Текст книги "Криницы"
Автор книги: Иван Шамякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)
Он молча ждал, что же наконец решит Малашенко. Тот опять поскреб затылок и спросил:
– А почему бы вам, Лемяшевич, туда не пойти? Я знаю Липняки. Ей-богу, там не хуже.
Михаил Кириллович разозлился.
– Да тут в конце концов дело принципа, Петр Андреевич! Почему я должен уступать Бородке, его самодурству? Я приехал в Криницы… Я такой же, как он, коммунист…
Малашенко поморщился, ему не понравилась эта вспышка.
– У вас свой принцип, у Бородки – свой. А нам – разбирайся. Легко это, думаете? Нет, не легко. А сколько таких жалоб, заявлений!.. К тому же я должен вам сказать… вы человек умный, образованный… хороший коммунист… Мы должны поддерживать авторитет секретаря райкома, мы – сверху, вы – снизу… Иначе что же у нас получится?..
Лемяшевич хотел было сначала возражать, но после этих слов осекся, умолк, бросил взгляд на Малашенко и дрожащей рукой вставил в высокий бокал на приборе синий карандаш, который неведомо как очутился у него в руках. Малашенко понял, что не надо было этого говорить, что во имя какого-то фальшивого этикета он покривил душой, подорвал веру и уважение Лемяшевича к себе как к человеку и секретарю обкома, поняв это, почувствовал себя очень неудобно и решил: «Прав Лемяшевич, и я должен поддержать его, а не Бородку».
– Хорошо, я разберусь, товарищ Лемяшевич. Я обещаю вам разобраться объективно, – вдруг твердо сказал Малашенко. – Знаете что? Вы напишите заявление и оставьте… Ничего не поделаешь, такова форма. Не осудите. Думаю, что можете считать себя директором Криницкой школы на долгие годы.
Лемяшевич встал.
– Спасибо. Я напишу.
Он на прощание крепко пожал секретарю руку.
14
В ту сентябрьскую ночь многие партийные работники легли очень поздно. Далеко за полночь горел свет и в кабинете Бородки. Секретарь райкома читал. Зазвонил телефон. Бородка с неудовольствием оторвался от газеты, взял трубку.
Говорил второй секретарь Птушкин, квартира которого была как раз против райкома.
– Артем Захарович, что же ты режим дня нарушаешь? С тебя берут пример…
Бородка засопел в трубку и не сразу ответил.
– Какой там к дьяволу режим. Режим – это для других. А нам, секретарям сельских райкомов, не до режима сейчас. Читал постановление?
– Читал.
– Быстро вы читаете… Я вот целый вечер сижу, по косточкам разбираю, анализирую каждое положение.
Он взглянул на развернутую на столе газету. Она выглядела довольно странно, вся пестрая от разноцветных подчеркиваний, стрелок, надписей, кружков. Поля, просветы между разделами густо исписаны красным, синим, зеленым карандашами, чернилами. Отдельные фразы подчеркнуты: «Коровы Адамчука», «Мохнач и его политика», «Как создает материальную заинтересованность Лазарев?», «Бюрократы из «Минзага», «Опять коровы… Синицын, Кот, Пузиков», «Ращеня и Баранов» и др. Смысл этих выражений был понятен только одному Артему Захаровичу, хотя некоторые из них тут же разъяснялись, получали дальнейшее развитие на полях газеты в мелких чернильных строчках. Читая вот так, с карандашом, с пером, Артем Захарович испытывал радость творчества. Не было ни одного пункта постановления, на который он не нашел бы примера из жизни своего района. В его голове уже окончательно сложился доклад, который, он знал, придется делать в самые ближайшие дни на собрании актива или пленуме райкома.
Доклад обоснованный, яркий, достаточно критический, с веселыми примерами. От этих веселых примеров многим станет грустно. Представляя себе это и вообще весь тот резонанс, который вызовет его доклад, Бородка довольно потирал руки, улыбался, качал головой и принимался даже насвистывать задорную мелодию.
Несколько дней он ходил с тяжелым чувством, под впечатлением того заседания бюро, на котором впервые «провалили» его предложение о переводе Лемяшевича, и особенно недавнего звонка Малашенко, который вдруг решительно потребовал оставить Лемяшевича в Криницах. А ведь при нём, Бородке, Малашенко звонил завоблоно и поддержал предложение о переводе. Вот и верь начальству! При воспоминании об этом Артемом Захаровичем овладевали злоба и неразумное упрямство себялюбца – добиться своего: выжить Лемяшевича не только из школы, но и из района.
«Мальчишка, выскочка, начитался дрянных романов и корчит из себя героя. Надеется на поддержку Журавского. Дайте только дождаться съезда. Я вам покажу протекцию».
Но в тот вечер, читая постановление, готовя свой доклад, он забыл обо всем остальном. Его, человека энергичного, деятельного, всегда радовали задачи, требующие перестройки работы, новых решений, перестановок, новых людей. Задачи, о которых он читал, были грандиозны. Партия нацеливала на крутой перелом в сельском хозяйстве, и Бородку особенно радовала возможность проявить свой опыт, свою волю, свои способности, в которые он так твердо верил. В новых условиях открывалось широкое поле для его деятельности.
– Черт побери, вы еще увидите, на что способен Бородка! Вы убедитесь, кто настоящий руководитель – Волотович или я! – вслух рассуждал он, любуясь разрисованной газетой и мысленно обращаясь к своим воображаемым недругам.
Вспомнив Лемяшевича, вдруг подумал, что выживать его не стоит, пускай побудет, убедится, что суть не в бытовых мелочах – человек не ангел! – суть в работе. А работать он, Бородка, умеет.
Утром главный механику Баранов, мрачный, небритый, с красными глазами, сказал Ращене:
– Выгонят нас с тобой, Тимох Панасович, мы – практики.
Ращеня вспомнил свои ночные страхи, когда он читал постановление, ссору с женой, опять напомнившей ему о больном сердце, и своё неожиданное и твердое решение остаться в МТС и очень разозлился на паникера механика.
– Так-то вы прочитали постановление! Да это слова человека, который сам себе не верит… Такого действительно надо гнать!..
Баранов ни разу еще не слышал, чтобы Ращеня так кричал.
– За что выгонят? Партия зовет людей в МТС, а ты – выгонят, – понизил голос директор и заговорил уже более спокойно: – Могут заменить человеком с образованием, с опытом, потому что, скажу тебе откровенно, механик ты слабый, техники не знаешь. – Ращеня, человек по характеру деликатный, впервые решился сказать главному механику в глаза суровую правду. – Но ты можешь работать… К примеру, бригадиром…
Баранов побледнел, встал со стула.
– Это что, уже решено? Бригадиром я не пойду! Директор снова рассердился:
– Так иди главным инженером завода, министром, если ты такой гений!.. Ты трактора разобрать не умеешь… Тебя трактористы учат…
– Так же, как и вас… Вы у Костянка, у школьника, комбайн учились водить.
– Учился и буду! И не считаю это позором для себя. И бригадиром пойду, если партия сочтет нужным… хотя я двадцать пять лет в МТС, а не три, как некоторые… Не в самолюбии тут дело… Не так надо работать, товарищ Баранов, как мы до сих пор работали, – относя это и к себе, мягко заключил Ращеня, желая загладить свой резкий тон.
Но Баранов уже стоял перед ним – официальный, сухой, непроницаемый, как в панцире, – и комкал шапку.
– Я вам не нужен?
Он приходил по делу, но ничего не сказал о нем и вышел, сгорбив худые плечи.
Во дворе станции его встретил Сергей Костянок.
– Ну что, решили наконец с тракторами? – спросил он.
– Ничего я не решил и не желаю решать, – угрюмо ответил Баранов.
– Как это вы не желаете решать? Тракторы стоят, а вы, главный механик, не желаете…
– Я практик! Пра-ак-тик! – со злостью, по слогам, приблизив лицо к Костянку, прошипел Баранов и повернул прочь из усадьбы.
Сергей не сразу понял, в чем дело, а когда уразумел, до глубины души возмутился. Его поразило, что нашелся человек, который не радуется великим и мудрым решениям партии, а злобствует и боится за свою карьеру, за свое теплое местечко.
