Текст книги "Криницы"
Автор книги: Иван Шамякин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 25 страниц)
– Иди сюда, будешь членом комиссии.
Их окружили рабочие и слушали серьёзно, без шуточек, похваливая ответы. На вопросы по билетам почти все отвечали отлично, но на дополнительных спотыкались, так как их задавал главным образом Козаченко, и вопросы все неожиданные, хитрые, преимущественно о неисправностях машины. Он потом признался, что ставил их не столько для учеников, сколько для рабочих мастерской: послушают вот так, заинтересуются, пошевелят мозгами – навсегда в памяти застрянет.
Потом сдавали практику: один за другим водили трактор по дороге и пахали за Криницей песчаный пустырь – голый пригорок, где земля оттаяла уже сантиметров на двадцать. Вечерело. Опустилось солнце за лесом. Наступала ясная, звездная ночь. В такие мартовские ночи всегда подмораживает. Но в тот вечер в воздухе почти не чувствовалось похолодания. Не только солнечный день, но и вечер казался майским. Даже звуки, в каждую пору года разные в деревне, мало чем напоминали начало весны: очень уж много было детских голосов.
Лемяшевич и Сергей, как командующие, стояли на вершине пригорка, фигуры их на бледно-розовом фоне неба, должно быть, видны были даже из деревни. Внизу заглох трактор, который вел Володя Полоз, – всегда он выскакивает вперед и всегда натворит что-нибудь. Ребята и Козаченко бросились к машине. Костянок и Лемяшевич остались вдвоем и стояли молча, оба испытывая неловкость. О чем говорить? С чего начать?
– Спасибо, Сергей, – вдруг сказал Лемяшевич. Костянок весь как-то дернулся и враждебно отступил на шаг.
– Это за что же?
– За кружок. Большое мы сделали дело.
Сергей скептически хмыкнул, вглядываясь, что происходит возле трактора. Помолчали.
– Захворал Данила Платонович. Давай зайдем вечером – старик рад будет нас повидать.
– Я утром заходил.
«Заходил, когда знал наверняка, что не застанет там ни Наташи, ни меня», – подумал Лемяшевич и решил поговорить напрямик, без экивоков.
– Послушай, Сергей, мы с тобой мужчины…
– Мужчины? – злобно прошептал в ответ Костянок и резко наклонился, как бы собираясь броситься на него с кулаками. – Мужчины! Я все могу понять. Полюбили друг друга – черт с вами, на дуэль вызывать не стал бы. Но так по-воровски прятаться, врать, чтобы до последнего момента ни единый человек не мог догадаться… Этого я не понимаю… Вы растоптали мою веру в человеческую честность! А я считал вас настоящими людьми!.. Да что с вами разговаривать! – Он отступил еще на шаг, как бы сам себе не доверяя, – Если хочешь знать, я и в любовь вашу не верю! Истинную любовь не скроешь! Она должна вырваться, как пламя пожара.
– Она и вырвалась.
Сергей умолк и быстро пошел к трактору, Лемяшевич двинулся следом.
– Она вырвалась…
Трактор наконец завели, он натужно завыл, взбираясь по мокрому песку на пригорок, и заглушил слова Лемяшевича,
39
– Вот так буду лежать до вечера и не шевельнусь! – объявил Володя Полоз, растянувшись на заросшей травой дорожке школьного сада. – Тишина. Слышите, пчелы звенят? Пчелам звенеть полагается, они собирают мёд. Облачка вон. Плывите, скапливайтесь в тучи – полям дождь нужен. Солнце печет, даже дышать трудно. Это его обязанность – оно дает жизнь всем и всему, в том числе и мне, лодырю, который написал сочинение на тройку. Разве не так, Левон? Молчишь? Правильно делаешь. Хватит волноваться! Хотя какие у тебя волнения? У тебя одни пятерки… И все равно, ты тоже имеешь право отдохнуть душою и телом. Давайте лежать и молчать до вечера. Молчать! Чего стрекочут эти сороки? Что их волнует? Петро, посмотри. Молчите, гады? Ну и леший с вами! Думаете, я пошевельнусь? Тоже буду молчать.
