Текст книги "Воспоминания советского посла. Книга 1"
Автор книги: Иван Майский
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 41 страниц)
Иосифа Фелса к этому времени уже не было в живых, но имелись его наследники. Красин вручил им деньги и получил в обмен заемное письмо съезда. Оно хранится теперь в Москве, как одна из партийных реликвий.
* * *
Всякий раз, когда моя мысль обращается к этому романтическому эпизоду из ранней истории нашей партии, сердце мое переполняется чувством необыкновенной гордости. Гордости за тот великий и победоносный путь, который партия прошла со времени V съезда! Гордости за ту верность своему слову, которая так ярко демонстрируется этим замечательным случаем!
Известное латинское изречение, в полном виде гласящее: «Sic transit Gloria mundi» («Так проходит слава мира»).
[Закрыть]
Все эти и многие другие образы и картины теснились в моей голове, когда осенью 1932 г. я вновь попал на Шарлот-стрит. Здесь за протекшие 20 лет мало что изменилось: все те же старые, потемневшие от копоти дома, все те же грязные тротуары, все то же тусклое небо над головой. Вот и знакомый дом № 107… Но что это? Знакомый дом принял какой-то незнакомый облик: в его окнах, превращенных в витрины, стоят столы, стулья, кровати, а над входом в дом красуется вывеска мебельного магазина…
Меня разобрало любопытство, и я вошел внутрь. Здесь все было по-иному. Там, где прежде находился ресторан, теперь стояли прилавки и конторка для кассы. Большой зал, где мы когда-то устраивали собрания и театральные представления, стал складом для мебели. Комната, которую снимал Герценовский кружок, была занята бухгалтерией. Я невольно подумал:
– Так проходит…
Услужливый приказчик обратился ко мне с вопросом, что мне угодно. В сущности мне ничего не было угодно, однако, чтобы избежать неловкости, я ответил, что ищу хороший письменный стол. Приказчик оживился и начал делать мне различные предложения. Я осмотрел штук пять столов, но ни один из них мне не понравился. Приказчик был в отчаянии. Особенно его огорчало, что я отверг большой письменный стол красного дерева, который казался продавцу верхом красоты и удобства. Когда я уже двинулся к выходу, приказчик загородил мне дорогу и с видом игрока, который бросает на стол свою последнюю, но зато уже бесспорно решающую карту, воскликнул:
– Помилуйте, сэр, ведь через сто лет этот стол станет настоящей музейной ценностью! А вы не хотите его брать…
Это было так по-английски. Но я все-таки остался непреклонен. Прощаясь с приказчиком, я на мгновение задержался и спросил:
– Вам неизвестно, что было в этом здании раньше?
Приказчик вновь оживился и с видом человека, переходящего на дружескую ногу, ответил:
– Здесь раньше был какой-то немецкий клуб, но во время войны он был закрыт властями. Несколько лет дом пустовал, а потом мой хозяин снял его под мебельный магазин.
Так вот что случилось с нашей эмигрантской штаб-квартирой!
И опять мелькнула мысль:
– Так проходит…
Да, конечно, проходит, но и рождается… Мощно, ярко рождается!..
Я вышел из мебельного магазина и медленно пошел по улице. Спускались сумерки. Легкий туман висел в воздухе. Очертания домов, церквей, фонарных столбов, палисадов чуть плыли в сероватой мгле. Я шел и думал:
– Коммунистический клуб… Он был, но его больше нет… Значит ли это, что он умер, не оставив следа?.. Нет! Тысячу раз нет!.. 80 лет жизни Коммунистического клуба не прошли даром для человечества… Да, да, для человечества! Я не боюсь этих больших слов!.. Разве в 1847 г. Маркс и Энгельс не выступали в его стенах с лекциями и докладами? Разве они не подготовляли здесь, в спорах и дискуссиях с товарищами, знаменитый «Манифест Коммунистической партии» – этот краеугольный камень всей марксистской идеологии? Разве первое издание его не было напечатано в типографии Коммунистического клуба? Разве в последующие десятилетия, когда Маркс в своей лондонской эмиграции ковал то великое теоретическое оружие, с помощью которого революционный пролетариат должен был завоевать мир, разве в эти долгие, медлительные, тяжелые годы он не бывал в стенах Коммунистического клуба? Разве он не вдохновлял здесь так часто своих единомышленников? Разве он не спорил здесь так часто со своими противниками? И разве из этого интеллектуального скрещения мечей в его могучей голове не вспыхивали искры новых мыслей, догадок, представлений, которые затем пошли на оплодотворение великой работы всей его жизни, работы, которая воистину изменила течение времени?.. Конечно, так! А если так, то как много важного и ценного для человечества родилось в стенах Коммунистического клуба, которого уже больше нет!
Я шел дальше и думал:
– Через 20 лет после смерти Маркса здесь, на берегах Темзы, появился другой человек – из другой страны, сын другого народа, но идущий по тому же пути, что и Маркс… Ленин… Он подхватил факел, который ярко горел в руках Маркса, и понес его дальше… Живя в иную, более зрелую эпоху, когда семена, посеянные Марксом в XIX в., стали давать богатые всходы, Ленин не только ковал теоретическое оружие революционного пролетариата. Он взялся за решение еще иной задачи, задачи поистине всемирно-исторического значения – во главе революционного пролетариата претворить в жизнь те идеи, которые впервые были изложены в «Манифесте Коммунистической партии». И он сделал это! Сделал в великие дни Октябрьской революции в России!.. Я не знаю, бывал ли сам Ленин в лондонском Коммунистическом клубе, но если даже и не бывал, то через «Манифест Коммунистической партии», через учение Маркса, через самую жизнь Маркса он имел с ним крепкие духовные связи. А кроме того… сколько учеников Ленина, соратников по борьбе, сотрудников по строительству первого в мире социалистического государства годами являлись завсегдатаями Коммунистического клуба, годами посещали его, встречались здесь с товарищами, спорили с противниками, знакомились с Англией, обсуждали события в России, читали газеты и журналы, изучали языки, слушали музыку, присутствовали на любительских спектаклях и постановках… И опять-таки, разве мысли, взгляды, чувства, настроения, надежды, ожидания, родившиеся у этих людей в стенах Коммунистического клуба, не послужили потом делу величайшей из великих революций – Октябрьской революции?
Люди той эпохи, когда появилось цитированное выше изречение, были большими пессимистами и имели к тому достаточные основания. Они говорили: «Так проходит слава мира», – и на этом ставили точку. Мы, советские люди, напротив, большие оптимисты и имеем к тому достаточные основания. Поэтому мы не ставим точку там, где ее ставили римляне, мы ставим там только запятую и продолжаем: «но и рождается новая слава…» И эта «новая слава» для нас гораздо интереснее и увлекательнее, чем та, которая прошла…
В самом центре Лондона, в лабиринте кривых и узких улочек в районе Холборна, есть старинная закопченная таверна под красочным названием «Старый чеширский сыр». Ее любил Диккенс. Внутри таверны даже показывают место, где великий писатель обычно сидел. Я бывал здесь не раз в эмигрантские годы. Я зашел сюда и сейчас, 20 лет спустя. Заказав кружку черного английского пива, я опустился на стул в дальнем конце небольшого, потемневшего от времени и копоти зала, и сразу в моей голове закружились образы и картины… Да, именно здесь в начало 1914 г. я провел целый вечер в горячей дискуссии с товарищем-эмигрантом о Международном социалистическом конгрессе в Копенгагене, на котором мы оба присутствовали в качестве журналистов. И вот, что я вспомнил[77]77
При написании этой главы я пользовался, в подкрепление памяти, официальным отчетом о конгрессе, опубликованном в 1910 г. Международным социалистическим бюро в Брюсселе, и статьей В. И. Ленина Вопрос о кооперативах на Международном социалистическом конгрессе в Копенгагене» (см. В. И. Ленин. Полн, собр соч., т. 10, стр. 345-354.
[Закрыть].
* * *
Это было осенью 1910 г. Я жил тогда в Мюнхене на положении эмигранта, изучая экономические науки в университете и германское рабочее движение вне университета. Я знал, что в конце августа в Копенгагене должен собраться восьмой Международный социалистический конгресс. Мне очень хотелось собственными глазами посмотреть на мировой съезд социалистов, и я твердо решил попасть в Копенгаген. Но как? В кармане у меня лежало несколько корреспондентских карточек от русских газет и журналов, в которых я тогда сотрудничал, и это представляло известный выход из положения. Мобилизовав свои скромные денежные ресурсы, я отправился на конгресс в качестве журналиста. Перо еще раз выручило меня, как оно неоднократно выручало меня в жизни – до Копенгагена и после Копенгагена. Быстро проскочив Германию с юга на север, 27 августа днем я прибыл в датскую столицу и устроился в мансарде какой-то третьеразрядной гостиницы поблизости от вокзала.
Открытие конгресса состоялось на следующий день – в воскресенье, 28 августа. Праздничный день должен был облегчить местным рабочим участие в массовой демонстрации, которой датская социал-демократия встречала товарищей из других стран. Для заседаний был отведен большой и красивый «Дворец концертов», стены которого теперь были украшены социалистическими лозунгами и плакатами. В обширном зале дворца собралось 900 делегатов и свыше сотни представителей печати. Просторные хоры ломились от публики.
Сидя на балконе среди разноплеменной и разноязычной толпы журналистов, я пожирал глазами открывавшееся зрелище. Отсюда мне прекрасно была видна вся картина. Здесь были: Каутский, Ледебург, Эберт, Легин, Бемельбург, Клара Цеткин – от Германии; Виктор Адлер, Отто Бауэр, Карл Реннер, Пернерсторфер – от Австрии; Жорес, Гед, Вайян – от Франции; Кейр-Гарди, Макдональд, Бен Тиллет, Квелч – от Англии; Вандервельде, Де-Брукер, Гюисманс – от Бельгии; Трульстра, Вибо – от Голландии; Хилквит – от США; Брантинг – от Швеции; Иглесиас – от Испании; Роза Люксембург, Карский, Дашинский – от Польши. Делегация России, насчитывавшая 39 человек, включала не только большевиков и меньшевиков, но также социал-революционеров и представителей профсоюзов[78]78
Независимо от количества делегатов, каждая страна имела на конгрессе вполне определенное, заранее установленное количество голосов, а именно: Англия, Франция, Германия, Австрия, Россия – по 20 голосов, Италия – 15, США – 14, Швеция и Бельгия – по 12 и т. д. 20 русских голосов распределялись в Копенгагене так: социал-демократы всех направлений – 10, социалисты-революционеры – 7, профсоюзы – 3.
[Закрыть]. Среди российских делегатов я видел В. И. Ленина, несколько дальше – Плеханова, Луначарского, Коллонтай. Присутствовали также Мартов, Маслов, Чернов и др. Впрочем, имелись на скамьях конгресса и пустые места, на которые все обращали сугубое внимание. Отсутствовал Бебель, который был не совсем здоров. Отсутствовал также Катаяма, которого на Международный съезд не пустило японское правительство. Телеграфное приветствие, полученное от Катаямы, было встречено на конгрессе бурными аплодисментами. Раздались громкие крики: «Долой японских милитаристов!».
Но вот зазвучала музыка. Оркестр копенгагенской оперы играл приветственную кантату, специально сочиненную для конгресса социалистическим поэтом и депутатом Мейером. Потом выступил датский рабочий хор в 500 человек, который прекрасно исполнил несколько социалистических и народных песен. Потом появились артисты копенгагенской онеры. После всего этого на трибуну поднялся Вандервельде и громко провозгласил:
– От имени Международного социалистического бюро объявляю восьмой Международный социалистический конгресс открытым!
Начались приветственные речи. Первым выступил Стаунинг – от датской социал-демократии. Он перечислял успехи своей партии за 30 лет ее существования и не без гордости указывал, что партия располагает сейчас 33 газетами, имеет 28 депутатов (из 114) в парламенте и половину городских советников в муниципалитете Копенгагена, число же профессионально организованных датских рабочих доходит до 120 тыс. Закончил Стаунинг свою речь возгласом:
Капитализм – это рабство и война, социализм – это свобода и мир!
Конгресс бурно аплодировал Стаунингу. Я смотрел на этого высокого, грузного, уравновешенного датчанина с длинной, закрывавшей грудь бородой и невольно чувствовал какую-то неловкость. Революционные слова оратора и его сугубо мещанская внешность как-то плохо вязались друг с другом. Мое тогдашнее ощущение было не совсем беспочвенным. В последующие десятилетия Стаунинг выявился как один из самых оппортунистических социал-демократов Европы.
Потом говорил Вандервельде – один из златоустов II Интернационала – и приветствовал конгресс от имени последнего. В своей вступительной речи Вандервельде щедро рассыпал комплименты в адрес различных секций Интернационала и под конец заявил, что сейчас к мировой организации социалистов примыкают 33 страны и 8 млн. человек. В наши дни, когда число членов Всемирной федерации профсоюзов доходит до 100 млн., а число членов всех коммунистических партий мира превышает 40 млн. человек, цифры 1910 г. могут показаться более чем скромными. Но тогда, полвека назад, они казались очень внушительными.
Далее слово взял секретарь Интернационала бельгиец Гюисманс и сделал целый ряд организационно-административных предложений. Без прений был утвержден порядок дня конгресса из восьми пунктов, намечены пять комиссий и решено, что председательствовать на конгрессе будут поочередно представители Швеции (Брантинг), Норвегии (Иеппсен) и Дании (Клаузен). Собравшись в Копенгагене, конгресс хотел этим выразить свою благодарность скандинавским товарищам.
Так закончилось первое заседание конгресса, и все торопливо разошлись по ресторанам и кафе для подкрепления сил.
В четыре часа дня началась массовая демонстрация. Огромный кортеж рабочих выстроился на Западном бульваре, недалеко от вокзала. Лес красных знамен. Красные гвоздики в петлицах у мужчин, красные бутоньерки у женщин на груди. Тысячи молодых девушек в красных шапочках. На огромных плакатах горделивые лозунги: «Да здравствует международный пролетариат!», «Да здравствует международное братство трудящихся в борьбе против капитализма!»
Вот загремели 15 больших оркестров, и гигантская демонстрация пришла в движение. Во главе ее – два социал-демократических бургомистра датской столицы Кнудсен и Иенсен, – зрелище, в те годы немыслимое ни в какой другой столице! Еще более поразительно, что в рядах кортежа много солдат. Опять-таки сейчас, в наши дни, когда могущественные армии стоят под красным знаменем социализма, участие военных в народных демонстрациях кажется чем-то естественным, само собой разумеющимся. Но тогда, полвека назад, нигде в Европе нельзя было бы увидеть что-либо-подобное. Не удивительно, что иностранные делегаты встречали каждую группу солдат шумными рукоплесканиями. По дороге тысячи голов высовывались из домов, тысячи рук слали демонстрантам приветы.
Больше часа дробный топот рабочих батальонов оглашает улицы Копенгагена, и наконец весь кортеж вступает в большой пригородный парк Зондермаркен. Здесь демонстрантов уже ожидает громадная толпа. Все смешивается и сливается в исполинское море голов. Народу не меньше ста тысяч. С четырех высоких трибун к нему обращаются известнейшие лидеры международного социализма. Гремит музыка, бурные рукоплескания и крики несутся к далекому голубому небу. Все взволнованы, все радостны и торжественны.
Наконец, официальная часть демонстрации закончена. Начинается большой, веселый народный праздник: все пьют, пляшут, бросают конфетти, пускают вверх разноцветные шары. Везде много смеха, много шума, много какого-то яркого, чисто юношеского подъема.
Когда поздно вечером я вернулся домой, в свою крохотную мансарду, сердце мое было переполнено бурным энтузиазмом и глубокой верой в будущее. Казалось, я увидел отблеск нового, грядущего мира…
* * *
На следующий день, 29 августа, начались деловые заседания конгресса. Сначала заседали рабочие комиссии, а затем – с 1 по 3 сентября – проходили пленарные заседания.
Я уже упоминал, что конгресс принял порядок дня из восьми пунктов. По существу внимание конгресса было сосредоточено на трех основных группах вопросов:
1) укрепление сил международного пролетариата;
2) борьба с опасностью войны;
3) борьба с международной политической реакцией.
Теперь, много лет спустя, совершенно очевидно, что самой важной проблемой тех дней, воистину решающей проблемой, был вопрос о быстро надвигавшейся опасности войны. Однако в Копенгагене проблема войны как-то странно отошла на второй план. Не то чтобы ее формально недооценивали – нет! В принципиальных речах ей отводилось должное место. Однако вот что было примечательно: обсуждение проблемы войны заняло на конгрессе меньше времени и сопровождалось гораздо меньшим накалом страстей, чем дискуссия по такому сравнительно второстепенному вопросу, как единство профессионального движения в Австрии. Я отнюдь не преувеличиваю. Вот факты.
В то время в чешской социал-демократии произошел раскол на «централистов» и «сепаратистов»[79]79
В те годы в Австрии социал-демократические партии строились по национальному признаку – немецкая социал-демократическая партия, чешская социал-демократическая партия и т. д.
[Закрыть]. Централисты во главе с Тусаром считали, что в борьбе с австрийским объединенным капиталом австрийские рабочие также должны быть едины, и потому чешским рабочим полагается быть членами межнациональных профсоюзов, еще в конце прошлого века созданных австрийской социал-демократией. Наоборот, сепаратисты во главе с Немецом полагали, что, поскольку в Австрии существует особая чешская социал-демократия, должны существовать и особые чешские профсоюзы – иначе как же может быть осуществлен тесный контакт между партией и профессиональным движением, которого требовала резолюция Штутгартского международного конгресса 1907 г.? Таково было формальное оправдание. По существу же дело обстояло так: чешской социал-демократии для работы нужны были деньги; деньги она надеялась получать от профессиональных союзов; но это можно было устроить лишь в том случае, если в Австрии будут существовать особые чешские профсоюзы. Сепаратисты не ограничились словами. Они на деле приступили к созданию национально-чешских профессиональных организаций и утверждали, что к моменту созыва конгресса в них насчитывалось 45 тыс. членов.
Противники сепаратистов – немецкая социал-демократия Австрии плюс чешские централисты – не без основания доказывали, что политика Немеца вносит раскол в ряды рабочего класса и что она противоречит штутгартской резолюции, требующей соблюдения единства в профессиональном движении. Противники Немеца утверждали при этом, что на их стороне находится большинство чешских рабочих и в доказательство приводили тот факт, что, несмотря на раскольническую деятельность сепаратистов, в межнациональных профессиональных союзах Австрии все-таки насчитывалось 118 тыс. чешских рабочих.
Эта борьба внутри австрийского профессионального движения в конце концов приняла столь острый характер, что немецкая социал-демократия Австрии решила вынести ее на арену международного социализма. В Копенгагене австрийская ситуация была рассмотрена со всех точек зрения. Комиссия по вопросам профессионального движения посвятила ей четыре длинных заседания. Выступили 23 оратора, представлявших 13 стран. Были горячие дебаты. Были резкие слова. В итоге группа Немеца оказалась полностью изолированной.
Членом комиссии по чешским профсоюзам от русской делегации был Г. В. Плеханов. Он проявлял большую активность, выступал сам, задавал вопросы другим выступающим, подсказывал пункты подготовлявшейся резолюции. Плеханов находился в резкой оппозиции к Немецу, и это вызывало особое одобрение со стороны большинства комиссии: поскольку Плеханов был славянином, чешским сепаратистам трудно было объяснить его отрицательное отношение к их позиции националистическими мотивами, что они неизменно делали, когда речь шла об их противниках из числа немцев, французов или англичан. В конечном счете именно поэтому комиссия поручила Г. В. Плеханову сделать доклад по чешскому вопросу на пленуме конгресса.
Г. В. Плеханов (1910 г.)
Доклад Г. В. Плеханова явился одним из очень ярких моментов Копенгагенского съезда. На прекрасном французском языке он произнес сильную речь, в которой заявил, что последовательное проведение принципа, который защищает Немец, означало бы «самоубийство профессионального движения». В качестве иллюстрации он указал на тот факт, что в Австрии имеется восемь различных наций, и что если бы каждая из этих восьми наций стала создавать собственные профессиональные союзы, то австрийский пролетариат оказался бы совершенно безоружным перед объединенной мощью австрийского капитала. Еще хуже было бы положение в России, ибо при проведении принципа чешских сепаратистов здесь пришлось бы строить не восемь различных профессиональных движений, как в Австрии, а несколько десятков. Поэтому Плеханов от имени всей комиссии, за исключением Немеца, предлагал безоговорочно высказаться за единство австрийского профессионального движения и тем самым дать общую руководящую установку для всего Интернационала.
Немецу был предоставлен содоклад, и он, не жалея сил и времени, тщетно пытался убедить конгресс в справедливости своей концепции. Затем последовали дебаты. Было много ораторов, много страсти, много острых столкновений.
Наконец перешли к резолюции, выдержанной в стиле доклада Г. В. Плеханова. Напряжение дошло до высшей точки. Даже на журналистской трибуне стало жарко. Голосовали по нациям. Потом объявили, результат: за резолюцию было подано двести двадцать два голоса, против резолюции – пять, воздержались – семь. Пять отрицательных голосов принадлежали группе Немеца, а среди семи воздержавшихся были пять финнов и два представителя турецких армян. Зал огласился шумными аплодисментами. Острый вопрос был решен, и решен правильно и принципиально. Но какой огромной затраты страсти и энергии это стоило конгрессу!..
* * *
А вопрос о войне?
Здесь картина была совсем иная. Вопрос о войне тоже был передан в комиссию, но эта комиссия имела всего лишь два кратких и формальных заседания, потом была избрана подкомиссия для выработки проекта резолюции, который затем почти без прений был принят третьим и последним заседанием комиссии. На пленуме конгресса по вопросу о войне выступили восемь ораторов, но в их речах не чувствовалось той страсти и того возбуждения, которыми сопровождалось обсуждение чешского вопроса. Чем объяснялось такое поведение конгресса? Оно вытекало из тогдашнего соотношения сил на конгрессе, в котором явно (хотя и не вполне заметно для глаза современника) брало перевес оппортунистическое крыло социализма. В самом деле, каково было положение?
Внешне на конгрессе по этому вопросу обнаружились как будто бы две различные линии, которые в тогдашнем просторечии именовались «немецко-австрийской» и «англо-французской».
Позиция немцев и австрийцев сводилась к тому, чтобы, ссылаясь на резолюцию Штутгартского конгресса 1907 г. о милитаризме и войне, доказывать, что нет оснований идти дальше принятых там решений. Решения же эти гласили, что в случае угрозы войны рабочие для ее предупреждения «применят те меры, которые кажутся им наиболее эффективными», а в случае возникновения войны они будут «всеми силами стремиться использовать вызванный войной экономический и политический кризис для раскачки народа и тем самым для скорейшего приведения к концу капиталистического классового господства». Формулы, как видим, были весьма общие и в достаточной мере «каучуковые». Конкретно, по мнению немцев и австрийцев, это означало, что, борьба против войны может и должна вестись только легально-парламентскими средствами.
Позиция англичан и французов выглядела несколько иначе. Они заявляли, что со времени Штутгарта опасность войны сильно возросла и что поэтому теперь требуется нечто большее, чем то, что было решено в 1907 г. Отсюда они делали вывод, что легально-парламентские средства борьбы должны быть дополнены прямым действием масс», т. е. полуреволюционными или даже просто революционными выступлениями пролетариата. Французы при этом настаивали на устройстве в случае войны всеобщей стачки, а англичане готовы были удовлетвориться лишь стачкой рабочих военной промышленности и транспорта. Впрочем, в своих практических выводах предложения французов и англичан почти совпадали.
Главными ораторами были от немцев – Ледебур, от австрийцев – Реннер, от французов – Вайян, от англичан – Кейр-Гарди. Меня особенно поразил последний. Лидер Независимой рабочей партии говорил, как всегда, искренне, горячо, вдохновенно, но… Впрочем, приведу лучше две небольшие выдержки из его речей.
«Рабочие достаточно сильны, – заявил Кейр-Гарди, – для того, чтобы предупредить войну… Мы восхищены тем, что они (датские и норвежские социал-демократы. – И. М.) не удовлетворились требованием сокращения вооружений, а высказались за полное разоружение своих стран. В истории человечества будет записана новая славная страница, когда найдется народ, который первым разоружится, совсем уничтожит оружие. Тогда ни одно государство, даже Россия, не осмелится напасть на такую безоружную страну, ибо подобное нападение означало бы вызов чувству справедливости и свободолюбия всего мира».
Эти выдержки говорят сами за себя.
А в кулуарах конгресса происходили горячие дискуссии среди делегатов, и были такие – особенно из числа реформистов, – которые доказывали, что большая война теперь вообще невозможна. И подтверждение приводились два главных довода: во-первых, что ткань мировых экономических связей слишком плотна и не может потерпеть разрыва, вызываемого войной; во-вторых, что психика современного человека слишком утончена и не в состоянии вынести ужасов войны.
Вот какие рассуждения велись накануне мировой войны!
Когда прения по вопросу о войне пришли к концу, перешли к решению. И что же оказалось?
Вандервельде от имени Бельгии внес предложение: «Конгресс постановляет передать дополнение Кейр-Гарди – Вайяна Международному социалистическому бюро для изучения и поручает ему составить отчет о содержавшихся в этом дополнении предложениях следующему Международному социалистическому конгрессу».
Бельгию поддержали Германия, Голландия, Австрия, США, Польша. К ней в конце концов присоединились и англичане. Конгресс приветствовал формулу Вандервельде. Единение, таким образом, было достигнуто, но за счет чего? За счет отказа что-либо решить.
Это было знаменательно. Четыре года спустя окончательно созрели плоды копенгагенских настроений. Перед лицом великой исторической проверки, пришедшей в 1914 г., представители обеих линий – «немецко-австрийской» и «англо-французской» – оказались одинаково банкротами. В частности, Вайян в годы первой мировой войны стал одним из самых ярых социал-шовинистов.
* * *
Случайно у меня сохранилось письмо, которое я спустя несколько дней после окончания конгресса отправил своему брату, находившемуся в Москве. В нем я между прочим говорил:
«Очень поразил меня метод работы конгресса. Раньше я себе представлял, что все делается на пленарных заседаниях конгресса. Я знал, конечно, что в ходе работы таких конгрессов создаются комиссии и подкомиссии, но мне казалось, что они являются лишь подсобными техническими органами. Теперь я увидел, что сильно ошибался. На самом деле вся основная{24} работа конгресса проделывается в комиссиях, здесь именно разыгрывается настоящая борьба мнений (если на очереди стоит спорный вопрос) и здесь определяется характер принимаемых решений… А пленум? Пленум, как правило, лишь утверждает выводы комиссий да служит ареной для состязания различных златоустов в красноречии».
Из такого метода работы вытекали и некоторые практические последствия. Я заметил, что все более активные люди среди делегатов, все те, кто хотел оказать действительное влияние на решения конгресса, а не только блеснуть красноречием перед международной аудиторией, – все такие люди шли в комиссии, выбирая для себя ту комиссию или те комиссии, которые они считали особенно важными. Не удивительно поэтому, что В. И. Ленин в Копенгагене сосредоточил свое главное внимание на работе в кооперативной комиссии {25}. Почему именно в кооперативной? Да просто потому, что в тот момент данный вопрос представлял большую важность для дальнейших судеб международного рабочего движения как в теоретическом, так и в практическом отношении. Это было ясно для всякого, кто знаком был с тогдашним положением внутри социалистического Интернационала. Это было ясно также из характера той комиссии, которую конгресс избрал для подготовки резолюции по вопросу о кооперации как одного из существеннейших элементов укрепления сил международного пролетариата. В комиссию входили 75 человек, представлявших 20 различных стран, и в их числе Жорес и Гед от Франции, Вандервельде и Анселе от Бельгии, Эльм и Вурм от Германии, Грейлих и Гримм от Швейцарии, Роза Люксембург от Польши, Карпелес от Австрии, Балабанова от Италии, Вибо от Голландии. Россия была представлена здесь В. И. Лениным и A. B. Луначарским, выступавшим под именем Воинова. Впрочем, имелся еще Виктор Чернов от эсеров, но он оставался совершенно в тени.
Владимир Ильич Ленин. 1910 г.
Очень бросалось в глаза, что Англия – родина кооперации и страна, где уже в те времена существовало мощное кооперативное движение, – играла очень скромную роль в обсуждении вопроса. Ее главный представитель Уайтли выступил в дебатах только один раз и притом весьма бледно. Это, видимо, объяснялось тем, что английские делегаты в комиссии относились к типу кооперативных «business men» («деловых людей»), не любили принципиально-теоретических дискуссий, да и были плохо подкованы для участия в них. А между тем именно вопросы принципиально-теоретические доминировали в дискуссии по данной проблеме.
Рассмотрение вопроса о кооперации концентрировалось на двух основных моментах:
1) о роли кооперации в классовой борьбе пролетариата;
2) об отношении партии к кооперации.
В комиссии сразу обнаружились два главных течения, которые сокращенно именовались как «бельгийское» и «немецкое». Бельгийцы, от имени которых выступал глава бельгийской кооперации Анселе, доказывали, что рабочие должны быть социалистами-кооператорами, а не кооператорами-социалистами, т. е. что они не должны рассматривать кооперацию как некое самостоятельное средство разрешения социального вопроса, а видеть в ней лишь один из видов оружия, который при надлежащем использовании может принести пролетариату значительные выгоды в его классовой борьбе (улучшение положения рабочих, выработка у них организационно-хозяйственных навыков и т. д.). Бельгийцы поэтому считали, что, всемерно поддерживая кооперацию, социалисты должны изнутри пропитывать ее духом своего зрения и что, с другой стороны, кооперация должна устанавливать возможно более тесные отношения с социалистическими партиями. Речам бельгийцев порой не хватало достаточной ясности и теоретической продуманности, но чувствовалось, что в данном вопросе «нутро» у них вполне здоровое и что стоят они на правильном пути.
Немцы, главным оратором которых был лидер германского кооперативного движения Эльм и которых с самого начала поддерживали французские реформисты во главе с Жоресом, заняли совсем иную позицию. Уклоняясь от четкого определения роли кооперации как одного из видов оружия пролетариата в его классовой борьбе (и притом более подсобного, чем профсоюзы), Эльм – Жорес пускали в ход туманно-подозрительные формулы, вроде того, что кооперация является «средством для демократизации и социализации общества». Одновременно они высказывались против тесной связи между кооперацией и партией, так как, по словам Эльма, кооперация заинтересована объединять в своих рядах «всех потребителей без различия их политических, экономических и религиозных взглядов». Было совершенно очевидно, что воззрения Эльма – Жореса являются чистейшим оппортунизмом и сродни теориям разных буржуазных «реформаторов», мечтающих о спасении человечества с помощью мирной, кооперативной самопомощи.