«Дурак безмозглый! И чем скорее тебя выгонят, тем лучше будет для МТС… Скажи пожалуйста, незаменимая особа! Профан!»
Костянок сам пошел к директору, чтобы разрешить вопрос, по которому приходил главный механик. Три дня стояли тракторы из-за поломки деталей, которых, как назло, не оказалось ни в МТС, ни на базе. Сергей болезненно переживал этот простой в такой момент, когда колхозы зоны опять, как в прошлом году, непростительно затягивали сев озимых. И потому он прямо, с порога заговорил о деле:
– Тимох Панасович! Надо нам наконец решать с тракторами…
Но Ращеня остановил его. Он ходил по кабинету, довольный собой, своей решительностью в разговоре с главным механиком, и ему не хотелось портить хорошее настроение, а требовательный голос Костянка, которого он любил, уважал и приходу которого был рад в такую минуту, сулил неприятности. Директор сжал его руку, не давая говорить.
– Погоди, погоди, Сергей Степанович!. Садись, брат, и побеседуем… Все обсудим.
Сам он сел за стол напротив молодого механика и взял газету.
– Читал?
– А разве есть такие, что не читали? – Ну и что скажешь?
– Хорошо.
– Мало сказать «хорошо». Отлично. Мудро. Да ты понимаешь, что это значит, Сергей Степанович? Подкинут нам с тобой миллиончика два! Эх, и строительство же мы развернем! Любо-дорого! Гаражи! Навесы! Типовую мастерскую… Каждая машина у нас будет как игрушка.
– А пока тракторы стоят, а мы и пальцем не шевельнем… В двух колхозах срывается сев… Так-то мы отвечаем на постановление!
– А что мы можем сделать, что? – Лицо Ращени сразу стало озабоченным, грустным, растерянным. – Кто виноват, что нет деталей? Об этом знают и в райкоме и в обкоме, вчера Бородка первому секретарю обкома звонил. Но когда нет, так на нет и суда нет, как говорится. В постановлении тоже ведь о запчастях…
– Легче всего, Тимох Панасович, доложить по инстанции, снять с себя ответственность и ждать… А живое дело стоит, потому что еще не перевелись бюрократы. Ну, представьте, база их не получит ни сегодня, ни завтра, ни через пять дней?.. Что тогда?
– Ну, что ты! Обком занялся.
– Я предлагал выход… Чего нет на базе, можно найти в других МТС. Надо искать… Со мной не согласились. А я сегодня ночью созвонился с Холмицкой МТС. Там у меня друг, вместе на заочном учились. Так вот, дайте машину, и я к вечеру детали привезу. Займу.
Ращеня, не отвечая, снял трубку, позвонил в районный центр – в одну, другую, третью организацию – и, разыскав наконец свого заместителя по политчасти, который почти каждый день вынужден был ездить в район на разные заседания, приказал ему немедленно, без задержки, вернуть машину. Покончив с этим, директор через стол протянул Костянку руку.
– Спасибо тебе, Сергей Степанович. Вернется машина – садись и поезжай.
– В промышленности это широко развито – взаимовыручка, а мы как будто конкуренции боимся, как будто не одно общее дело делаем, – по инерции еще продолжал защищать свое предложение Костянок.
Должно быть думая о чем-то своем, Ращеня взглянул на него и оказал:
– Счастливый ты человек, Сергей Степанович. Академию окончил… Инженер. Хватило у тебя воли, терпения… А я… тоже ведь мог учиться, да сам виноват – поленился. Думал, одной практикой проживу!
– Что это вы сегодня на практику ополчились? Баранов кричит: «Я – практик!» – и ни черта делать не хочет.
– Ты меня с Барановым не равняй, – помрачнел Ращеня. – Баранов – копеечник… Ему лишь бы теплое местечко. А я прицепщиком пойду, а МТС не брошу. Я душой прирос…
Он поднялся, отошел к окну и, барабаня пальцами по подоконнику, после довольно долгого молчания сказал:
– Независимо от того, как станет вопрос обо мне, я предложу и буду добиваться, чтоб главным инженером оставили тебя.
– Ну что вы!
– Если ты действительно болеешь за дело, ты не должен отказываться.
– Да меня просто не назначат.
– Назначат! – уверенно заявил Ращеня и хорошо, отечески-ласково улыбнулся молодому механику. – А теперь я на грузовичке поеду в бригады, с людьми поговорю, а ты дождись «газика» и лети за деталями.
На дворе шел дождь, осенний, но еще теплый, сеялся, как Сквозь сито. Тяжелая туча, без единого просвета, висела низко над землей. За мастерской плакали вербы, роняли на землю первые желтые листы. Один еще не пожелтевший листок слетел с дуба. Сергей поймал его на лету, нежно стер ладонью дождевые капли и, закинув голову, поглядел на дуб. Ему каждый раз, когда он видел сломанную ветку, становилось жаль этого богатыря, как будто в том, что в дуб ударила молния, виноват он, Сергей. Но и расколотое, раненое дерево украшало усадьбу. Баранов предлагал его спилить, а Сергей воспротивился, сотрудники поддержали Сергея: к дубу привыкли и не представляли МТС без него.
По привычке иметь при себе гайки, шурупы, прокладки и другие мелкие детали, Сергей и дубовый листок машинально положил в карман.
В кузне при мастерской гулко стучал автоматический молот и гудел горн. Когда молот умолк, стало слышно, как на гидростанции шумит вода. Кроме этого шума и чуть слышного шелеста дождя о листья, нигде больше ни звука. Ни живой души – ни на усадьбе, ни на дороге, ведущей из МТС в деревню. Странное настроение овладело Сергеем: в душе росла радость, какая-то торжественность и в то же время, как это часто случается в такие хмурые осенние дни, зарождалась печаль. Радость от того, что дела идут хорошо, от удовлетворения своей работой и разговором с директором. Он не был честолюбив и не гнался за высокими должностями, но предложение Ращени сейчас, после постановления, пришлось ему по душе. А почему бы ему в самом деле не стать главным инженером, если, понятно, назначат? Он чувствует, что с его умением, опытом, знаниями он сможет работать в десять, двадцать раз лучше, чем работал «практик» Баранов. Сергей рассмеялся, вспомнив, как прокричал ему Баранов это слово «практик», показавшееся ему, должно быть, обидным.
Грусть рождали неосуществленные желания и мечты, мысли о Наталье Петровне и еще что-то неясное, быть может, этот мелкий и тоскливый дождь. Хотелось спрятаться от него, но не куда попало, не под любую крышу. Он представил ее светлую, чистую комнату с красивыми тюлевыми гардинами на окнах. И вот он уже там… Пускай на дворе дождь, пускай с клёна под ее окнами падают золотые листья и на кого-то другого, кому не выпало такое счастье, нагоняют грусть. А ему радостно, уютно, хорошо. Ничего ему больше не надо, только глядеть ей в лицо, в ее глаза, – лучше глаз на свете нет! – глядеть без конца, молча… Нет, взять её руку, нежно сжать всегда чуть холодные от спирта и эфира тонкие пальцы… Горячая волна счастья разливается в его груди, остро и гулко стучит сердце, волна докатывается до лица, горят щеки, уши. Он крепче сжимает ее руку, наклоняется и целует маленький кулачок. «Наташа! Милая, славная, родная! Я не могу так больше… Я люблю тебя! Люблю!.. И дочку твою люблю. Вы для меня самые близкие, самые дорогие… И ничто не может нам помешать! Наташа! Скажи одно только слово. Нет, лучше не говори… Не надо… Лучше помолчим… Позволь мне посидеть вот так возле тебя и поверить… поверить, что я всегда… всегда буду с тобой… И пусть себе идет дождь!»
То, что рисовало ему воображение, так завладело им, что несколько минут он, забыв обо всем окружающем, видел себя в комнате Натальи Петровны, разговаривал с нею.
На самом деле он подходил к деревне. Опомнился и вздохнул.
– Эх, Наташа, Наталья Петровна!
Эти мечты породили в нем желание поскорей увидеть её (он не видался с ней уже несколько дней), сказать ей несколько самых простых, будничных слов – хотя бы о погоде – и услышать её милый голос. Но он знал, что в такое время её не застать дома, она в амбулатории. И он не удержался, чтоб не зайти туда, когда проходил мимо. Он надеялся, что из-за непогоды там никого не будет (ведь рассказывала Наталья Петровна, что ей иной раз часами приходится поджидать больных), и тогда хоть отчасти воплотится его внезапно возникшая мечта: он посидит с ней вдвоём в комнате, где приятно пахнет лекарствами и свежей известкой.
Но, как назло, в просторной приемной сидело семь женщин. Он поздоровался кивком головы и скромно присел у самой двери, мысленно ругая себя – зачем он сюда пришел? Теперь и уйти сразу было неудобно, и ждать – чего, собственно, ждать? За дверью, ведущей в кабинет, слышался строгий голос Натальи Петровны: она отчитывала больного за нарушение режима.
Одна из женщин, его соседка и ровесница, насмешливо посмотрела на Сергея из-под надвинутого до самых бровей платка. Другая, постарше, сказала ему:
– Иди, Степанович, вперед, как выйдет Рыгор… Ты человек рабочий.
Сергей вскочил.
– Да нет, ничего. Я потом… Я только хотел от головы попросить. – И, чтоб показать, что у него в самом деле болит голова, он потер лоб. – Но это пустяки… Я потом. – И поспешно вышел.
В коридоре он услышал, как, засмеявшись, соседка сказала: – От головы! От сердца ему надо, а не от головы.
15
В школе работал один агрономический кружок Ольги Калиновны, не слишком многочисленный – девочки из шестого – восьмого классов. Девяти и десятиклассники в кружке не участвовали: их мечты были уже далеко – в институтах, и всякие кружки казались им детской забавой. Лемяшевич разгадал эти настроения и сразу же, с самого начала учебного года, решил добиваться, чтобы воспитательная работа стала интереснее и плодотворнее. На одно из заседаний педагогического совета он пригласил председателей сельсовета и колхоза, Полоза и Сергея Костянка. Мохнач не явился, хотя и обещал прийти.
Преподаватели охотно поддержали предложение о создании кружка, участники которого не только бы знакомились с устройством мотора, но и учились водить автомобиль, трактор, комбайн. Особенно обрадовались согласию Сергея Костянка руководить этим кружком.
Но когда Лемяшевич заговорил о драматическом, хоровом, литературном и других кружках, от его внимания не укрылось, как упал интерес многих из преподавателей, – кто отвернулся и стал шептаться с соседом, кто зевнул. Виктор Павлович иронически улыбался, а Ковальчуки испуганно переглянулись – только бы директор не вздумал их нагрузить! Лемяшевич решил сделать хитрый ход, чтобы расшевелить коллег, – взять на себя руководство драматическим кружком. Но его неожиданно предупредил Данила Платонович.
– А драматический дайте, – сказал он, – старому любителю.
– Кому? – не понял Лемяшевич.
– Как кому? Мне. Вспомню молодость. «Грозу» поставлю. И не будете в обиде. Даю слово. – Старик даже немного смутился и, обведя присутствующих взглядом, прибавил – «Гроза» – моя любимая вещь. Я в ней все мужские роли переиграл. Первой – Бориса Григорьевича, лет этак, пожалуй, пятьдесят пять назад, в учительской семинарии… Последней – Кулигина, перед войной… Тоже школьным коллективом ставили. Адам помнит, – кивнул он в сторону Бушилы.
Орешкин взглянул на старика иронически. Лемяшевич, конечно, вовсе не предполагал нагружать такой работой старейшего из преподавателей. И молодых довольно. Но теперь обрадовался – прекрасный пример для остальных.
– Решено, Данила Платонович! В помощники вам Бушилу… И будем соревноваться. Я возьму на себя колхозный драмкружок. Ну, а что касается хорового, то тут, я думаю, Виктору Павловичу и карты в руки. Ведь так?
– Мне? – удивленно спросил Орешкин, вытянув длинную шею и ткнув себя пальцем в грудь. Он деланно засмеялся. – Гм… Какой певец!
– Вы же сами хвалились своими музыкальными талантами.
– Да, – смутился он. – Но, Михаил Кириллович, моя загруженность. Поймите… У меня минуты свободной нет. И, наконец, я просто не могу… Я – завуч школы!
– Не можете? – переспросил Лемяшевич и подождал, не скажет ли еще чего Орешкин, но тот молчал и, должно быть нарочно, потирал ладонями щеки, лоб, чтобы прикрыть таким образом глаза. – Не можете? Ну что ж, не можете – не надо. Незаменимых у нас нет.
Орешкин сразу оживился и передернул плечом. Он рассчитывал, что его будут упрашивать, собирался, немного «поломавшись», набив себе цену, в конце концов согласиться быть музыкальным консультантом, при условии, что организатором будет кто-нибудь другой. Он не ожидал такого поворота и, чувствуя неловкость своего положения, поспешил дать согласие:
– Ну что ж, я человек подначальный. А?
– Мы не собираемся вас неволить, Виктор Павлович, – вежливо, но холодно ответил Лемяшевич. – Кто хочет, товарищи, руководить нашим хором?
– Вы все обходите меня, – будто бы в шутку, но с заметной ноткой обиды сказала Марина Остаповна. – Представьте, что я тоже умею петь.
Лемяшевич принципиально не хотел поручать ей кружка и вообще намеревался, назло Бородке и ей в отместку, временно «бойкотировать» её – борьба есть борьба! – чтоб Приходченко и Бородка знали, что он не думает отступать. Но спокойствие и такт, с какими она вела себя по отношению к нему, часто обезоруживали Лемяшевича; ему хотелось презирать её, а он не мог. Он невольно поддавался её обаянию…
После заседания Орешкин догнал Марину Остаповну на улице и заговорщицки зашептал:
– Что же это вы? Ножку мне подставили, захотели добренькой быть? И перед кем? А? Он вас и Артема Захаровича грязью обливает, под вашу дружбу подкапывается… А вы… Эх, Марина Остаповна!.. Поймите: если мы будем так продолжать, он нас всех в бараний рог согнет и не одного только старика на свою сторону перетянет… А кто он такой? А? Вы, я, Ковальчуки, Лапич – мы основа коллектива, и мы должны…
Марина Остаповна остановилась, посмотрела ему в лицо и с раздражением сказала:
– Идите вы к черту, Орешкин! Надоело мне это все! И не лезьте вы ко мне! Не путайте меня в ваши интриги. Мне своих хватает!
Алёша записывал учеников в автотракторный кружок. Взялся он за это дело с энтузиазмом, твердо уверенный, что при таком руководителе, как его брат, и заинтересованности самого директора результаты должны быть именно такие, о каких он, Алёша, мечтал: по меньшей мере полкласса, а не он один, будут водить мотоцикл, автомобиль, трактор и комбайн. И как приятно было бы, если б в ответ на призыв о политехнизации в аттестате его товарищей, да и у него, особым пунктом появилась запись: за время обучения в школе приобрел профессию шофёра, тракториста или комбайнера. Алёша был убежден, что только при таком условии выпускник имеет право на признание действительной зрелости. А то – какая ж это зрелость, когда делать ничего не умеешь!
Но Алёше скоро пришлось разочароваться в своих ожиданиях. Всё шло хорошо, пока он проводил запись в младших классах – в седьмом и восьмом, частично в девятом: там записывались охотно. Но когда дело дошло до десятого класса, то на его горячий призыв, на его агитацию откликнулась одна только Катя Гомонок, секретарь школьного комитета комсомола. Эта неутомимая и неугомонная Катя записалась во все кружки – и везде поспевала. Остальные отнеслись к кружку иронически, острили, безобидно подшучивали; каждый агитировал соседа, а сам не записывался.
– Рая, давай, тебе это необходимо, у тебя мать богатая, «Москвича» купит!
И тут же язвительный голосок с последней парты с прозрачным намеком на энтузиаста кружка:
– У нее свой шофёр есть, что ей музыкальные пальчики пачкать!
Но шутку не подхватили. Алёшу уважали и давно уже не подтрунивали над его любовью, даже самые заядлые насмешники относились к нему с полной серьёзностью. Зато других не щадили.
– Павлику Воронцу необходимо овладеть этой профессией, ему на свидания далеко ходить.
– Вот это любовь!
– Мать говорила – не напасется сапог. «Разорил, говорит, сынок на одной обуви».
– Не диво! Двадцать километров отшагивать! Павлик, небольшого роста неприметный паренек, краснел до ушей и боялся голову поднять. Он ходил на свидания в дальнее село к девушке, с которой год назад познакомился в межрайонном пионерском лагере. За это ему всячески мстили одноклассницы – ревновали, как все деревенские девушки, когда хлопцы ходят в соседние деревни.
Оставив Павла, стали вспоминать разные происшествия и аварии с машинами и тракторами.
– А помните, как Лошак в речке трактор утопил? Подъехал к обрыву, не затормозил – и бултых! Еле сам выскочил.
– Ха-ха… А трактор потом волами вытаскивали.
– Девочки, а слыхали, как Дубовик на тракторе в Заречье на свидание ездил?
– Ага. Едет – распевает: «Где ты, милая моя?» – а навстречу Ращеня.
– Вот тебе и «милая»!
Напрасно Катя, помогая Алёше, горячо доказывала, что нет занятия интересней, чем изучение моторов.
Алёша решил изменить тактику и действовать иначе: поговорить с каждым из своих ближайших друзей в отдельности. Ему не верилось, что хлопцы, многие из которых были способнее его в физике и математике, откажутся от такого интересного дела. На своего соседа по парте Левона Телушу он не очень надеялся, но предложил и ему. Тот посмотрел на него с иронической улыбкой.
– Вырос я, брат, из таких кружков.
– Почему вырос? – удивился Алёша.
– Да так… Когда я сам не знал, кто я и что, тогда – пожалуйста! – я брался за что угодно. А теперь меня это не интересует… Теперь я знаю свое призвание. Историку механика ни к чему.
– Во-первых, это неверно… Ломоносов все знал, – горячо возразил Алёша. – А во-вторых, еще неизвестно, правильно ли ты определил свое призвание. Ты ведь и физику лучше всех нас знаешь…
– Наивный ты человек, Алёша, – отвечал Левон. – В пределах программы я все обязан знать. Эти знания получат оценку в аттестате.
Володя Полоз на предложение Алеши замахал руками:
– Не пойду. Нет и нет. И ты меня не агитируй, пожалуйста. Я человек слабый, могу записаться, а все равно ничего делать не буду.
– Но ведь ты мечтаешь поступить в электромеханический.
– Вот потому что мечтаю, что я непременно должен поступить, – я никуда! Вот и все! У меня тройки проскальзывают. Пора взяться за ум.
Алёша решил поговорить с ним по душам. Кстати, была большая перемена, и они, отделившись от товарищей, спустились к Кринице, в ольшаник, где особенно явственно чувство вался приход осени, её неповторимые запахи, которым нет ни названия, ни сравнения. Не только листья и трава – сама земля пахнет осенью иначе, чем летом и весной. А ручей, полноводный, прозрачный, переливался через поваленную ольху, служившую кладкой, журчал, булькал; в крошечном водовороте кружились красные листья.
Юноши остановились здесь, заглядевшись на ручей.
– Ну, а если не поступишь? – тихо спросил Алексей друга.
Он давно хотел поговорить с одноклассниками: что они собираются делать, если не удастся осуществить заветную мечту – поступить в институт?
– Не поступлю? – резко повернулся к нему Володя и с размаху кинул в воду веточку.
Алеше показалось, что лицо его побледнело от волнения, а может быть, от солнца, выглянувшего из-за тучи.
– Почему не поступлю?
– Да мало ли что бывает… Знаешь, какой конкурс? А ты – не Левон, у нас с тобой медали не будет. Что тогда?
– Пойду в другой институт. Пережду год-два.
– А делать что будешь этот год?
– Повторять предметы.
Алёша вздохнул и ничего не ответил; он видел, что разговор по душам не получается – слишком по-разному смотрят они на вещи, по-разному думают.
Получив от Алеши малоутешительные сообщения, кружком занялся сам Михаил Кириллович.
Рая категорически отказалась участвовать в школьном хоре. Это вызвало недоумение. Лучшая певица, самая активная до этого участница самодеятельности! Никто не мог объяснить причины, а сама она твердила одно:
– Не желаю – и все! И отстаньте от меня, пожалуйста.
Катя считала своим долгом поговорить с ней если не как подруга, то как секретарь комитета комсомола. Ещё не так давно они были самыми близкими подругами: сидели на одной парте, читали одни книги, мечтали об одном и доверяли друг другу свои сокровенные мысли, пели одни песни. И вдруг в прошлом году (Кате казалось, что произошло это после областного смотра школьной самодеятельности) Раиса начала как-то избегать её, сторониться, искать себе других друзей, а потом и вовсе стала себя вести так, что её враждебное отношение к бывшей подруге заметили все. Катя делала уже попытки выяснить их взаимоотношения, вызвать Раю на откровенный разговор, но пока безуспешно.
Теперь она решила попробовать ещё раз, воспользовавшись своими правами секретаря комитета и подвернувшимся поводом – Раиным отказом участвовать в хоре. Она дважды приходила к Снегирям домой, но каждый раз заставала квартиранта – Виктора Павловича. Наконец она подстерегла момент, когда Рая под вечер, после того как пригнали стадо (осенью его рано пригоняют), пасла за огородом у ручья, на участке, где колхоз собрал капусту, свою корову, ту самую знаменитую корову, о которой шла слава, что она дает по три ведра молока в день.
Рая держалась в стороне от мальчишек и девчонок, которые тоже пасли коров, и читала книгу. Присесть было не на что, и она читала стоя.
Заходило солнце, лучи его золотили верхушки лип и тополей на усадьбе МТС. Из-за леса поднимался и расплывался по небу неестественно яркий багрянец, какой бывает только осенью – и, говорят, к дождю. Сначала он расходился в стороны, потом, когда погас последний луч на самой высокой липе, стал ползти вверх. А навстречу багрянцу с востока надвигался синий сумрак, как бы борясь с этой последней вспышкой горячего света.
От ручья и с луга тянуло осенней сыростью и холодом.
Катя подошла к подруге незаметно и как бы случайно, – её младший брат тоже пас тут корову.
– Объедятся они листьев, – сказала она о коровах, чтобы с чего-нибудь начать разговор.
Рая взглянула на небо, потом на свою одноклассницу.
– Что ты читаешь?
Рая молча показала обложку книги и посмотрела на часы. Часы эти появились у нее совсем недавно, и злые языки на деревне были почти правы, когда говорили, почему купила их для дочери Снегириха: после того как Алёша Костянок получил в премию обыкновенные часы, Аксинья, всем на зависть, купила для дочки золотые. На деле это было не совсем так. Раиса сама попросила мать купить ей часы. Аксинья Федо-совна, поехав в город, не нашла там простых часов и, рассердившись, купила золотые. Пусть знают, что для единственной дочери ей ничего не жалко. Пускай тешится дитя! Отец жизнь отдал за её счастье.
Катя видела, что Рая опять уклоняется от разговора; она подошла к корове, собираясь гнать её домой, но корова жадно хватала капустные листья, с хрустом сгрызала кочерыжки и не хотела уходить, повернула в другую сторону, к кустам.
– Пускай походит, рано еще, – сказала Катя и, помолчав, прибавила: – А хорошо как!
И правда, было хорошо. Крепко пахло молоком, капустой и ольховым листом. Влажная свежесть наполняла бодростью и каким-то торжественным покоем. В кустах баловались мальчишки, лес за рекой отзывался на их крики и смех, и голосистое эхо катилось обратно по лугу.
Катя отбросила всякую дипломатию и спросила прямо, настойчиво:
– Скажи, Рая, почему ты такая?.. Сторонишься товарищей… Почему отказалась от хора?
– Не желаю я!
– Нет, ты скажи!
Рая закрыла книжку и прижала её к груди, – А кто ты такая, что я должна перед тобой исповедоваться?
