Текст книги "Реконкиста (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 11

8 августа 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

– Божественная благодать, всегда немощная врачующи и оскудевающая восполняющи, – торжественно пробубнил владыка Феодосий, возложив руки на голову Иова Борецкого. Тот замер в коленопреклонённой позе, положив голову на прижатые к краю алтаря сложенные крестом ладони.

– Господи, помилуй, – зычно подхватил иерусалимский патриарх Феофан, в свою очередь возложив ладони на голову новоиспечённого киевского митрополита.

– Господи, помилуй, – протянули вслед за патриархом несколько приехавших из Московии епископов и церковный хор.

Свершилось! Я перекрестился чувствуя как начинает отпускать накопившееся за последние дни напряжение. Восстановление православной киевской метрополии тем ещё геморроем оказалась. Тут и православных иерархов по всему русскому государству собери, доставку их в Киев, несмотря на ведущиеся в стране боевые действия, организуй, Софийский собор, лежащий не одно десятилетие лежащий в руинах, хотя бы в относительный порядок приведи. Проваленный купол над ним, конечно, новый киевский воевода Давыд Жеребцов починить за это время никак не мог, но хоть проросшую в молитвенном зале траву под корень выкорчевали да алтарь восстановили.

И это ещё полдела. Так, организационные вопросы. Гораздо сложнее было безопасность данному мероприятию обеспечить. Царское войско продолжало топтаться на Севере, осадив для видимости Могилёв. Сам город, на данном этапе, не слишком сильно был и нужен. Горожане сами ворота откроют, стоит только Скопину-Шуйскому разгромить Жолкевского с Ходкевичем. Вот только столь необходимый разгром польских полководцев отодвигался на неопределённый срок. Что литовский, что польский великие гетманы вступать в открытое сражение с московитами больше не стремились, засев соответственно в Быхове и Минске и даже на бедственное положение осаждённого Могилёва внимания не обращали. Хотя, о каком Могилёве я речь веду? Тут по слухам шведский король в сторону Варшавы, не встречая по дороге каких-либо препятствий, марширует, Кшиштоф Радзивилл войско собирает, брошенную на произвол судьбы Ливонию фельдмаршал Делагарди постепенно под себя подгребает. А этим всё нипочём. Нет бы, попутно разгромив дерзких московитов, на защиту столицы бросится, так нет же. Так и будут до самой зимы под защитой крепостных стен сидеть.

– Господи, помилуй.

Новоиспечённого митрополита обрядили в митрополичью одежду, вручили в руки жезл. Всё. Возродилась в украинско-белорусских землях православная церковь. Но в этой истории возродилась в составе Московского, а не константинопольского патриархата. Впрочем, иерусалимский патриарх Феофан расстроенным не выглядит. Его патриархия от этого ничего не потеряла, а сам хитрый грек изрядно обогатился, прихватив с собой из Москвы несколько тяжело груженных телег.

Ничего. Для такого дела немного и поиздержаться не жалко. Зато участие в хиротонии (возведение в церковный сан) киевского митрополита сразу двух патриархов сильно ослабляет позиции униатской церкви, придавая этому событию значимости. А присутствие на хиротонии русского царя и главное польской королевы-католички ещё и по католическому духовенству, стоящему за спиной у униатов, наотмашь бьёт.

Нам теперь с Екатериной нужно лишь до конца сего действа дотерпеть. Впереди хиротония полоцкого архиепископа и пяти епископов предстоит.

Я вновь перекрестился, мысленно возвращаясь к неразрешимой пока проблеме; что делать со сменившими тактику гетманами? Попробовать разгромить поодиночке? Так ни Минск, ни Быхов с находящимся за их стенами сильным войском я быстро не возьму, а стоит приступить к осаде, как второй гетман, оставленный за спиной, незамедлительно в эту спину и ударит. И ведь не уйдёшь никуда, не оставишь две вражеские армии у себя в тылу. Двинусь вглубь Польши или Литвы, они быстро все мои завоевания к общему знаменателю приведут. И окажусь я со своим войском посреди чужой, враждебной страны; без поддержки, бе опорных точек, без коммуникаций. Долго ли продержусь, если мне местные что-то вроде партизанской войны устроят? Не думаю. И так уже князь Скопин-Шуйский, стоя под Могилёвом, то и дело от наскоков мелких польско-литовских отрядов отбивается, а Подопригора по белорусским лесам, ведя с переменным успехом с ними войну, носится.

