь райкома достал из кармана небольшую коробку и под бурные овации протянул Алеше. Тот неловко зажал ее в правой руке. Бородка, взяв обе его руки, переложил коробочку в левую, а правую крепко пожал. Тут шофер принес разобранный, упакованный в бумагу велосипед.

– Ну, ты – механик, соберешь сам… – сказал Бородка Алеше.

Секретарь, видимо, собирался прибавить еще несколько слов, обращенных ко всем, но школьники сорвались с места, окружили Алёшу, чтобы рассмотреть подарки, ближайшие друзья уже начали распаковывать велосипед, чтоб тут же собрать его и испытать коллективно.

13

Спустя несколько дней на бюро райкома, с некоторым опозданием, утверждали новых директоров школ. По сути, новым был один Лемяшевич, все остальные утверждались в связи с переводом из одной школы в другую. Директорам пришлось долго дожидаться: на заседании, тянувшемся уже часа три, обсуждался главный вопрос повестки – выполнение плана хлебозаготовок. Из кабинета первого секретаря вылетали один за другим красные и взмокшие от пота председатели отстающих колхозов. В приемной каждый из них с облегчением вздыхал, жадно закуривал и с веселой иронией обводил взглядом ожидавших: «Достанется и вам, погодите, придет ваш черед!»

– Да-а… Сам дает сегодня «прикурить»… Гремит! – сказал один председатель с каким-то своеобразным восхищением.

Лемяшевича неприятно задело это «сам».

Он знал, что утверждение – недолгая и по сути формальная процедура, Однако почему-то волновался, как бы в предчувствии неприятностей. Слушая разговоры других директоров, он впервые подумал, что его вмешательство в личные дела Бородки и в самом деле, может быть, мелко и неуместно. Но ведь дело не только в отношениях Бородки с Приход-ченко. Есть много и другого, против чего не может не восставать его совесть коммуниста, в том числе и вот это «сам». Кто дал Бородке такие права, такую власть? Почему он все решает один? Почему его больше боятся, чем уважают?..

Всех остальных директоров (их было четверо) утвердили в течение каких-нибудь десяти минут, и они вышли из кабинета все вместе. Лемяшевич остался один, чувствуя, что волнуется все больше и больше. Бородка встал (до сих пор он сидел), приветливо кивнул ему головой и обратился к членам бюро ровным, безразличным и чуть усталым голосом:

– Товарищи, есть такая думка… Товарищ Лемяшевич молодой, энергичный работник, человек образованный… Хорошо зарекомендовал себя во время ремонта и оборудования школы. Словом, его организаторские способности райком уже оценил… Добавлю: человек принципиальный, настойчивый, коммунист с десятилетним стажем. А мы все знаем положение нашей Липняковской школы… Школа отдалённая, за рекой, растущая десятилетка, в этом году имеет уже девять классов. Школьного здания нет, занимаются в четырех хатах… Но будем строить. А хорошего директора никак не подберем… Туда нужен именно такой руководитель, такой вот энергичный молодой организатор. И потому есть мысль… я согласовал с облоно… перевести товарища Лемяшевича из Криниц в Липняки. Лемяшевич должен принять это как боевое задание райкома. Человек он холостой, семьей не обремененный, вольный казак, как говорится, и никаких объективных причин, – Бородка развел руками, – не вижу…

Лемяшевич, выслушав эту речь, вдруг почувствовал, что от волнения его не осталось и следа, наоборот, стало спокойно и даже весело.

– А в Криницы кого? – спросил прокурор Клевков, молодой, беспокойный человек, который давно нетерпеливо поглядывал на часы, вызвав уже однажды ироническое замечание Бородки: «А прокурор все торопится».

– В Криницы – Тихончука, из Дятловской семилетки.

– Тихончука? – переспросил Волотович. – М-да-а… – И полез в карман за очками.

Бородка постучал карандашом по настольному стеклу.

– Наш заведующий районо, – он кивнул в сторону Павла Васильевича, – не поддерживает этого перемещения… Но прошу учесть: в Липняках нам нужен не только хороший директор, нам нужен человек, которого мы могли бы сделать секретарем парторганизации, который наладил бы там всю политико-массовую работу. Известно, какое там положение…

Волотович, надев очки, повернулся, с улыбкой посмотрел на Лемяшевича и перебил Бородку:

– А как сам Лемяшевич на это смотрит? Дайте ему слово.

– Я поехал сюда на работу по собственному желанию. Сам выбрал школу. И никуда не намерен переводиться. Не понимаю, кому понадобился мой перевод… Я благодарю на добром слове, но товарищ Бородка явно преувеличивает мои организаторские способности.

– Воля партии – закон для коммуниста, и кому-кому, а вам бы это следовало знать! – сказал Бородка.

Лемяшевичу сразу припомнилось услышанное в приемной словечко «сам», и он не стерпел – хотя, идя на бюро, твердо решил держать себя в руках, – ответил Бородке:

– Смело вы отождествляете свою личную волю с волей партии!

Бородка и бровью не повел, словно не слышал.

– Мнение членов бюро?

– Я не вижу логики в таком перемещении, – сказал редактор Жданко, пожимая плечами.

– Я вам сказал, в чем логика! Какая еще нужна логика, кроме той, которая направлена на пользу дела! – раздраженно ответил Бородка, зная, что только так можно переубедить редактора, человека неискушенного и слабохарактерного.

– Думаю, Артем Захарович, не стоит нам это затевать, – деликатно, но твердо сказал Волотович. – В самом деле – зачем? Убейте меня – не пойму. А что мы скажем Боровому, который сам просится в Липняки? Куда его денем? Что же касается Тихончука – это не директор десятилетки. Рохля, трус…

«А Бородке такой и нужен, чтоб не мешал», – подумал Лемяшевич, но заставил себя помолчать, пока шел разговор между членами бюро.

– Один просится туда, другой – сюда, а нам непременно надо сделать наоборот, – сказал прокурор, поглядывая на часы и зевая.

– Вам, товарищ Клевков, очень спать хочется? – саркастически спросил Бородка и резко добавил: – Если где что и делается наоборот, так это у вас в райпрокуратуре. Я предупреждаю: вопрос согласован в областных инстанциях… И дискутировать, думаю, не о чем. Голосую. Кто – за?

– За что «за»? – спросил Жданко.

– За перевод Лемяшевича в Липняки!

Бородка сам поднял руку и ждал, внимательно следя за каждым из членов бюро, – во взгляде его были и нетерпение, и приказ, и затаенный гнев. Ни одна рука больше не поднялась. Члены бюро не смотрели на него. Они сидели, опустив головы, как будто им было стыдно, и занимались кто чем. Второй секретарь Птушкин, на которого особенно пристально смотрел Бородка, быстро расписывался на чистом листке бумаги, тайком поглядывая на других – голосует ли еще кто? Редактор щёлкал замком своей красивой зеленой папки. Волотович, протирая очки, укоризненно качал толовой. И только Клевков, демонстративно взглянув на часы, сказал:

– Я голосую против.

После его слов Бородка сразу опустил руку и спрятал ее под стол.

– Так, – внешне спокойно сказал он и повернулся к Лемяшевичу – Можете идти… и работайте покуда…

Лемяшевич встал, направился к двери, но на пороге остановился и, улыбаясь, спросил:

– Почему «покуда»?

Бородка не ответил, он стоял и торопливо перебирал на столе бумаги, как будто спеша куда-то. Лемяшевич ждал ответа. Прокурор повторил его вопрос:

– В самом деле, почему «покуда»?

Бородка тихо сказал:

– Идите… работайте…

А когда за Лемяшевичем закрылась дверь, он шумно набрал полную грудь воздуха. Ему было тяжело: впервые за всю многолетнюю работу члены бюро не поддержали его предложения, предложения первого секретаря. И как не поддержали! Случалось и раньше иной раз, что спорили, не соглашались, два-три человека голосовали против. Но так… чтобы все отклонили… Так не бывало! И самое обидное, что это не какой-нибудь запутанный, сложный хозяйственный вопрос, а мелочь – перевод одного человека. Он уже забыл об истинных мотивах, по которым требовал перевода Лемяшевича. Теперь, охваченный гневом, он был твердо убежден, что это действительно необходимо для дела, что его решение единственно правильное и разумное. И потому позиция членов бюро его взорвала.

Кто-то заглянул в дверь, он крикнул:

– Подождите!

Заложив руки за спину, он прошелся по комнате и остановился в конце стола, там, где только что сидел Лемяшевич.

Теперь уже все смотрели на него: Птушкин – настороженно, с тревогой, Клевков – с веселыми искорками смеха в светлых, по-девичьи красивых глазах, Жданко – грустно. Но он не смотрел ни на кого, взгляд его был устремлен на раскрашенную карту района, висевшую над его столом.

– Так, товарищи… Та-ак, – сказал он после долгой паузы, как бы сожалея о том, что произошло, и вдруг неприязненно спросил: – Как же будем работать дальше, а?

Никто не ответил.

– Как можно работать, когда в бюро такой разлад?.. Анархия!.. Когда на предложения первого секретаря нуль внимания?! Я спрашиваю: как будем работать? Как я могу руководить районом, если члены бюро…

– Артем. Захарович, – спокойно и по-прежнему деликатно перебил его Волотович. – Каждый из нас, в том числе и ты, может ошибаться… Мнение коллектива – оно всегда самое правильное! И если бюро с тобой не согласилось…

– Нет! – крикнул Бородка, точно пролаял, и закашлялся. – Это демонстрация! Сговор! И все это – твоих рук дело, товарищ Волотович! Я понимаю!.. И я этого так не оставлю!..

– Ну, знаешь! – Волотович энергичным движением отодвинул от себя пепельницу, бумагу. – Всем известно, почему ты хочешь выжить Лемяшевича из Криниц. Вот как… И не кричи, пожалуйста. Не пугай. Веди заседание, люди ждут.

Лемяшевич считал, что раз члены бюро были против его перевода, Бородка больше не решится поднять вопрос – и он, Лемяшевич, может работать спокойно. Но ровно через три дня пришел приказ облоно о переводе его в Липняки. Михаил Кириллович был удивлен не столько приказом, сколько оперативностью, с которой действовал Бородка. Если б он сам просил перевода, дело, наверно, решалось бы несколько месяцев. А тут даже письмо доставлено из областного центра за один день, чего никогда не бывало. Он разозлился. «Ах, ты так!.. Ты показываешь свою силу? Так и я покажу свою волю! Посмотрим: кто – кого? Теперь я не отступлю! Нет!» Он твердо решил бороться до конца. Никому в школе не сказав о приказе, он на следующий же день поехал в облоно.

Заведующий, толстый, флегматичный человек в хорошем бостоновом костюме и стареньком, замусоленном галстуке (Лемяшевича всегда удивляло это неряшество: заплатит человек две тысячи за костюм – и не может купить за семь рублей галстук), выслушав его, устало прикрыл глаза, как бы говоря: «Ох, надоели вы мне со своими жалобами!»

Потом раскрыл глаза, с любопытством посмотрел на Лемяшевича, как будто вспомнив что-то, и откровенно признался:

– Ничем, брат, не могу помочь. Ты думаешь, что сам я это выдумал? Думаешь, сидит этакий толстый бюрократ, нечего ему делать, вот он и прикидывает: кого бы куда переместить?.. Так?.. Нет?.. Верю… Ты не думаешь… Другие так думают… А мне подсказали.

– Кто?

Заведующий облоно зевнул, глаза его снова потухли и зажмурились.

– Не имеет значения – кто.

– Но ведь вы заведующий облоно.

– Ну и что же из этого?

– Чёрт знает что! Никто у нас ничего сам не решает.

Заведуюший выпрямился, надулся, глаза его стали колючими, недобрыми.

– Вот вы какой! Недаром вы ни с кем не уживаетесь!

– Мне ещё ни с кем не приходилось ссориться. Я только начинаю жить – и буду уживаться, с хорошими людьми, конечно.

– Вот-вот, только начинаете… Это и видно…

Но, должно быть, руководителю облоно что-то понравилось в этом решительном человеке, может быть, старик припомнил свою молодость, свою горячность в борьбе за правду, потому что вдруг предложил:

– Послушайте… – как вас? – Лемяшевич! Хотите, я дам вам другую школу? Здесь, в городе.

– Нет, не хочу.

– Не хотите? Чудак. Любой директор обрадовался бы.

– Я ехал в Криницы и буду работать там!

Из облоно Михаил Кириллович направился в обком к Малашенко. Он не сомневался, что секретарь обкома, бывший свидетелем его разговора с Бородкой на лугу, сразу поймет, чем вызван его перевод, возмутится и остановит его самодурство.

Ему повезло: Малашенко был у себя и через час с чем-то, закончив совещание, принял его. Принял приветливо, как старого знакомого. Крепко пожал руку, усадил на диван и сам сел рядом.

– На рыбалку не ездили больше? Чудесно мы тогда провели денек. Сын просто бредит… Покоя не дает: «поедем» да «поедем еще»… А куда там нашему брату поехать! Не вырвешься. Как ваш ученик Костянок? Золотой парень. Поддержите его. Удастся вам его примером заразить других – большое дело сделаете…

«Не знает», – с радостью подумал Лемяшевич после этих слов секретаря. Они минут пятнадцать говорили о политехническом образовании, просто, сердечно, как говорят люди, которых этот вопрос по-настоящему волнует. Потом Лемяшевич изложил свою жалобу – свое несогласие с решением о переводе. Изложил спокойно, ни в чем не обвиняя Бородку.

Малашенко перешел с дивана за стол, Лемяшевич пересел в кресло у стола, и прием сразу принял официальный характер. Видно почувствовав это, Малашенко, человек простой, не чиновник в душе, по-домашнему почесал затылок.

– Не знаю, что вам ответить. Трудно, не разобравшись, вмешиваться в дела райкома. Райкому на месте видней.

– Но бюро райкома высказалось против… Один Бородка…

– Бюро тоже может ошибаться…

Лемяшевич даже вздрогнул и пристально посмотрел на секретаря: тот ли перед ним человек, с которым он так откровенно разговаривал? Малашенко внимательно разглядывал толстый красный карандаш, который вертел в руках. Теперь Лемяшевич уже был уверен, что опасения его целиком оправдались: указание, данное облоно, было указанием Малашенко. Бородка убедил его в необходимости перевода директора Криницкой школы в Липняки. Сейчас Малашенко неудобно отступать – не позволяет гордость.

– Ведь вы знаете, почему я мешаю Бородке в Криницах? Помните наш разговор на лугу?

– Помню. Все помню, – быстро ответил Малашенко, но ответил так, что у Лемяшевича пропала охота напоминать этот разговор и вообще всю историю с Приходченко.