Чуть поодаль, под другим деревом, лежали его друзья и в самом деле молчали, только улыбались его словам. У шалаша двое ребят играли в шахматы. А по берегу Криницы ходили Катя и Павел Воронец, который, должно быть, читал ей свои стихи или говорил о прекраснейшем из человеческих чувств. В последнее время он стал смелее, повзрослел и без конца рассуждал о любви.
Шел последний экзамен – по белорусской литературе.
Осталось сдать только нескольким ученикам. И потому никто уже не волновался и не дрожал за товарищей: сдадут, ведь перед комиссией выступали сейчас самые крепкие выпускники.
Девочки в ожидании результатов сидели на солнцепеке на вынесенных во двор партах и говорили о своем будущем. Каждой хотелось попасть в институт, но не все были уверены, что им это удастся.
Школа, из которой они уходили в широкий, неведомый мир, стояла опустевшая и грустно смотрела на своих питомцев открытыми настежь окнами. Только окна директорской квартиры не грустили: ласково колыхались красивые гардины, горели розы и герани на подоконниках. Девушек тянуло заглянуть в этот манящий уголок чужой жизни.
– А приятно так вот лежать и ни о чем не думать…
– И молчать! – добавил Левон с иронией.
– И молчать, – согласился Володя. – Станет Лемяшевич звать, чтобы поздравить, – не пойду. Он счастливый – у него жена красивая. А у меня тройка по русскому…
Но он первым вскочил, как только девочки во дворе зашумели.
– Пошли, хлопцы. Кажется, всё. Полежишь тут спокойно! Девочки обнимали Раю, сдававшую последней, и только теперь поздравляли друг друга, только теперь, забыв и о трудностях, отошедших в прошлое, и о тех, которые ждали их впереди, бурно выражали свою радость.
Из сада лениво и солидно выходили мальчики, как будто и в самом деле стали уже взрослыми. Объявили результаты. Лемяшевич поздравил выпускников. Долго, шумно и весело договаривались насчет выпускного вечера. А когда вышли на улицу и взглянули на школу, всем, опять стало грустно, и они остановились, как бы спрашивая друг друга: «Что же дальше?»
Рая предложила:
– Ребята, девочки! Давайте пойдем к Даниле Платоновичу!
Все горячо поддержали её и даже немножко смутились: как это они, среди волнений и радости, забыли о своем больном старом учителе? Тем более непростительно, что сегодня они сдавали его предмет, который он преподавал с такой любовью.
Уже три месяца Данила Платонович тяжело болел. Теперь старику стало чуть полегче, и Наталья Петровна разрешила ему в теплые дни выходить в сад, посидеть среди ульев, за которыми под его руководством присматривали Ольга Калиновна и Лемяшевич.
Данила Платонович сидел под раскидистой грушей в старом кресле, укрыв ревматические ноги теплым одеялом, и дремал. Бабушка Наста увидела ребят:
– К тебе идут.
Они шли по дорожке друг за другом, торжественные; притихшие, в сознании своей зрелости и важности момента, впереди – девушки, за ними – ребята.
Старик взглянул, оживился, поправил воротник белоснежной рубахи и даже пригладил остатки волос у висков, ставших за время болезни мягкими, как у младенца, и белыми как снег.
Они подходили, останавливались и смущенно здоровались, каждый в отдельности.
– Добрый день, Данила Платонович!
– Здравствуйте!
– Доброго здоровья!
Его глубоко запавшие глаза увлажнились, и сразу же слезы повисли на ресницах у девочек. Растроганный, обрадованный, он протянул навстречу ученикам обе руки. Тогда они вмиг окружили его, скрестили свои горячие сильные руки на его слабых, сухих руках, осторожно пожимали пальцы, кисть, локоть, а самые смелые – Володя и Катя – легко обняли за плечи.
– Поздравляю вас, поздравляю… И спасибо, спасибо, друзья мои. Садитесь. Рассказывайте…
Они расселись вокруг него на траве и начали рассказывать, как сдавали его предмет. Болтали весело и откровенно, так откровенно, как, пожалуй, ещё никогда не решались даже при нём, своем любимом учителе. Они ещё и сами не успели обменяться впечатлениями об этом последнем экзамене и поэтому особенно живо и весело теперь припоминали, подсказывая друг другу, все интересные и смешные моменты. Им очень хотелось чувствовать себя самостоятельными и взрослыми, но они и не заметили, как опять превратились в озорных и смешливых детей. Они рассказали, как Нина после первого же вопроса попросила воды, а воды в классе не оказалось; как Володя Полоз хотел вытащить из рукава шпаргалку, а Михаил Кириллович увидел и погрозил пальцем, но ничего не сказал, и Володя потом все-таки вытащил её; как вся комиссия не могла остановить Павла Воронца, когда он заговорил о любви Янука и Раины.
– Он же выдумывал чего и в поэме нет.
– Из собственной биографии.
– Ого! Биография у Павлика богатая!
Данила Платонович смеялся весело, от души, так же как и они, молодые, бодрые. Должно быть, в эти минуты он забыл и о болезни, и о своих годах. Бабка Наста стояла рядом, смотрела на всех своими зоркими глазами, но ничего не слышала и укоризненно качала головой.
Потом, видно почувствовав, что наговорили слишком много глупостей и чересчур расшумелись у больного, выпускники как-то сразу все примолкли, смутились, поглядывали друг на друга, как бы взывая: «Скажите же кто-нибудь хоть одно умное слово».
Данила Платонович понял их и, ласково отогнав рукой пчелу, звеневшую перед его лицом, заговорил сам – словно после небольшой веселой переменки продолжая серьёзный урок:
– Ая вот сейчас вспомнил, какой вы у меня выпуск за все время моей работы. Пятидесятый! Юбилейный, можно сказать…
Хотя они примерно знали, сколько лет работает Данила Платонович, но слова его произвели на них сильное впечатление.
– Да, ровно полсотни раз на моих глазах выходили юноши и девушки на нелегкую дорогу жизни. Разные были школы: церковноприходская, начальная в первые советские годы… Но кончали их тогда ребята немногим моложе вас, а иной раз и старше. Школа молодела на моих глазах. Правда, я старел. Но молодели мои чувства, моя радость… Когда-то, до революции, я каждый раз с тревогой думал: «Что ждет в жизни этих мальчиков и девочек в холщовых сорочках, в лапотках?» Это были ваши отцы. Потом тревоги не стало. Я радовался… А сегодня… сегодня я позавидовал вам, друзья мои. Не помню, случалось ли мне завидовать раньше… Но сегодня позавидовал. Большая перед вами жизнь… Настоящая! И знаете, чего мне захотелось сегодня? Невозможного: прожить ещё одну жизнь, пусть даже такую же трудную, какой она была поначалу… Да, это прекрасно – жить! Жить человеком! Помните у Горького – Человек! С большой буквы! – Он поднял палец, произнёс эти слова как-то особенно торжественно, и добрая улыбка осветила его худое, морщинистое лицо. – Будьте людьми. Знайте, что самое большое счастье – жить честно, честно работать, служить своему народу… Я уже, как говорится, приближаюсь к финишу…
– Данила Платонович! – с упреком перебил его Левон.
– Вы меня не утешайте. Мы – материалисты и знаем законы природы. Я вот болел… Это тяжело – болеть… Но на душе у меня всегда было легко и спокойно: я честно прожил свою жизнь. В этом на старости лет – счастье. Я не святой. Жизнь – это борьба, и мне тоже приходилось бороться. Есть, конечно, люди, которые на меня в обиде… Но большинство, подавляющее большинство, я надеюсь, будет вспоминать меня добрым словом. А это главное – заслужить признание народа… Но что это я все о себе? Еще скажете: «Хвастается старик». Мне, правда, не грех уже о своей жизни вспомнить. Но я хотел сказать вам что-то другое. Что? – Он наморщил лоб, закрыл глаза, припоминая.
Бабка Наста подошла, поправила сползшее с ног одеяло.
– Тебе много говорить нельзя… А ты все говоришь, все говоришь!
– Погоди, старая, – махнул рукой Данила Платонович. – . Ага. Вот мы, учителя, твердили вам, да и в газетах, в книгах пишут: все дороги перед вами открыты. Что я хочу сказать? Дороги все открыты – это так. За это воевали ваши отцы, братья. Но не верьте, если кто-нибудь вам скажет, что есть в жизни хоть одна легкая дорога. Не верьте. У каждого из вас будут трудности, неудачи, разочарования. Не пугайтесь, не падайте духом. Самое страшное – пасть духом… Потерять веру… Я вот помню одного учителя… Нет, погодите, я ещё что-то хотел сказать… Видите, слабеет память…
Выпускники сидели молча, опустив глаза. Их поразило и тронуло, что Данила Платонович говорит так, будто прощается навсегда. Молодым тяжело слушать такие слова. Вообще тяжело, когда старики начинают говорить о смерти. Не знаешь, что ответить, чем утешить, потому что утешениям этим, даже когда они идут от души, не верят ни тот, к кому они относятся, ни тот, кто утешает.
Рая воспользовалась паузой и поддержала слова бабки Насты:
– А говорить вам и правда много нельзя, Данила Платонович. Наталья Петровна будет нас ругать.
– Будет ругать вас, будет ругать меня, – весело ответил старик. – Такая уж у неё должность.
Но выпускники уже вскочили, как по команде. Кто-то сказал:
– Утомили мы вас. Простите.
Данила Платонович не уговаривал посидеть ещё: он понимал, что молодежи, да ещё в такой день, трудно оставаться долго возле больного.
– Спасибо вам, что пришли. Заходите. Непременно заходите. А то Рае одной наскучило дежурить возле меня. Да, Алёше письмо напишите. Он порадуется. И от меня – поклон.
А когда они попрощались и толпой двинулись из сада, он их задержал:
– Погодите, ещё одна к вам просьба… Помните, сколько раз мы с вами криницы чистили? Наши криницы там, в балках, – он показал в поле, откуда брали свое начало ручьи. – Не забывайте, прошу вас, о них, а то заплывут илом, засорятся, пересохнут… Криницы должны быть чистыми!
40
Рая лежала на траве и читала, прикрывая косынкой опухшую щеку – ужалила пчела. Данила Платонович дремал в своем кресле. Со вчерашнего утра он все молчал. Вчера, когда Наталья Петровна и Аксинья Федосовна вынесли больного в сад; он, взглянув в сторону МТС, взволновался, а потом спросил у Раи:
– Рая, что это я дуба не вижу?
– А его вчера спилили. Он не распустился, засох, – ответила девушка.
– Ну, вот видишь, засох, – как-то странно улыбнулся Данила Платонович и умолк.
Книга была такая интересная, что Рая забыла даже про пчел, которые звенели над головой и которых она очень боялась, так как они почему-то нападали на нее чаще, чем на других. Говорят, пчелы вообще не любят женщин, однако же Ольга Калиновна и бабка Наста ходят за ними – и пчелы их не кусают.
Рая не сразу услышала, что Данила Платонович её зовет:
– Рая… Рая!
Какой тихий у него голос! Она подняла голову.
– Должно быть, гроза будет, Рая. Она посмотрела на небо, чистое, без единого облачка, в знойной дымке.
– Да, душно очень, – и опять, уткнулась в книгу. Второй раз он окликнул её через полчаса и ещё тише, почти шепотом. Она глянула и испуганно вскочила. Данила Платонович лежал, откинув голову на спинку кресла, часто дыша открытым ртом, словно ему не хватало воздуха в безграничном просторе июньского дня. Пальцы его правой руки царапали грудь, казалось, хотели разорвать душившую его рубашку, но не хватало сил. Рая бросилась к нему.
– Данила Платонович, что с вами? Мамочка моя! Он покачал головой и ещё довольно внятно сказал:
– Отойди… Рая…
Она в ужасе кинулась к дому, закричала:
– Ма-ма!
Но непонятная сила вернула её назад. Она остановилась шагах в пяти, не в состоянии оторвать взгляда от его руки. Она ничего больше не видела, ни лица, ни глаз, – только эти костлявые жёлтые пальцы, что все слабей и слабей дергали белую сорочку. Потом пальцы как-то сразу побелели, и рука мертво упала на подлокотник кресла. Рая снова в ужасе крикнула:
– Ма-ма! – и повернулась, чтобы бежать, но навстречу торопливо шла бабка Наста.
Она отстранила Раю, ахнула, как бы безмерно удивленная, потом спокойно перекрестилась. – Хорошо жил, хорошо и помер. Денёк-то какой божий! А я всё живу, всё живу. – И, подойдя, она прижала пальцами его веки.
Тогда только Рая всё поняла и, испуганная, – она в первый раз видела, как приходит смерть, – потрясенная, прижалась лбом к шершавой коре яблони и безутешно, навзрыд заплакала.
А где-то за речкой и лесом гремел гром – приближалась гроза.
Ласточки, привыкшие к шуму школы и смело летавшие, когда кричали и играли дети, пугались этой молчаливой толпы, облетали её стороной, и не слышно было их веселого щебета в гнездах под крышей. А те, что жили над крыльцом, не могли пролететь к себе в гнездо, и там тонко и жалобно пищали птенцы.
Гроб вынесли из школы во двор, поставили на скамью. Попрощаться с другом и учителем пришли сотни людей: колхозники со всего сельсовета, педагоги, районные работники. В почетный караул стали Журавский и старый учитель, что когда-то вместе с Данилой Платоновичем провел через болота партизанский отряд. Лемяшевич узнал его. Старик плакал.
Пришли с поля трактористы. Девушки принесли венок из зеленых колосьев и васильков. Цветы, только что сорванные в поле, никак не напоминали надгробные, они жили и как бы свидетельствовали о бесконечности и красоте жизни. Вообще все вокруг как бы спорило со смертью, все цвело, наливалось соками. Щедро светило солнце.
Скорбные минуты траурного митинга – последнего прощания с человеком, который никогда уже не войдет в этот двор, где столько раз проходили его ноги за сорок лет, не ступит на этр крыльцо, которое он сам строил и перестраивал. Ораторы поднимаются на ступеньки крыльца у ног покойника. Многим не удается сказать то, что бы им хотелось, но в такие минуты трогают любые слова. У Натальи Петровны от плача распухло лицо. Дарья Степановна, сама глотая слезы, ласково гладит её руку.
– Наташа, успокойся, тебе вредно.
– Мне всё кажется, что я виновата. Ведь я знала, что ему хуже… Мне не следовало его оставлять.
– Ничего бы ты не сделала.
Рая все слезы выплакала вчера. Она не спала ночь, бесконечно потрясенная смертью, и теперь нервы её натянуты до предела. Она не сводит лихорадочного взгляда сухих глаз с воскового лица умершего. Как страшно изменила смерть это знакомое, близкое лицо. Нет, здесь, в гробу, чужой человек, незнакомый; тот Данила Платонович, который ещё вчера утром разговаривал с ней, – тот остался у нее в сердце и в сердцах всех, кто сейчас плачет, слушая слова ораторов.
Говорят Журавский, Лемяшевич, старый незнакомый человек. Пробует что-то сказать и не может из-за слез её мать, Аксинья Федосовна. Опять говорит Лемяшевич.
Траурная музыка…
Рая берет венок и становится за старым учителем – другом покойника, вышедшим вперед с красной подушечкой. За ней становятся подруги с такими же венками.
Сергей Костянок, Бушила, Ковальчук, Ровнополец поднимают гроб на плечи. Народ расступается, и вот он тихо поплыл из школьного двора на улицу. Медленно движется процессия, сотни ног поднимают пыль, становится трудно дышать.
Люди идут за гробом, но горе теперь как будто не так остро. Уже хочется забыть о смерти, возникают разговоры о житейском, о будничных делах, недаром мудро говорится: живой думает о живом.
– Опять парит. Опять будет гроза.
– Да, дождика не миновать.
– Пускай, самое время житу наливаться.
– Уже вошло в силу.
– Все одно не помешает.
– Для сенокоса вред. Мы вчера только переворошили, а он как пришпарит!
– Павел Иванович, просо на Тополе не прополото. А просо доброе…
– Все растет как на дрожжах, а людей не хватает, Роман Карпович. Вот прошу этого упрямого человека: перебрось сенокосилки из «Партизана», там людей больше.
– Не будь индивидуалистом, у тебя и так половина техники МТС.
Мимо прошла Наталья Петровна. Она и здесь врач – надо последить, не стало бы кому дурно.
Она послушала разговоры мужчин и укоризненно бросила:
– Больше нет у вас времени поговорить о делах.
Они смущённо замолкли.
На минуту остановились перед хатой учителя: потребовали женщины, чтоб покойник простился с родным домом, с садом, с пчелами.
В эту минуту появился Алёша Костянок. Его сразу увидели все. Он вышел со двора напротив, должно быть шел огородами, чтоб сократить путь, быстро подошел к гробу, растерянно остановился. Потом сорвал с головы свою пропыленную кепку и энергичным жестом вытер ею глаза. Тогда снова заплакали девочки-школьницы. И впервые сегодня заплакала Рая, но от этих слез ей сразу стало легче, будто залили они тот нездоровый огонь, что разгорался в её душе; погас лихорадочный блеск в глазах, и они стали такими же, как у всех, – красными, заплаканными.
Алёша сунул кепку в карман и молча попросил брата уступить ему место нести гроб.
41
Через несколько дней Алёша уезжал в свою МТС. Накануне его отъезда Аня родила сына. Он зашел в комнату, где она лежала, без смущения, по-взрослому простой и сдержанный, бодро кивнул ей:
– Ну, поправляйся, сестра!
Осторожно коснулся пальцем красненькой щечки малыша, засмеялся.
– Будь здоров, тезка!
На дворе его поджидали друзья – Левон и Володя. Мать уже вручила им – одному небольшой чемоданчик, другому довольно объемистый вещевой мешок, все для Алеши, хотя сын два дня убеждал её, что ничего ему не надо, все у него есть там, в Рогачах. Но мать остается матерью, должна же она позаботиться, чтоб дитя её, уйдя в люди, не испытывало ни в чем нужды.
Алёша поцеловал растроганную мать.
– Гляди, сынок, будь осторожен в дороге. Еда в чемодане. – Да я к вечеру дома буду, мама.
– «Дома». – Мать заплакала.
Ребята собрались проводить товарища до большака, где он должен был сесть на автобус, курсирующий между районным и областным центрами.
Когда миновали огороды и вышли на тропку, что вела вдоль ручья в поле, к березовой роще, Алёша остановился, посмотрел на школу. Постояли молча.
– Ну вот и вылетели мы из этого гнезда, – сказал Левон без грусти.
– Вылететь-то вылетели, а где сядем… – Володя вздохнул. – Хотя вам что, у вас всё ясно. А вот у меня… Провалю я, хлопцы, в институт… Что тогда буду делать?
Алёша удивленно и даже презрительно посмотрел на товарища.
– Как это что делать? Работать будешь. Приезжай ко мне.
– А что ты думаешь! Приеду!
Уже не раз заводили они этот разговор, и начинал его всегда Володя. Алёша все больше рассказывал про свою МТС. Он и сейчас не удержался:
– Я, хлопцы, раньше думал, что красивее наших Криниц ничего на свете нет. Ого! Знали бы вы, сколько красивых мест на земле! Деревня, где наша бригада работает, на самом берегу Днепра. А за рекою лес!.. – Он оживленно размахивал руками.
– И не тянет тебя домой? – спросил Левон. Алёша помолчал, потом откровенно признался:
– Тянет, хлопцы.
– Тебе надо там влюбиться, – серьёзно посоветовал Володя. – Есть красивые девчата?
– А где их нет! Есть. – И Алёша вздохнул.
– Но ты не можешь Раю забыть, да? – догадался Володя. Левон толкнул его мешком: «Не задевай больного места, поделикатнее». Но Алёша ответил спокойно, не краснея и не смущаясь:
– А что мне Рая! Нечего мне о ней думать.
– Правильно, Алёша! Хотя, знаешь, она, брат, понемногу становится человеком. Катя говорит, что она тебе первая написала. Верно? Это хорошо, что не ты первый, – продолжал философствовать Володя. – Перед ними не расстилайся, а то как раз под башмаком окажешься. Недаром Пушкин писал: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Так, кажется, Левон? А Пушкин здорово разбирался в этих делах!
И вдруг они увидели Раю. Она вышла из ольшаника у Криницы и остановилась на стежке, как бы загораживая им путь. Не могло быть сомнений, что она их ждала. Нет, не их. Она ждала Алешу. Ребята это сразу поняли. Володя грубовато спросил:
– Признавайся – условились?
Алёша не ответил. Он решительно взял из рук бестактного друга чемодан.
– Спасибо, хлопцы. Дальше я пойду один.
– Один! – возмутился Володя. – Эх, ты! А ещё говорил…
– Не вмешивайся, пожалуйста, в личные дела, – остановил его Левой.
– Бабники вы проклятые! Из-за девчонки ты готов всех друзей забыть. Ну и черт с тобой! Отказываешься от нашей помощи – на, тащи, как ишак, свои мешки.
Алёша попрощался с ребятами и, вскинув мешок на плечо; быстро зашагал к Рае. Ему было неловко и немножко стыдно перед товарищами, и он сердился за это на Раю. Но вместе с тем он обрадовался, что она пришла проводить его, а может быть, и сказать ему что-нибудь. Он сразу забыл все свои обиды и пожалел, что так холодно ответил на её письмо. Теперь встреча с ней казалась ему такой желанной, что он даже с лучшими друзьями поступил не очень-то красиво, и боялся он её, этой встречи, чувствовал, как все сильнее и сильнее бьется сердце.
Рая была празднично одета – в пестром шелковом платье, в туфельках на высоких каблуках, в руках держала букетик васильков. Она сделала несколько шагов ему навстречу и тихо поздоровалась.
Алёша заметил, как часто вздымается под платьем её грудь, как раскраснелись щеки, будто она бежала. Он сдержанно ответил на её приветствие. Она пошла рядом с ним. Предложила:
– Дай мне твой чемоданчик.
– Не надо. Я сам. Не тяжело. Она не решилась настаивать.
Тропка была узкая, и они шли, то и дело касаясь друг друга плечами. Высокие, густые, но ещё мягкие – неколючие—колосья ржи касались лица, щекотали подбородок, уши. Ночью прошел дождь, и земля, влажная и рыхлая, казалось, дышала полной грудью. День был прохладный и ветреный. Ветер дул им в лицо плотно прижимал платье к девичьему стану, относил назад волосы, от этого Рая казалась удивительной – она как бы летела, стремилась вперед. Алёша тайком любовался ею. Она приметила это, и ей стало спокойно и хорошо. Они долго молчали. Потом она спросила чуть кокетливо:
– Ты все ещё сердишься на меня?
Алёша не знал, что ответить, и пробормотал что-то невнятное.
– Три дня пробыл и не захотел даже повидать.
– Я думал – ты не хочешь. Ты ж меня раньше ненавидела. – В душе его шевельнулась старая обида.
– Я ведь тебе написала.
– Думала одним письмом все загладить?..
Алёша увидел, как дрогнули её губы и заморгали ресницы. Но он не хотел её жалеть и подогревал свою обиду: «Мне было в тысячу раз тяжелей, я все терпел. Узнай же и ты теперь…»
Она достала платочек и провела им по лицу. Пряча платок, покачнулась и задела плечом Алешу.
– Ты прости меня, Алёша. Я была глупая, ничего не понимала… Не умела разбираться в людях.
– А теперь научилась? – Он хотел быть суровым и непримиримым, но сердце его смягчилось от её искреннего признания.
– Я не знаю, научилась или нет, но знаю, что я… я… теперь не такая… И я поняла тебя…
При всей её смелости – она, ни на что не глядя, отважилась с ним встретиться среди бела дня и проводить его – у нее не хватило решимости сказать больше. Но и этого было довольно. Алёша даже остановился и часто задышал от волнения. Чтоб не выдать себя и скрыть растерянность, он заговорил:
– Погляди, какие хлеба! Такие и убирать приятно. Тогда Рая робко попросила:
– Алёша, а ты возвращайся в нашу МТС. Он подумал и ответил серьёзно:
– Нет, Рая, нельзя так скакать с места на место. Я там заместитель бригадира. Ко мне хорошо относятся. Бригада у нас комсомольская. Хорошие все хлопцы. А во время уборки я буду работать на комбайне, за мной уже и комбайн закреплен. Новый… Все надеются, что я опять, как в прошлом году, буду передовиком… Там долго не знали, что я – тот самый Костянок, о котором писали в газете. А потом как-то проведали. И вот однажды вечером приходят ко мне в общежитие и директор и секретарь по зоне… Знаешь, даже неловко было. Теперь они такие характеристики дали мне на заочное отделение сельскохозяйственного института! Видишь, мне легче, чем вам… Я работаю по специальности… Нам преимущество на заочном…
– Счастливый ты, Алёша, – сказала Рая.
Возможно, она думала только о том, что ему будет легче, чем ей и товарищам, поступить учиться. Но Алёша понял это иначе – что он теперь и в самом деле может считать себя счастливым, хотя никогда раньше не задумывался над тем, что такое счастье, к которому так неустанно стремятся люди. Так же как неустанно струят свои чистые воды вечно живые криницы.
1953–1956