Вот один из таких отрядов недавно в окрестностях Киева видели. Ну, это ладно. Не самая сильная головная боль. Пришедший со мной в Киев стремянной полк, полтысячи головорезов Лузгина, отвечавшего за безопасный путь двух патриархов в Киев, несколько сотен стрельцов Жеребцова и наконец запорожское войско, что привёл из-под Полтавы кошевой атаман Григорий Черномаз – этого вполне достаточно, чтобы небольшой польский отряд, возникни у их командира безумное желание помешать церемонии, в порошок стереть и при этом даже не вспотеть. Меня больше сами сечевики беспокоят. Это сейчас, воодушевлённые восстановлением киевской метрополии, эти усачи мне хвалу по всему Киеву поют. Только знаю я эту братию, довелось не один месяц в Запорожской Сечи пожить. Напьются сегодня сечевики, вылакав по несколько кубков за восстановление в Киевщине православия, шепнёт кто в нужное время извёт (клевета) на царя-батюшку и вот уже бывшие радетели своего «благодетеля» на куски изрубить норовят. А против четырёхтысячного запорожского войска воинских людишек у меня маловато будет. Эх! Подопригору бы сюда. Тот с сечевиками общий язык быстро бы нашёл. Лызлов с Грамотиным стараются, но не свои они для запорожцев. И людишки их тут чужие. Сначала с ними выпьют, потом морды бить начнут.

– Проклятые латиняне. – проворчал, стоило нам выйти из собора, Лызлов. – Это же надо, этак храм Божий порушить! Креста на них нет!

– Ничего, Матвей, не кручинься так, – похлопал я по плечу главу тайного приказа. – Отстроим, лучше прежнего станет. Это теперь наша земля. А, значит, по-другому и быть не может.

– Главное, что православные теперь к тебе радеть станут, царь-батюшка, – заявил Грамотин. – Все мои людишки о том теперь шептать начнут, что только благодаря тебе вера православная восторжествовала. Не даёшь, мол, католикам с униатами спуску. А уйдёшь обратно в Москву, вернутся латиняне, и всё как прежде станет.

– Шляхту этим не прельстить, – тихо заметила королева. – Они за свои вольности крепко биться будут.

– Так пускай вольными и сдохнут. – припечатал я, сопроводив королеву к возку. – У всех, кто мне присягу не принесёт, имения будем изымать. Не для них сие вершилось. – кивнул я в сторону храма. – Зато запорожцев теперь можно попробовать к делу приставить. Завтра новым киевский митрополит большую службу прямо в поле за городскими стенами приведёт. Так, чтобы всё запорожское войско, а не одна старшина, в ней участие принять смогла, – заявил я, вскочив на коня. – Там владыка Иов и обратится к верующим с воззванием постоять за возрождённую церковь и Ходкевичу, что он веры православной отступился, окорот (отпор) дать.

– А разве гетман Ходкевич православным был, государь? – удивился Никифор.

– Не был. Он с рождения католиками воспитывался.

– А как же…

– Он может и латинянин, – прервал главу моей охраны дьяк Грамотин, – зато прадед его православным был. Вот и выходит, что от веры своих предков отступник. Все за то Господом прокляты будут. Да и какая разница? – погладил он по гриве коня: – Запорожца не всё ли едино? В Быхове есть что пограбить.

– Это точно, – согласился я с главой заморского приказа, краем глаз заметив всколыхнувшуюся занавеску в окне возка. – Вот пусть на Быхов и идут. Крепость им не взять да и побьёт их гетман скорее всего. Но хоть время мне окончательно с Жолкевским разобраться дадут. Надоел, собака такая, – сморщился я. – Мне в Литву идти нужно, Радзивилла бить, а тут сиди под Могилёвом, сторожи его.

– Что закручинилась, Екатрина Петровна, – попытался я утешить королеву, когда мы остались наедине. – Иван Тарасьевич огорчил? Так ты на его слова внимания не обращай. Мы то с тобой знаем, как оно было. Католическую веру, что ты, что сын твой, Иван не по своей воле приняли. То на мне грех. И в вере этой тебе придётся остаться, если хочешь, чтобы на голову Коли польскую корону надели.

– Что толку в том, после сегодняшнего? – женщина тяжело опустилась на скамейку. – Ксензды да паны, что в коронных землях живут, не простят.

– А кто их спрашивать станет? – поджал губы я. – Если император моё предложение поддержит, то Колю и саксонский герцог с брандербургским курфюрстом польским королём признают. Густав отречётся от короны в пользу сына, проведём элекционный сейм. Кого из депутатов прибьём, кого подкупим, – поморщившись, добавляю: – Денег дам.

– Густав, – ещё больше пригорюнилась королева. – Жив ли? Я даже не знаю, замужем ли ещё или давно уже вдова? И вроде не любила никогда, намучилась из-за его сумасбродства, а всё равно жалко.

– Жалко – фыркнул я недовольно – А он тебя с сыном пожалел, когда в Богемию потащил? Но жив он или нет того и сам не ведаю. Фридрих всё тяжёлым состоянием своего пленника отговаривается, а что с ним конкретно не говорит. И посла моего к страдальцу не пускает. Ничего, недолго ждать осталось. Осенью императорские войска курфюрста из Богемии вышвырнут. Тогда и ясность о Густаве настанет. Зато у меня об Иване для тебя весточка есть.

– Жив ли⁈ – вскинувшись, схватила меня за руку королева.

– Вестимо, жив, – успокоил я её. – Что ему сделается? Шведский фельдмаршал Якоб Делагарди его почётным пленником в Риге держит. Вот разобьём Жолкевского с Ходкевичем, как раз в те края пойдём. Может, и получится Ивана из плена выручить. А пока отдыхай, Екатерина Петровна, – я мягко попытался освободить свою руку из цепких пальцев королевы. – Утомилась поди.

– Не уходи, – моё запястье сжали ещё сильнее, не отпуская. – Я больше не выдержу одиночества. Остаться.

– А как же Густав? – взглянул я на женщину другими глазами. – Да и я женат. Греха не боишься?

– Я уже столько нагрешила, – робко улыбнулась она в ответ. – Густав, Василий… – королева прикусила зубами нижнюю губу, – Хоть одну ночь проведу с тем, кто мне по сердцу пришёлся, – она решительно потянула меня за собой в сторону опочивальни. – Этот грех я возьму на себя.

* * *

– Ваше величество, дозволь представить тебе полковника, Александра Юзефа Лисовского.

– Присаживайся, пан Александр, – Кшиштоф Радзивилл изобразил радушную улыбку, указав полковнику на стул напротив, затем решительно сдвинул на край стола целый ворох документов: – Только надев корону, начинаешь понимать, что вместе с ней надеваешь на себя ещё и ярмо, – пожаловался он. – Я ещё и короноваться толком не успел, как начал тонуть в бумагах словно кабан в болоте.

– Бумагу может победить только огонь, – вошедший в кабинет шляхтич, обозначив приветствие новоиспечённому великому князю литовскому кивком головы, вольготно расположился на стуле. – Да и то, только если вместе с ней сунуть в костёр всех этих чинуш. Смею уверить, ваша милость, горят они ничуть не хуже.

Кшиштоф поднял глаза, более внимательно посмотрев на сидящего перед ним полковника. Что-то в слегка прищуренных, отдающих лёгкой безуминкой глазах пана Лисовского уверило Радзивилла; его собеседник знает, о чём говорит. Наверняка и подробности столь оригинального процесса борьбы с бумажным змеем описать сможет. Впрочем, Януш любил собирать вокруг себя таких людей: дерзкий, непредсказуемых, не видящих препятствий для достижения цели. Вот только зачем он привёл этого шляхтича к нему?

Кшиштоф перевёл взгляд на брата. Януш Радзивилл ещё больше осунулся. С того дня как каштелян Вильно открыл ворота города, впустив вместе с Кшиштофом в литовскую столицу шведское войско, он заметно сдал; бледное, начавшее приобретать сероватый оттенок, лицо, мешки под глазами, выступившие скулы на щеках. А ведь старшему брату всего сорок лет. Как же это не вовремя. Нужно же было Янушу занедужить как раз в то время, когда так нужна его поддержка.

В весомости этой поддержки правитель Литвы нисколько не сомневался. В неё входило и бескровное вхождение в Вильно, лояльный для великого князя гарнизон, сильное войско, набранное братом в своих вотчинах. И это всё при том, что Януш, будучи старшим братом, на одетую братом литовскую корону не претендовал, отстранившись от участия в политике полтора десятка лет назад сразу после рокоша Зебжидовского.

– Мне знакомо твоё имя, пан полковник, – великий князь литовский наморщил лоб, старательно игнорируя неприятную, самодовольную улыбку на губах шляхтича. – Уж не тот ли ты, пан Лисовский, что в войске гетмана Ходкевича мятеж поднял?

– Было, милостивый государь, – смех у Лисовского был не менее неприятным, чем улыбка, неся в себе нотки издёвки и высокомерия. – Ещё и Сигизмунд вне закона объявил. Вот только меня сначала пан Януш в своём замке укрыл, а позже я в Московию подался. Там как раз самозванец на Москву шёл.

Вот оно что. Теперь Кшиштофу стала понятна причина того покровительства, что оказывал наглому шляхтичу старший брат. Семейство Ходкевичей старший брат вот уже лет двадцать со времён своей первой женитьбы терпеть не может. Ведь в то время именно Ходкевичи, являясь опекунами невесты Януша Софьи, пытались отжать приличный кусок её приданного – Копыльское княжество. Дело тогда чуть до открытой войны между Радзивиллами и Ходкевичами не дошло. Вот и пригрел старший брат в своём замке мятежника, сумевшего крепко насолить одному из своих недругов.

– Мы пришли к тебе, Кшиштоф, не о прошлых временах поговорить, – решил перейти к сути своего визита Януш. – Что ты скажешь о победе царя Фёдора над Жолкевским?

– Неубедительно, – отмахнулся, вынося вердикт, великий князь. – Московиты побили всю рвань, что собрал гетман в Восточных воеводствах. Основную силу пан Станислав сохранил, сумев довести хоругви до Минска. И теперь, если он объединится с Ходкевичем, численность их войска станет значительно больше царского.

– Вот только поможет ли им это? – бесцеремонно влез в разговор братьев Лисовский. – Уж больно легко царский полководец, князь Скопин-Шуйский победу одержал. И не просто так Жолкевский свои гусар в бой бросить отказался. Понял старый лис, что может без пользы всю тяжёлую конницу сгубить

– Но он её сохранил, – веско уронил слова Кшиштоф Радзивилл. – И теперь и гетманам, и царю не до нас. Будут друг на друга оглядываться, покуда дело до битвы не дойдёт. И Густав Адольф с Владиславом к Варшаве ушли – со значением посмотрел он на брата. – Самое время, брат, нам здесь в литовских землях закрепится.

Януш, тяжело дыша, вынул из-за рукава кружевной платок, вытер капли пота, нависшие со лба. Лисовский вновь улыбнулся, откровенно пялясь на бумаги.

«Что это»? – вновь задался неприятным вопросом Кшиштоф. – «Неужто Януш сляжет? Или обойдётся»

– Не будут гетманы с царём долго в гляделки играть, – прервал молчание Януш Радзивилл. – Жолкевскому с Ходкевичем к Варшаве спешить нужно, чтобы избранию Владислава польским королём помешать. А князь Скопин-Шуйский сам решающего сражения ищет.

– И кто, думаешь, победит?

– Князь, – ответил вместо Януша Лисовский. – Десять лет назад, что у Жолкевского, что у Ходкевича армии куда сильнее были. Да только одолели их московиты. А за эти годы Годунов своё войско хорошо укрепить успел. Одолеет его фельдмаршал войско гетманов, в том у меня сомнений нет.

– И затем царское войско придёт сюда, – мрачно заключил Януш. – Годуновудо коронных земель дела нет. Он Ливонию с Эстляндией к рукам прибрать хочет. Потому князь Пожарский Ревель и осадил. А по пути туда к Вильно и заглянет. Выстоим ли, брат?

Кшиштоф посмурнел, наливаясь чернотой, ожёг взглядом продолжавшего кривить губы в улыбке полковника.

– Что ты предлагаешь, Януш?

– Дождаться битвы и, если победит Годунов, убить его. Без своего царя московиты сразу интерес к литовским землям утратят, а Скопин-Шуйский в Москву вернуться поспешит, чтобы своё право на регентство при малолетней племяннике, царевиче Иване, отстоять.

– Кто же его убьёт? – фыркнул насмешливо Кшиштоф. – Если бы до Годунова было так просто добраться, он был бы уже давно в могиле лежал.

– Я его убью.

– Ты, пан Александр? Каким образом?

– Приведу к царю свой полк и устроюсь на службу.

– Допустим на службу он тебя возьмёт, – задумался великий князь. – Но возьмёт лишь как командира наёмников. Близко тебя к царю не подпустят.

– Это смотря как я к нему объявлюсь, – оскалился полковник. – Если просто с полком прийти, то да – не подпустят, а вот если кровного врага, которого царские псы по всей Европе ищут, но сыскать не могут, приведу, то тогда он меня непременно к себе приблизит.

– Это о каком враге ты речь ведёшь? – непритворно удивился великий князь, перебирая в уме всех, кто настолько смог насолить царю московитов, чтобы в кровники попасть.

– А помнишь ли, ваша милость, как в давнюю пору, когда ещё Федька, спасаясь от первого самозванца, из Москвы сбежал? Тогда ещё, перед самым въездом самозванного царевича в столицу московитов, царицу Марию придушили.

– Было дело, – не стал отрицать Кшиштоф, начиная соображать к чему ведёт дело полковник.

– Так вот, – продолжил Лисовский. – Позже почти все, кто в том злодействе участвовал, в землю сырую легли. Всех Фёдор нашёл и покарал. Кроме одного, – полковник усмехнулся, склонившись над столом. – Может помнишь, ваша милость, русского шляхтича, что укрывшись у Мнишеков в Зборовском замке, грамоты московитам рассылал, за царя себя выдавая? Хитёр. Сам потом в цари не полез, а к второму самозванцу в свиту пристроился. А как у того дело не заладилось, так и пропал. И не сыскать!

– А ты, выходит, нашёл? – сузив глаза, догадался Кшиштоф Радзивилл.

– А мне и искать не пришлось, – ощерился Лисовский. – Он, оказывается, несколько лет в моём полку капитаном служил. Храбрый офицер, толковый, – хмыкнул полковник и жёстко добавил,: – Вот только слишком любопытным в последнее время стал. Думал зарезать, а тот со страху и признайся. Так вот, я его Федьке отдам, в доверие войду, а потом, после битвы, выгадав момент, удар и нанесу. И в лес. Пускай ловят. Вот только за убийство царя и наградить по-царски следует.

Глава 12

8 августа 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

В королевском шатре горела одна-единственная свеча, и её жёлтый язычок трепетал на сквозняке, вырывая из темноты то угол походного столика, то серебряный кубок, то лицо женщины – бледное, с тонкими, аристократическими чертами, с глазами, в которых застыла такая глубокая усталость, что, казалось, она старше своих тридцати лет на целую жизнь.

Екатерина, королева Польши, сидела на походном сундуке, закутанная в тёмный плащ и пальцы её – тонкие, унизанные кольцами, нервно теребили кружевной платок..

– Федя, – сказала она тихо, не поднимая глаз. – Прошу, останься. Пошли Шуйского. Ты же сам сказал, что князь Михаил – великий полководец. Он справится. Ты – царь.

Я, вздохнув, обернулся. Всё же была у меня надежда, что Катя сдержится, не станет продолжать этот бесполезный спор, затеянный ею вчера. Ведь решили же всё! Не удержалась, бросила слова словно камень в спину, на самом выходе из шатра.

– Ты просто устала, – вернувшись, поцеловал я её. – Не везёт тебе с мужиками, Катя. Сначала с Густавом всю Польшу с Литвой по разбитым дорогам исколесила, теперь я вслед за войском повсюду таскаю.

– С Густавом было веселей, – лукаво блеснули её глаза в полумраке. – Что ни ночлег – застолье. Веселье да смех кругом.

– Со мной, выходит, хуже?

– Дурак ты, Феденька, хоть и царь, – теперь поцеловала меня она. – Что толку в веселье, если в сердце тоска? Я эти дни всю жизнь вспоминать буду. Если бы ещё дети рядом были…

Я ответил на поцелуй, мысленно усмехнувшись. Вроде и похвалила, но в то же время о моём обещании напомнить не забыла. Интересно, чего больше в этой внезапно вспыхнувшей ко мне любви: чувства или расчёта? Не буду даже гадать. Вдруг ответ не понравится? Главное, что Катя о своём нытье с просьбой не участвовать в предстоящей битве, хоть на время забыла. Теперь, главное, из шатра по-быстрому выскочить, не дав ей и слова сказать.

– Жолкевский близко – встретил меня на выходе из шатра Подопригора. – Так спешит, что затемно войско поднял и пехоту в лагере бросил. С одной конницей идёт.

– Спешит, значит? – кивнул я сам себе. Всё же удалось старого гетмана перехитрить, раз он сломя голову сюда так спешит. Явно на марше в чистом поле моё войско перехватить хочет. – Где фельдмаршал? Полки к бою готовы?

– Всё давно всё готово, царь-батюшка, – не очень искусно спрятал кривую улыбку Подопригора. – Тебя только ожидаем.

Я глубок вздохнул, сдерживая поднимающийся гнев. На Катьку намекает, гнида чубатая! Из своей связи с польской королевой я великой тайны не делал. Ближники, по крайней мере, все в курсе были. Но злословил по этому поводу один только Яким, явно задавшись целью выяснить; насколько у меня терпения хватит.

Ладно. Не до того сейчас. Вот если нынешнюю битву выиграем, тогда и вправлю мозги. Если там, конечно, есть что вправлять.

Мой план, дать сражение великому коронному гетману на его условиях в чистом поле, был довольно рискованным. Всё же, несмотря на то, что под рукой у Жолкевского было всего две гусарские хоругви, польский полководец кроме четырёх сотен гусар мог выставить ещё пару кирасирский полков, около пяти сотен рейтар, и тысячи три панцирной конницы. