Текст книги "Криницы"
Автор книги: Иван Шамякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)
34
У Лемяшевича не было уроков, и он пришел в учительскую после звонка. Марина Остаповна тоже не была занята на первом уроке, она сидела одна, проверяла диктант.
– А я думала, что вы заболели: от вас утром выходила Груздович, – сказала она.
Сказала без всякого умысла, так как даже ей не могло прийти в голову заподозрить Наталью Петровну в чем-нибудь таком, что могло дать повод для сплетен. Но Михаил Кириллович смутился от её слов, как мальчишка, и выдал себя. Многоопытная Марина Остаповна сразу всё поняла и не удержалась, чтобы не съехидничать:
– Поздравляю.
У неё заблестели глаза от радости, что даже эта женщина, считавшаяся чуть ли не святой, оказалась обыкновенной смертной, такой же грешницей, как и все, и в то же время от ревнивого чувства, – хотя она ни на что не надеялась, Лемяшевич нравился ей всё больше и больше. Перед Лемяшевичем она чувствовала себя робкой девушкой – после первого разговора о квартире ни разу не решилась даже вольно пошутить с ним или проявить свою симпатию. Это было непривычное для неё и приятное чувство. Снова где-то в глубине души затеплилась надежда на счастье. И вот – всему этому конец. Еще одно разочарование. В один миг она стала злобной, язвительной, готовой издеваться над всем и вся.
Михаил Кириллович спрятался от нее у себя в кабинете, с радостью и страхом поняв, что тайны больше нет.
«Надо предупредить Наташу, чтоб её не захватили врасплох».
В учительской раздался голос Сергея:
– Кириллович у себя?
– У себя, у се-бя! – не ответила, а, казалось, пропела Приходченко с такой иронией и насмешкой, что Лемяшевич не знал, куда и деваться, хоть выскочи в окно, только б не встречаться с другом.
Сергей шутя постучал в дверь и широко распахнул её, веселый, приветливый.
– Ты чего завтракать не явился? – спросил он, пожимая Лемяшевичу руку.
– Проспал.
– Что за церемонии – проспал, так и не завтракать! Мать и сейчас ждет. Сходи.
– Да нет, голова что-то болит.
– Ты в самом деле чего-то красный. Может, захворал? – встревожился Сергей. – Зайди к Наташе.
Лемяшевича даже передернуло всего.
– Нет, нет, температура нормальная, я мерил. – Гляди… Ты, кажется, хотел в район ехать?
– Да, жду Волотовича.
– Пока соберется твой Волотович… Я еду на «козле» до станции. Нужно в город. Старик сам хотел съездить, да нездоров… Едва уговорил, чтоб полежал. Если не хочешь завтракать – едем сейчас.
В машине, кроме них, оказались бухгалтер МТС, финагент, студентка, приезжавшая на выходной и задержавшаяся из-за метели. Разговор шел общий – обычный шутливый дорожный разговор. Лемяшевич почти не принимал в нём участия: ему не давала покоя мысль о том, как поговорить с Сергеем, рассказать ему обо всем, что случилось. Главное – он не представлял, как Сергей примет все это. Такие тихие, раздумчивые, чистые и по-своему романтические натуры часто бывают страшны в критические моменты их жизни. Одни могут совершить что-нибудь над собой, другие обрушиться на тех, кто стал у них на пути, разбил их надежды. Лемяшевич боялся, что Сергей наделает глупостей, которые могут отразиться на их с Наташей будущем. «Может, ему лучше узнать от кого-нибудь другого».
– Что это ты, Михась, сегодня какой-то?.. – спросил Сергей, когда они уже подъезжали к райцентру.
– Какой? Скучный?
– Нет. Вроде заговорщика. В воротник прячешься. Лемяшевич пожал плечами.
– Да нет, ничего… Задумался. Случается, приходит охота пофилософствовать про себя.
– Ого! – засмеялся Сергей. – Со мной это не случается, я – человек точных наук, над старыми поршнями не расфи-лософствуешься. Я вот еду за деталями, ругаться буду, но, знаю, вырву, что нужно… А потому у меня и хорошее настроение.
На переезде Сергей и студентка соскочили с машины и пошли на станцию.
Уладив все дела в районо, финотделе и банке, Лемяшевич заглянул в райком. Надо было разрешить небольшой вопрос, но главное – ему захотелось повидать Романа Карповича, поговорить с ним, поглядеть, как чувствует себя новый секреттарь. Не застав никого в приемной, он постучал в дверь, на полинялой обивке которой четко выделялся прямоугольник на том месте, где раньше висела табличка с надписью: «Секретарь РК КП(б) Бородка А. 3.».
Новой таблички не было. Из-за двери доносились голоса двух человек. Стука его, должно быть, не услышали. Лемяшевич приоткрыл дверь, спросил:
– Можно?
– Кто там? Лемяшевич? Заходи, заходи!
Роман Карпович радушно пошел навстречу. В глазах его искрился смех, на лице – веселая удовлетворенность; так же светилось и лицо его собеседника – Клевкова. По всему видно – разговор у них перед этим был интересный и живой. Лемяшевич подумал, что он, верно, помешал, и почувствовал себя неловко. Но Клевков весело приветствовал его и сразу сообщил:
– Иду председателем в Чкалово. Дубодела мы погнали… И я, Роман Карпович, настаиваю, чтоб отдали его под суд за все его махинации. Выкормыш Бородки! – Клевков даже кулак сжал.
Журавский с улыбкой покачал головой.
– Безжалостный вы человек. Об отсутствующих дурно не говорят.
– Я их и мертвых добрым словом не помяну! Клевков стал прощаться.
– Так договорились, Роман Карпович. Послезавтра я вас жду. И знайте: если не неделю, так уж три дня никуда не выпущу. Слово дороже всего, как говорится… А если потом буду делать ошибки, которых мог бы избежать, лупите без всяких скидок. За одного битого трех небитых дают. Закон! Только, конечно, не насмерть… От покойника никакой пользы. Однако учтите, что и я зубастый… Если что не так – знаю, куда обратиться. Да и профессию свою вспомню. – Он перевел взгляд на Лемяшевича. – Волотовичу привет передайте. В гости приеду, поучиться у старика.
– Добрый председатель будет! – сказал Роман Карпович, когда Клевков с привычной непринужденностью надел элегантное драповое пальто с серым каракулевым воротником и, помахав от дверей шапкой, вышел. – Энтузиаст. Энергии у этого человека, я тебе скажу!.. – Секретарь ходил по другую сторону стола, удовлетворенно потирая руки. – С такими людьми работать – одно удовольствие. И странно, что есть руководители, которые боятся таких беспокойных, стараются от них избавиться или ярлык приклеить: «скандалист», «неуживчивый». А того не понимают, что беспокойные люди – самые работяги, что не равнодушные, а именно беспокойные двигают любое дело… Теряют, сукины дети, веру в энтузиазм, в героизм, приземляют всё… ниже некуда… С этим тоже надо бороться! За романтику в жизни и труде!
Лемяшевич молча слушал и с интересом наблюдал за секретарем. Воспользовавшись паузой, он спросил, как чувствует себя Роман Карпович на новом месте. Журавский присел против него.
– Для меня это не новое место, Михаил Кириллович. Но много перемен, много нового. Все эти дни занимался председателями: если это главное звено, то ему и главное внимание! Результаты, скажу тебе, не очень утешительные. Только одна треть председателей – люди типа Волотовича и Клев-кова, и всего их семь человек. Другие семь-восемь могут стать хорошими председателями, если им помочь. Но сколько это ещё потребует труда! О-хо-хо! И, наконец, вот эти, – он протянул руку и, взяв на письменном столе список, показал на фамилии, жирно подчеркнутые карандашом. – Этих надо менять немедленно. Чем скорее, тем лучше! Из них двое пришли после Пленума, добровольцы. К большому делу всегда примазывается какая-нибудь дрянь.
Вошел заведующий отделом партучета, принес документы коммуниста, который становился на учет.
– Будете говорить, Роман Карпович?
– Обязательно. Пускай зайдет сейчас. – И обратился к Лемяшевичу: – Извини меня, посиди, познакомимся о новым человеком. Я всегда с удовольствием знакомлюсь с живыми людьми.
Журавский пересел за рабочий стол, раскрыл книжку – личную карточку члена КПСС.
– Белорыбкин Лев Макарович. Ну-ка, что за лев? Вошел средних лет мужчина, по-военному подтянутый, в сапогах, галифе, но в штатском пиджаке, в расстегнутом осеннем пальто. «Должно быть, уволенный в запас офицер», – подумал Лемяшевич.
Человек первым протянул секретарю руку и, не ожидая приглашения, сел, оглянулся на Лемяшевича, кивнул ему и осторожненько, точно боясь, что они отвалятся, пригладил одним пальцем свои франтоватые усики.
Роман Карпович вдруг нахмурился и пристально посмотрел на Белорыбкина.
– Строгий выговор за что получили?
– Там написано.
– Я у вас спрашиваю!
– А-а, старая история… Пора снять. Это – когда я ещё в органах работал… Посидел там один… невиновный…
– Из-за вас?
– Я вёл дело.
– Сколько?
– Что?
– Сколько просидел?
– Да всего год.
– «Всего»? – Роман Карпович несколько мгновений не двигаясь смотрел на Белорыбкина, по лицу его от лба вниз расплывалась бледность, а потом от шеи кверху поплыла краска, и, когда гневным румянцем запылали щеки, он встал, тяжело опираясь на стол.
Белорыбкин продолжал сидеть, ещё ничего не понимая. – «Всего»! «Всего год»! – повторил секретарь и вдруг грохнул кулаком по столу. – «Всего»! Сукин сын! «Пора снять»… Выговор пора с него снять! Слыхали?
Белорыбкин вскочил, по-военному вытянулся, стоял, хлопая глазами.
– Я с тебя десять лет его не сниму! Мало дали, из партии надо гнать! – Он сделал над собой усилие, чтоб успокоиться. – «Всего»… Да понимаете вы, что это значит – «всего год»? Это триста шестьдесят пять дней терзаний честного советского человека из-за вашего бездушия! Вы компрометируете партию, органы власти! И вы до сих пор ничего не поняли! Для вас один год – это «всего». Сколько же не «всего»? Десять?
Журавский, должно быть, почувствовал, что ему не успокоиться, пока этот человек здесь, и резко махнул рукой:
– Уходите!
Белорыбкин не сказал ни слова, повернулся на каблуках и, сгорбившись, вышел.
– Настроение испортил, сукин сын! Такое настроение было! «Всего»! Слышал? – Роман Карпович, потирая лоб, взволнованно ходил по кабинету. – Ну, всяких видел, но такого… Не поверил бы, если б кто рассказал. Что он – круглый идиот, дурак набитый?
Пришли другие люди, с другими делами, и Роман Карпович, понемногу забыл об этом неприятном инциденте. Лемяшевич чувствовал, что ему, как говорится, пора и честь знать: нельзя же без конца сидеть у секретаря райкома просто наблюдателем. Но уходить отсюда не хотелось. Хотелось рассказать Роману Карповичу обо всем, что с ним произошло за последние сутки. Когда шёл сюда – не думал об этом. А теперь почувствовал, что это просто необходимо сделать: рассказать все объективному человеку, услышать его одобрение или порицание раньше чем ему придется ещё раз посмотреть Сергею в глаза. Его страшила мысль о неизбежной и очень скорой встрече с товарищем. Что он ему скажет? Опять молчать, прятаться в воротник? А в Криницах, наверно, все уже знают: подобного рода новости разносятся с быстротой молнии, в особенности когда они становятся достоянием таких людей, как Приходченко. Но как сказать Роману Карповичу? Тоже нелёгкая задача – ни с того ни с сего начать в стенах райкома, между деловыми разговорами о председателях, о правосудии, о пропаганде и воспитании, изливать свои чувства.
Наконец он выбрал подходящий момент. Роман Карпович позвонил домой:
– Даша! Жди к обеду гостя. Кого? Сама увидишь. Через полчаса будем.
– Это вы обо мне? Спасибо. Не пойду.
– Церемонные вы все стали! Сергея позавчера еле затащил!
– Боюсь Дарьи Степановны, Роман Карпович. Преступление у меня на совести…
Лемяшевич хотел за шуткой скрыть свою взволнованность. Но Журавский сразу увидел, что это не шутка, что действительно произошло что-то серьёзное и насторожился после случая с Белорыбкиным.
– Женился.
Роман Карпович захохотал.
– И в самом деле преступление! Три дня назад – никому ни слова. И вдруг… Но почему тебе бояться Даши? Она рада будет.
– Почему? Да ведь женился я… знаете на ком? – Он приблизился к столу и полушепотом, таинственным и радостным, проговорил: – На Наталье Петровне…
– Морозовой? – Журавский, пораженный, втянул голову в плечи, как бы защищаясь от свалившейся на него новости. – Погоди, ни черта не понимаю. Меня Даша уверяла, что через неделю Наташа будет женой Сергея.
– Вот почему и боюсь… Она их сватала, а вышло всё иначе… Понимаете, все это случилось совершенно неожиданно. Я её любил, и она меня, оказывается, тоже. Но я молчал, уважая чувство Сергея. А она… она не промолчала, Сергей ничего ещё не знает. Мы ехали вместе, я должен был сказать ему, но я не смог, не хватило смелости. И теперь на душе препаршиво. Не знаю, как я с ним встречусь.
– М-да, история. Как в песне поется. Сергею нелегко будет, я знаю его характер. Но, как говорится, сердцу не прикажешь… идём к Дарье Степановне… Она в этих делах больше разбирается.
– Не пойду.
– Боишься? – засмеялся Журавский. – Как тебя, этакого труса, полюбила такая женщина?
– Нет, не потому, что боюсь. А скажу вам как мужчина мужчине: не хочется мне сейчас вести разговоры на эту тему.
– Понимаю.
– Поеду к Наташе. А вас прошу, Роман Карпович… и Дарью Степановну… Сергей, наверно, заедет к вам, поезд поздно приходит… Скажите ему, поговорите… подготовьте… Чтоб это не застало его врасплох… А то ляпнет какой-нибудь дурак… Чтоб не так больно ему было.
– Ну, меру боли его нам не узнать. Будем надеяться на его светлую голову. Что же, лети. Мои поздравления и наилучшие пожелания Наталье Петровне!
35
Никогда – ни в годы зрелости, ни даже в детские годы – характер, психика человека не подвержены таким внезапным переменам, поворотам, вкусы и взгляды его не меняются так резко, как в юности. А если учесть, что каждый юноша и девушка, как правило, считает себя вполне взрослым человеком и твердо верит в непоколебимость своих взглядов, ясно можно представить себе, как болезненно, тяжело переживают они эти неожиданные перемены.
Так случилось и с Раисой. Она всегда чувствовала себя самой взрослой в классе, считала, что всё знает и все понимает – самые глубокие житейские тайны – и что её одноклассники, даже такие, как умница Левон и работяга Алёша, дети по сравнению с ней. Ей казалось, что она вполне подготовлена к вступлению в большую и красивую самостоятельную жизнь.
Не умея отличить показное от истинного, она манеры и поступки Орешкина принимала за образец благородства и интеллигентности. И вдруг оказывается, что этот интеллигент читает чужие письма. Она не знала, каким образом попали к нему письма Алексея, большую часть которых она, прочитав, сразу же уничтожала, но самый факт потряс её до глубины души. До тех пор её больше волновала нелюбовь учеников к Виктору Павловичу, чем его придирки к Алексею: «Так ему и надо, пусть не задирает нос!» И вся эта история в классе её расстроила только из-за письма да ещё той открытой враждебности, с которой отнеслись к ней её одноклассники. В то, что Алёша не вернется в школу, она не верила и почти не думала о нём.
И вдруг эти проводы. Это они во всем виноваты. Вновь и вновь переживает она этот, день. Тишина, неприятное шарканье по полу ботинка хромой Нины; растерянный, испуганный, некрасивый, какой-то жалкий Виктор Павлович… Как он раскрыл рот и выскочил из класса! Почему она заплакала? Ей вдруг стало себя жалко. Нет, сначала ей стало жалко Алёшу, который ушел неведомо куда посреди зимы, а потом уже себя. Потому она и заплакала. А тут ещё эта монашка Нина (кто её просил лезть не в свое дело!): «Я ведь знала, что ты его любишь. Ты просто сама себя обманывала. Алёшу нельзя не любить».
Вот с тех пор и остались у нее в душе непонятная грусть, сознание вины и эти глупые Нинины слова. Она ушла тогда домой, долго плакала одна у себя в комнате и всё думала об Алёше. И ночью вспомнила о нём. А на уроках, забывшись, то и дело оглядывалась – не сидит ли он на задней парте?
Она начала избегать Виктора Павловича. Почти каждый раз, когда к ним приходила Ядвига Казимировна, под тем или иным предлогом убегала из дому. Шла на другой конец деревни, к той же хромой Нине, хотя и не любила её. Но ни к кому больше из подруг зайти не решалась. Иногда приходила к Даниле Платоновичу, когда там не было ни директора, ни докторши, и придумывала, что ей непременно надо срочно прочитать какую-нибудь книгу по литературе, истории или географии. Однажды, когда она сидела у Данилы Платоновича и читала критическую статью, старик неожиданно спросил:
– Рая, ты знаешь, где сейчас Алёша?
Она испугалась и ответила упавшим голосом:
– Нет. Я не знаю.
Рая ждала, что сам Данила Платонович скажет – где же. Он не сказал. Весь вечер хотелось ей спросить об этом, но она так и не решилась.
Она все больше и больше мучилась. Почему ей не говорят, где Алёша? Так нельзя, она должна знать, потому что всё это произошло из-за неё. Она поборола свою гордость, хотя это было очень и очень нелегко, и спросила у Кати, не знает ли она, куда уехал Алёша. Катя знала – Рая видела это по её глазам, – но тоже не сказала. Почему? Это так жестоко, так не по-товарищески! И Рая дома опять плакала от обиды. Разве можно так сурово наказывать за то, что она была глупая? От нее отвернулся весь класс. Неужто они не могут понять, что она теперь другая?
Рая не знала и не догадывалась, что и Катя страдает, что она, быть может, единственная в классе понимает лучше, чем другие, что с ней происходит. Но местонахождение Алёши покуда держалось в секрете, и потому Катя решила посоветоваться с теми, кому эта тайна была доверена самим Алёшей, – с Левоном и Володей.
– Кому? Снегирихе? Ни за что! И не думай, – в один голос ответили они. Напрасно она пыталась доказать этим «черствым мужчинам», что Рая изменилась и от души интересуется Алёшей.
– Горбатого могила исправит, – отрезал в ответ на её доводы Володя Полоз. – Знаем мы её. Сразу Орешке всё расскажет.
А Виктор Павлович и в самом деле ходил вокруг девушки, как лиса, такой же осторожный и хитрый. Пытался заглянуть в душу, но тщетно – Рая замкнулась в себе и больше ему не доверяла.
В это время в жизни её произошел ещё один случай, который заставил её спуститься с заоблачных высот на землю трезвых раздумий над своими талантами, о которых так много говорил Виктор Павлович.
Постановка «Павлинки» драматическим кружком, которым руководили Данила Платонович и Бушила, получила высокую оценку на районном смотре школьной самодеятельности. Коллектив был выдвинут на областную олимпиаду. Но неожиданно заболела исполнительница роли Павлинки – ученица девятого класса Маша Леванчук. До олимпиады Маша, конечно, могла успеть поправиться, но Данила Платонович, чтоб не рисковать, решил подготовить на всякий случай дублера, тем более что спектакли приходилось давать довольно часто. И он предложил эту роль Рае. Предложил не без задней мысли. Рая с радостью согласилась, так как подумала, что это поможет ей опять сблизиться с товарищами по школе, по классу. Два дня до репетиции с вдохновением и подъёмом учила она роль. Вчитываясь в пьесу, она по-новому осмысляла её содержание, глубже и шире, не так поверхностно, как тогда, когда проходила по программе. Ей вдруг показалось, что многие чувства Павлинки близки её собственным, хотя в пьесе всё происходит совсем иначе. И ещё она, смеясь, подумала, что Быковский немножко напоминает Орешку. Так и подумала: не живой человек похож на литературного героя, а герой – на живого человека.
Дни до репетиции принесли ей много радости, приятного волнения, вернули прежнюю самоуверенность. Репетируя перед зеркалом, она даже однажды мысленно пригрозила: «Я вам покажу, как надо играть!»
Но вышло все наоборот: она провалилась на первой же репетиции. Поджидая Якима, она запела «Ой, летели гуси из-под Беларуси», и все – Данила Платонович и исполнители – как-то встрепенулись, на лицах засветились теплые улыбки: хорошо она запела! Потом появился Яким – Павел Воронец, тихий, незаметный Пашка, над которым в классе всегда подсмеивались за то, что он ходит на свидания за восемнадцать километров. Он произнес первые слова, произнес так просто, обыкновенно, что Рая, хотя и выучила свою роль наизусть, растерялась и не могла ему ответить. Суфлер подсказал, она машинально повторила за ним, потом повторила ещё раз, так, как играла дома перед зеркалом. Данила Платонович поднял руки, чтобы остановить репетицию, и объяснил спокойно, как на уроке:
– Рая, ты любишь этого человека. Ты крепко любишь Якима. Вспомни: «Такой он миленький, такой пригоженький, такой послушный». Ты с тревогой ждала его… Не декламируй… Говори так, как ты говорила бы с любимым в жизни. Забудь, что ты на сцене.
Она смутилась от этих слов, но увидела, что остальные исполнители приняли их как самое обычное режиссерское замечание.
Она попробовала выполнить этот совет. Нет, не так, не то. Яким её любит, а она – нет, нет в её словах любви, хотя она и повторяет их довольно патетически.
Она увидела, что Павел нервничает, злится, а остальные исполнители стоят опустив глаза, как будто чувствуют себя неловко. Данила Платонович, кажется, не её утешает, а их:
– Ничего, ничего. Это самая трудная сцена. Ничто не даётся сразу. Поработаем – и добьемся. Главное – работать…
«Неужели я такая бездарная?» – вдруг с ужасом, вызвавшим холодный пот, подумала Раиса.
Она почти убедилась в этом, когда послушала, как репетируют её товарки – исполнительницы ролей Агаты, Альжбеты, но гордость все ещё не позволяла ей признать свое поражение.
«Нет, им легче, у них более простые роли. Да и играют они сотый раз. Главное – труд, ничто не дается без труда», – повторяла она слова Данилы Платоновича. Но возвращаясь вместе с ним, она не выдержала и у самого дома спросила дрожащим голосом:
– Скажите, Данила Платонович, откровенно… не получается у меня, да?
Он ответил не сразу, дошел до калитки, остановился.
– Нет, ничего. Если упорно поработать… Ведь мы – самодеятельность.
В отчаянии Рая решила, что ноги её не будет у Шаблюка. Но на другой день почувствовала, что нет у нее в сердце ни злобы на Данилу Платоновича, ни обиды, не стыдно ей и перед одноклассниками. Теперь ей все равно: пускай говорят что хотят, пускай смеются и острят над её «артистической карьерой». Она сама посмеется над пустыми мечтами – своими и своей матери. Какая она актриса! Глупости все!
Но после этого случая ещё сильнее захотелось ей опять подружиться с Катей, со всем классом и узнать, где Алёша. Она не думала, что непременно ему напишет, ей просто хотелось знать, где он, что делает, продолжает ли учиться. Желание это росло изо дня в день и, наконец, толкнуло её на решительный шаг. Однажды утром, когда, как Рае было известно, мужчин дома не бывает, она отправилась к Костянкам и, волнуясь, спросила у Ани:
– Скажите, пожалуйста, где Алёша?
– А он в Рогачах в МТС работает. Это в нашей области, не очень далеко, – просто ответила Аня; простота эта и откровенность обрадовали девушку. – Походил по Минску три дня, к Даше даже не зашёл и… вернулся. Пишет Сергею, что потянуло его в МТС, где всё знакомо…
– А школа? – со страхом спросила Рая.
– Учится в вечерней. Пишет, что школа хорошая.
У Раи вырвался вздох облегчения. Аня сердцем женщины поняла её и дружески посоветовала:
– Написала бы ты ему, Райка.
– Я напишу, напишу, – пообещала девушка и, взяв адрес, быстро попрощалась.
Нелегко ей было писать это письмо. Она мысленно сочинила десятки вариантов. Но в конце концов написала-таки, прячась от Орешкина, который следил за ней так настойчиво, что она уже и сама стала это замечать. Еще прежде, чем пришел ответ, она увидела Алешу на фотографии в газете «Чырвоная змена»; группа молодых ребят возле трактора, и среди них он. А в небольшой заметке о молодежи Рогачевской МТС сообщалось, что комсомольцы Алексей Костянок, Юра Кнышевич, Володя Коханов, Володя Мигай выполняют на ремонте по 200–250 процентов нормы. Сообщалось скупо и официально, как в отчёте. Но до чего обрадовалась Рая! Она всему придавала особое значение: и тому, что на снимке Алёша стоит впереди, и тому, что в перечне его фамилия названа первой, и что имена остальных уменьшительные. – Володя, Юра, а его – Алексей. Рая не удержалась и показала газету матери. Аксинья Федосовна, должно быть почуяв, что делается у дочки на душе, примирительно сказала:
– А я всегда говорила, что из Костянков Алёшка – самый толковый.
Когда-то она говорила это о Сергее, потом о Даше. Рая не могла понять, почему же мать их все-таки не любила.
Снимок и скупые слова газетной заметки обрадовали не только Раю и Алёшиных друзей. Порадовались и учителя. В тот день в учительской разговор все возвращался к Алёше, Газета переходила из рук в руки, её показывали каждому, кто заходил в школу: Лемяшевича за день несколько человек спросили:
– Читали, Михаил Кириллович? Молодчина наш Алёша.
Только один Орешкин не принимал участия в разговоре об Алеше. Но учителя в пику ему снова и снова возвращались к этой теме.
