Текст книги "Реконкиста (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

– Сигнальщик! – голос адмирала был сух как удар хрусталя. Он не кричал, но каждое слово было слышно сквозь прижатый к губам длинный рупор, прорываясь сквозь свист бьющего в лицо ветра. – Отменить кильватерную колонну. Эскадра строится в два крыла углом. Клото, Лахесис и Атропос – левое крыло, идём на правый фланг шведов. Орёл, Фредерик и Святой Николай. – правое крыло, движутся чуть сзади, уступом, заходят слева. Фрегатам держаться сзади. Мы вспорем их правый фланг до самого центра, – решил пояснить он Кашкину, – словно полотно ножницами.

Боцманы засвистели в дудки – пронзительный, режущий ухо свист, который перекрыл даже вой ветра. Матросы забегали по палубам, выбирая снасти, разворачивая паруса. И русские корабли начали расходиться. Шесть линкоров разворачивались в два широких крыла, оставляя в центре между собой пустоту.

Первый залп сделали линейные корабли шведов. Он него не ждали многого, он был скорее пристрелочным, но пара ядер всё же достигли цели, с треском вспоров нос Клото. Громко закричал матрос, зажимая ладонями лицо.

– Ждём.

Литвинов до крови закусил губу, неистово молясь Господу, чтобы шведский адмирал купился на хитрость, сунулся с заготовленную ловушку, стремясь вбить клин между двумя разошедшимися в стороны группами русских кораблей. Он просто обязан был поступить именно так, усмотрев в образовавшемся между линейными кораблями разрыве, ошибку, совершённую вражеским адмиралом, отклонившегося от классической линейной тактики. Не мог же швед прочитать тайные записки государя с описанием методов противодействия линейному построению вражеской эскадры? К ним доступ только командиры линкоров имели.

Шведский адмирал не подвёл. Галеасы скандинавов рванули вперёд, в разрыв между русскими крыльями – туда, где, казалось, добыча была уже в руках. Рявкнули носовые пушки, в этот раз вбивая ядра уже в борта линкоров.

– Сигнал правому крылу, ускорить ход, – прорычал Литвинов в рупор. – Пусть заходят фрегатам в тыл. Клото, Лахесис и Атропос – залп из всех орудий!

Сигнальщик отчаянно замахал флажками. Орёл, Фредерик и Святой Николай резко довернули, прибавив ходу. Теперь шведские корабли, увлёкшиеся атакой на левое крыло, оказались между двух огней. Перекрёстный залп шести многопушечных кораблей был подобен грому. Треск стоял такой, что закладывало уши. Мачта одного из галеасов переломилась с сухим, страшным звуком у самого основания и рухнула вниз, увлекая за собой снасти, паруса, людей. Кто-то успел закричать, кто-то не успел – вода приняла их молча, сомкнувшись над головами с тихим, безучастным всплеском. На другом корабле удачным попаданием вдребезги разбило колдершток (горизонтальный рычаг, предшественник штурвала). Потерявший управления корабль отклонился в сторону и на полном ходу врезался в соседнее судно. Два корпуса столкнулись с таким грохотом, что казалось, они развалятся на части. Мачты сцепились реями, паруса запутались. Второй залп правого крыла превратил эти два галеаса в груду пылающих обломков.

Литвинов шумно выдохнул, во все глаза всматриваясь в воцарившийся ад. Строй шведской эскадры был разорван. Вражеские фрегаты, сбившись в кучу, беспорядочно отстреливались, мешая при этом своим же галеонам прицельно бить по врагу. И в это время три русских фрегата, подошедшие вслед за линкорами, навалились на левый фланг неприятельского флота, связывая боем мощные, но неповоротливые каракки спешащие на помощь галеасам.

– Ну, что же, – кивнул адмирал сам себе. – Здесь и без нас справятся. А мы займёмся галеонами.

Клото, Лахесис и Атропос, собрав в паруса весь ветер, довернули левее, оставляя окончательный разгром правого фланга шведской эскадры на откуп трём другим линкорам, вырвались на свободное пространство, выстраиваясь в кильватерную линию. Шведские гиганты, наконец-то найдя цель для своих пушек, дали залп.

В этот раз Клото серьёзно встряхнуло. Дубовый корпус линкора задрожал, безжалостно вспоротый десятков попаданий, одна из мачт угрожающе заскрипела, грозя опрокинуться. Сзади начал вываливаться вбок Антропос, очевидно тоже получивший свою порцию ядер.

– Держать строй! – заорал Литвинов, перекрывая рёв ветра и крики раненых матросов. – Мачту – на подпорки! Не стрелять! Ждать моего сигнала!

Он смотрел вперёд, не отрывая глаз от врага. Он видел лица шведских канониров за пушечными портами, видел, как они лихорадочно перезаряжают орудия. Есть ещё немного времени. Шведские капитаны, приказав ударить разом из всех орудий, тем самым на время обезоружили свои корабли. Развернуться другим бортом к стремительно сближающейся с ними тройке русских линейных кораблей, они уже не успевали.

И всё же одна пушка рявкнула, выплюнув ядро почти в упор в адмиральский флагман. При этом на редкость удачно выплюнув, ударив в капитанский мостик. Доски разлетелись в стороны, осколок вырванной щепы просвистел совсем рядом, чиркнул по скуле. Литвинов задорно выругался, почувствовав тёплую струйку крови на щеке и неожиданно для самого себя засмеялся, погрозив кулаком в сторону канонира.

– Продолжаем движение, – остановил он жестом бросившегося к нему Кашкина. – Сейчас мы их за всё отблагодарим!

Он поднял руку. Матросы замерли в ожидании. Шведы продолжали возится с орудиями, всё ещё на что-то отчаянно надеясь.

– Огонь! – рубанул он ладонью воздух. – Залп всем бортом!

Клото содрогнулся от собственной мощи. Тридцать орудий выплюнули огонь практически в упор, сосредоточив его на шведском флагмане И тут же, следом, проходя мимо шведских линкоров, выпустили ядра Лахесис с Атропосом. Последствия трёх залпов были ужасны. Дерево просто не выдержало такого изуверства над ним. Борта шведских галеонов ворвались щепой. Мачта на флагмане рухнула – с протяжным, разрывающим душу треском, будто ломался не рангоут, а нечто живое. Обломки погребли под собой канониров у орудий; крики, стоны, мольбы. Но второму галеону повезло ещё меньше. Одно из ядер, прошив корпус судна, влетело в пороховой погреб. Корабль разорвало на части. Огненный шар взметнулся на высоту мачт, затмив на мгновение Солнце. Крики шведских матросов слились в один жуткий вопль.

Литвинов выдохнув, машинально стёр ладонью кровь с щеки.

– О двух галеонах можно забыть, – неожиданно спокойным голосом сообщил он Кашкину. – Не до битвы им теперь. Иван Петрович, прикажите совершить поворот оверштаг. Лахесису с Атропосу держать кильватерный строй. – посмотрел он в сторону трёх, оставшихся боеспособными, галеонов.

И вновь шведы ударили первыми разве что помня о совершённой совсем недавно ошибке, каждый из трёх галеонов в этот раз задействовал лишь часть пушек. С полсотни ядер, визжа и воя, понеслись к русским кораблям.

Кр-х-р, – застонало дерево, и Клото содрогнулся, как живое существо. Первые ядра ударили в нос окончательно исковеркав его, несколько, пробив обшивку насквозь, влетело в трюм, но линкор продолжил движение, не потеряв ход. Линкор в ответ экономить не стал дав залп по первому из галеонов сразу со всех трёх деков. Треск лопнувшей древесины, крики матросов, скрежет кормовых надстроек. Один из снарядов угодил ниже ватерлинии и галеон начал кренится на правый борт.

Клото довернул правее, давая возможность канонирам перезарядить пушки, а двум другим линкорам разобраться со своими противникам. Антропос со своим визави разошлись на равных наделал друг другу дырок в бортах, в то время как Лахесис буквально уничтожила всё живое на последнем корабле, снеся своими ядрами всё в его палубы и попутно повредив колдершток. Искалеченный галеон начало разворачивать боком поворачивая кормой к кораблям противника.

– Если враг не сдаётся, его добивают

– А может, флагман на абордаж взять, Янис Ольгердович? – в голосе Кашкина явно прозвучали просительные нотки. – Этакий красавец лишним для эскадры не стал бы.

– Хотелось бы, – признался ему адмирал. – Да времени с ним возится нет. Видишь, что там творится? – кивнул он в сторону мешанины из шведских галеасов и каракк, которые, несмотря на своё бедственное положение, продолжали оказывать яростное сопротивление. – Помочь нужно.

Между тем, три русских линкора, развернувшись, двинулись обратно, готовясь расстрелять последний оставшийся боеспособным галеон противника.

Литвинов демонстративно отвернулся, наблюдая в подзорную трубу за истреблением шведских галеасов. Он видел, как тонут и горят корабли, как прыгают за борт матросы.

– Господин адмирал, – подбежал к нему Кашкин. Его голос дрожал от радости и возбуждения. – Флагман спускает флаг!

Литвинов оглянулся.

Флаг на уцелевшем линкоре сползал вниз очень медленно, словно самому дереву было стыдно за это движение. И в этой тишине, наступившей на застывших посреди яростной схватки кораблях, было слышно, как волна плещет о простреленные борта.

– Прекратить огонь, – запоздало приказал адмирал. – Пусть сдаются. Шлюпки на воду. Пусть подберут моряков.

Он опустил подзорную трубу и перевёл дыхание. Кровь на щеке засохла, превратившись в тёмную корку. Он отошёл от поручня и, пошатываясь, сделал несколько шагов к трапу, ведущему в каюту.

– Победа! Это победа! – взлетел дружный рёв над эскадрой.

– Победа, – прошептал, пробуя на вкус это слово, Янис. – Балтийское море теперь наше.

Глава 13

9 августа 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Подопригора второй день гнался за поляками, словно волк по следу раненого оленя. Возглавивший, после гибели Жолкевского, остатки разбитого войска польный коронный гетман, Станислав Конецпольский, петлял как заяц, отступая лесными тропами и полки Якима, разбившись на небольшие отряды по две-три сотни всадников, выступали в роли гончих, преследуя врага. Один из таких отрядов генерал возглавил сам, с остервенением вырубая отставших и не давая никому пощады.

Не уйдёт. Никто не уйдёт!

Подопригора сплюнул, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. День выдался жарким, душным, и даже вечерняя прохлада не приносила облегчения. Рубаха под кафтаном промокла насквозь, прилипла к телу, и каждое движение отдавалось ломотой в плечах. Он был зол. Вчерашняя битва была славной – разбили гетмана так, что он даже ноги унести не сумел, но сам Яким свою удачу упустил. Пока он кружил по флангам, страхуя стрелков от наскоков польских хоругвей, великого коронного гетмана убили снайперы Михайлова, заодно с Жолкевским расстрелявшие почти весь его штаб. Бравому генералу достались лишь жалкие крохи – брошенные знамёна и обоз.

«Наверстаем», – пообещал он сам себе, сжимая рукоять сабли. – «Хлопцы сказывают, Конецпольский выжил. Уж его-то сам прибью».

Очередная группа наёмников-ландскнетов, бросив мушкеты, попытались скрыться. Всадники настигали их сзади, кололи пиками, рубили. Крики, стоны, хруст костей – Подопригора любил эти звуки. Взмокший от скачки, с горящим взглядом, он врубался в самую гущу, чувствуя, как клинок входит в плоть, как враг оседает на землю, как воздух наполняется медным запахом крови.

– Гони! – орал он, вздымая коня на дыбы. – Не давай им уйти! Руби до последнего!

Но азарт затуманил разум. Тропа нырнула в овраг, заросший орешником, и в этот момент генерал почувствовал что-то неладное, закрутил головой, пытаясь хоть что-то разглядеть в сплетении ветвей.

Тишина. Слишком тихо. Даже птицы замолкли, даже ветер стих. Только пот стекал по виску, заливая глаза, и конь под ним нервно прядал ушами.

– Стой! – заорал он, натягивая поводья. – Осади, хлопцы.

Поздно.

Из леса, с обеих сторон оврага, ударили залпы. Пули засвистели над головами, впиваясь в тела, и воздух наполнился пороховым дымом, едким, удушливым, смешанным с запахом горелой ткани.

Три десятка всадников, летевших впереди, рухнули, как подкошенные. Кони ржали, люди падали в траву, а из кустов, яростно ревя, вылетели панцирные казаки. Их было не так уж и много – чуть больше двух сотен, но удар был слаженным и внезапным, а противник, нарвавшийся на неожиданный отпор, растерян и деморализован.

– Засада! – взревел Подопригора, вздыбив коня. – Руби их, хлопцы!

Но хлопцы уже пятились, разворачивая коней, из леса грянул ещё один залп, выкашивая бойцов, а сзади, по следам московитов в овраг ворвался ещё один конный отряд, отсекая пути к отступлению. Русичи бились отчаянно, но поляки сжимали кольцо. Слышался звон клинков, лязг стали о сталь, глухие удары – клинки входили в плоть, разрывая мышцы.

Яким закрутился в седле, отбиваясь сразу от трёх врагов. Пот заливал глаза, саднило плечо, рука немела от напряжения.

– Напролом! – крикнул генерал, пытаясь прорваться сквозь строй.

Его конь, раненный в грудь, споткнулся и рухнул, едва не придавив седока. Яким кубарем вылетел из седла, боль пронзила плечо – он ударился о корень, выпиравший из земли. Но успел вскочить, отбиваясь саблей от наседавших поляков. Удар пришёлся по клинку, и по руке прошла дрожь до самого локтя. Он шагнул назад, споткнулся о труп своего казака и упал на спину.

– Сдавайся, москаль! – кричали поляки, наступая. – Бросай саблю!

– Пошли вы в пекло! – бешено оскалился тот, брызгая слюной. – Рубите, пёсьи дети!

И в этот момент что-то изменилось. В лесу раздался протяжный, подхваченный сотнями глоток, вой.

Поляки замерли. Подопригора тоже остановился, тяжело дыша. Кровь стекала с рассечённой брови, заливая глаз, и он вытер её рукавом, размазав по щеке.

Из-за поворота дороги вылетела конница. Высокие отороченные мехом шапки, плащи с широкими воротниками, жёлтые подкованные сапоги. Всадники держали в руках длинные рогатины и кривые сабли, а за поясом у каждого имелся пистоль.

Они ударили по полякам с тыла – дружно врезаясь в строй, опрокидывая, рубя, не давая опомниться. В центре этого вихря на вороном жеребце скакал всадник в красном плаще.

Лисовский…

Подопригора узнал его сразу. Эту манеру держаться в седле, этот хищный взгляд матёрого волка, было просто невозможно забыть. Якима затрясло – не от страха, а от ярости, от ненависти, которая захлестнула его с новой силой.

– Чёрт его принёс, – выдохнул генерал и в голосе его смешались ненависть, изумление и горькая ирония. – Да чтоб ты сдох, католик!

Лисовчики действовали сноровисто и умело: кололи в спины, стреляли с сёдел, налетали и откатывались, как волчья стая. Слышался звон сабель, лязг стали, глухие удары клинков о доспехи. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то проклинал врага. Пороховой дым смешивался с пылью, и в этом тумане мелькали тени, рубились, падали.

Через четверть часа всё было кончено. Поляки, потеряв до трёхсот человек, поспешно скрылись в лесу. Лесная поляна, усеянная трупами, осталась за лисовчиками.

Подопригора стоял посреди сгрудившейся за спиной полусотни выживших воинов и скалился, демонстративно игнорируя окруживших со всех сторон его отряд головорезов.

Лисовский спрыгнул с коня, не спеша, подошёл, сунув саблю в ножны, криво улыбнулся.

– Ну что, воевода, – произнёс полковник по-русски, с сильным польским акцентом, растягивая слова. – Хорошо тебя потрепали.

Подопригора гордо выпрямился. Он не собирался показывать слабость. Только не перед ним.

– Спасибо, что подоспел, пан, – процедил он сквозь зубы. – Хотя не ждал от тебя такой любезности. Или тебе так хотелось убить меня самому, что на других осерчал?

– Убить тебя? – в глазах Лисовского промелькнуло удивление. – Зачем?

Генерал прищурился, с трудом сдерживая рвущиеся наружу ругательства, облизал пересохшие губы.

– Так за тот разгром, что я тебе на дороге из Калуги в Брянск устроил? – издевательски хмыкнул он, смотря прямо в глаза литвину. – Ты тогда, помнится, еле ноги унёс.

Лисовский приподнял бровь, по-новому взглянув на Якима.

– Под Калугой? – переспросил он. – Вот теперь вспомнил тебя, воевода. Это же ты тогда саблей словно цепом махал. И, судя по тому, что я видел; так и продолжаешь махать, – если бы презрение могло убивать, Подопригора от взгляда полковника упал бы замертво: – Рубака ты, пан, неважный. Да и умом как вижу скорбный.

– Отчего же?

– Да кто же, находясь в моей власти, о таком напоминает? Не будь у меня к твоему царю послания от великого князя, я бы с тебя живого кожу снял.

– С живого, вряд ли, – рассмеялся Яким. Смех был хриплым, надорванным, злым. Он сплюнул на землю, размазывая красное по губам.

– Посмотрим, – кивнул ему полковник. – А пока веди меня к царю. Я послом к нему еду. – и, обернувшись к своему капитану, приказал: – Раненых добить. Кроме московитов.

– А с ними чего?

– А о том пусть у воеводы голова болит, – равнодушно пожал плечами Лисовский. – Мне до его воинов дела нет.

* * *

В царском шатре было душно. Свечи чадили, отбрасывая на стены шаткие тени. За полотняными стенами слышался гул лагеря – ржание коней, лязг оружия, голоса солдат.

Я сидел за походным столом, подперев голову рукой и молча слушал спор князя Скопина-Шуйского с дьяком Грамотиным. Спор, длившийся уже битый час и перешедший в стадию, когда они начали орать друг на друга.

– Да пойми ты, Иван Тарасьевич, что вчерашняя победа ничего не изменила. Нет Жолкевского, так Ходкевич остался! И если мы сейчас вглубь польского королевства уйдём, он нам все пути-дороги перережет. Ни один обоз до войска с Руси не дойдёт! Сначала Полоцк осадить нужно. Тогда и Ходкевич, и Радзивилл сами к нам придут.

– Да не придут ни тот, ни другой под Полоцк! – не согласился с фельдмаршалом дьяк. – Ходкевич после разгрома Жолкевского на открытое сражение не решится. Сил у него маловато. А Радзивилл на литовском троне ещё не крепко сидит. Он пока войско только собирает; наёмников по всей Европе нанимает, литовскую шляхту посулами на свою сторону переманивает. Вот нам и нужно князя, покуда он силу не набрал, разгромить. А Полоцк – крепость мощная. Мы под его стенами надолго застрянем.

– Государь, – ворвался в шатёр Никифор. – Подопригора вернулся!

– Так рано? – поднял я голову, чувствуя сердцем недоброе и спросил, видя по лицу главы государевой охраны, что это ещё не вся новость. – Что ещё скажешь?

– С ним чужой отряд прискакал. По виду казаки, оружие у всех доброе, кони хороши. Кривонос со своими стрелками их под прицел взял, а Яким с их начальным человеком у шатра стоит, впустить просит: грязный, пораненный, злой как собака.

– Да пёс с ним, с Якимом, – отмахнулся я. – Что за птицу он в лесу изловил, что сразу в царский шатёр тащит?

– Тот полковником Лисовским представился, царь-батюшка. Сказывает, что послом от самого великого литовского князя Кшиштофа Радзивилла к твоей милости прибыл. Только, нужно ещё посмотреть, – покачал головой Никифор, – кто кого в лесу изловил. С Якимом мало ратных людишек вернулось да и то, все пораненные.

Лисовский⁈

Я медленно выпрямился, почувствовав, как непроизвольна сжалась рука. Тот самый Лисовский, кровавый мясник Смутного времени, которому в этой реальности я не дал по-настоящему развернуться, тот самый Лисовский, за голову которого была назначена немалая награда, тот самый Лисовский, которого я поклялся стереть с лица земли.

Сам пришёл…

– Посол говоришь? – прошипел я растревоженной змеёй. – Ну, зови тогда, раз посол. Мы в походе, церемонии разводить не будем.

Шатер распахнулся, и внутрь шагнул коренастый человек в красном плаще. Высокая оторочена мехом шапка из-под которой на плечо свисал длинный оселедец (чуб у казаков), пышные, закручены вверх усы. Глаза – серые, холодные, словно застывшие на морозе льдинки, скользнули по шатру, всё подмечая, запнулись на мне, сверкнув лёгкой, почти неуловимой усмешкой.

Вслед за Лисовским, встав за спиной, вошли два рынды. Рядом, тяжело дыша, застыл Подопригора. Генерал был бледен, с грязным, вымазанным кровью лицом, в его глазах горела такая ненависть, что казалось, он готов был вцепиться в горло литвину зубами.

– Ваше величество, – слегка поклонился вошедший, подняв обмотанный шёлковой верёвочкой с печатью свиток. – Разрешите представиться: Александр Юзеф Лисовский, полковник войск Речи Посполитой, а ныне – посланец его светлости великого князя литовского Кшиштофа Радзивилла.

– Великого князя? – деланно удивился я, не спеша принимать верящую грамота (документ, подтверждающий полномочия посла). – С каких это пор шведский король получил право литовской короной распоряжаться? Или твой господин самовольно её на себя надел? Так я самозванцев с давних пор не люблю. Совсем недавно последнего на кол посадил.

– Радзивилл мне не господин! Но на трон великий князь сел не самовольно. Его великий сейм избрал.

– Так же незаконно созванный, – хмыкнул я в ответ. – Я к чему это говорю, пан Лисовский. Раз я Кшиштофа великим князем не признаю, то и ты посол ненастоящий. А за твою голову награда так и не отменена. Похоже, её Якиму выплатить придётся.

Подопригора ещё больше побледнел, купившись на мою подначку. Ясно же, что тут скорее его изловили. Иначе бы он Лисовского в цепях ко мне притащил. Или не притащил бы вовсе, «нечаянно» зарубив в яростной схватке.

– Не заслужил я награды, государь. Случаем в лесу встретились.

– Если даже не признавать Радзивилла великим князем, то титул имперского князя всё едино за ним остаётся. А имперский князь, по своему статусу, имеет право напрямую с правителями иных стран общаться и послов к ним посылать. Здесь печать Радзивиллов, царь, – полковник поднял свиток над головой. – Великокняжескую печать к моему отъезду ещё не изготовили, – пояснил он спокойно. – А, значит, я всё же посол и моя персона неприкосновенна.

Мда. Этот раунд Лисовский выиграл. И держится хорошо. Даже бровью не повёл, когда я о казни заговорил. Интересно, это он такой продуманный и специально личную печать Радзивилла на верящую грамоту вытребовал или просто случайно совпало? Но, даже если и совпало, то новоявленный посол довольно быстро сориентировался. Сообразительная сволочь!

Ну, ладно. Даже когда нельзя, но очень хочется, то можно. Что там за убийство посла полагается? Война? Так мы и так с Радзивиллом не чаи распивать собираемся. Как раз поход к Вильно до появления Лисовского обсуждали. Но сначала нужно всё же выслушать, что там новоявленный царственный собрат предложить собирается. Вдруг в подданство проситься надумал?

– Прими.

– Государь! Фёдор Борисович! Да я…!

– Помолчи, Яким, – остановил я жестом Подопригору, сообразившего, что жертва может ускользнуть и, дождавшись, пока Грамотин заберёт у посла грамоту, кивнул: – Говори.

– Великий князь Кшиштоф Радзивилл, – произнёс Лисовский с нажимом на титуле, – узнал о тайном сговоре между польским и шведским королями. Густав Адольф пообещал Владиславу передать тому литовскую корону в обмен на отказ Речи Посполитой от сюзеренитета над Курляндским герцогством. Военный союз с ними распался. Поэтому теперь великий князь готов заключить такой союз с тобой, царь московитов. Кшиштоф согласен, в случае признания тобой его титула, отказаться в пользу Московского царства от Задвинского герцогства, Киевского и Мстиславского воеводств.

– Какой молодец! – весело рассмеялся Грамотин, лишь только посол смолк. – Отдаёт нам то, чем и так не владеет.

Ну, так-то глава заморского приказа прав. Радзивилл разве что самым восточным, Мстиславский воеводством жертвует. Киевское воеводство в 1569 году Польскому королевству отошло, а Задвинское герцогство в совместном управлении Польши и Литвы находится.

А вот военный союз – это интересно. Войско у Радзивилла довольно сильное да и сам он полководец не из последних. Нужно будет только настоять, чтобы он в свою очередь Катькиного младшенького польским королём признал.

Я усмехнулся – коротко, безрадостно. Это что же, мне теперь этого мясника и убить нельзя? Как бы не нуждался в союзе со мной великий князь литовский, но казни своего посла не заметить, не сможет. Слишком большой урон для репутации. Можно, конечно, Подопригору, отправив Лисовского в обратную дорогу, следом послать. Только справится ли?

Я смерил взглядом чумазую, перекошенную от сдерживаемой ярости физиономию своего ближника и отвернулся.

Нет, не справится. Тут как бы самого Якима хоронить не пришлось.

– Я подумаю над предложением князя, – со вздохом сообщил я. – Ответ будет завтра.

– Ваше величество.

– Что-то ещё? – удивился я.

Судя по всему – да. Во всяком случае, литовский посол, несмотря на явно завершённую аудиенцию, не спешил уходить.

– Я привёз подарок, – заявил Лисовский с лёгкой улыбкой, которая появилась и тут же исчезла.

– Что за подарок? – нахмурился я, пытаясь понять, какую игру затеял этот лис в волчьей шкуре.

– Пусть приведут пленника, что ты видел в моём отряде, – коротко приказал тот Подопригоре.

– Да ты!.. Мне!

– Пусть приведут, – надавил я голосом и Яким, скрипя зубами от ненависти, выскочил из шатра.

Не, точно не справится. Придётся Лисовского как-то по другому к знаменателю приводить.

Подопригора вернулся быстро. И пары минут не прошло как полог шатра откинулся, и двое стремянных втащили внутрь человека. Он был грязным, оборванным, с завязанными за спиной руками и кляпом во рту. Его лицо – бледное, испуганное, показалось смутно знакомым.

– Снимите кляп.

Ратник сорвал узел, и пленник закашлялся, глотая широко раскрытым ртом воздух. Я встал, напрягая память, подошёл ближе, всматриваясь в расширившиеся от ужаса глаза – и вдруг моё сердце пропустило удар.

– Молчанов, – с трудом выдавил я ненавистное слово. – Мишка Молчанов. Свиделись всё-таки!

Пленник побледнел ещё больше и попытался что-то сказать, но только закашлялся, качая головой. Я замотал головой, чувствуя, как начинает ускользать сознание, уступая место рвущемуся на волю бешенству.

Пробудился, всё-таки! Я уже думал, что тот, прежний Фёдор окончательно в небытие канул. Ан нет. Лишь только возможностью отомстить запахло, и он уже тут. А ведь говорили – мягким был человеком, незлобивым.

– Уходите все, – из последних сил сопротивляясь к рвущемуся к власти над телом юноше, прошипел я. – Оставьте меня с ним наедине. Ну!

Что-то в моём голосе было таким, что заставило всех поспешно выскочить из шатра и только Никифор задержался на пару секунд, проверив, надёжно ли связан пленник.

– Государь… царь-батюшка… не я это… меня заставили… я всё расскажу.

– Конечно, расскажешь, Мишка, но только не мне.

И я, перестав противится неизбежному, провалился во тьму.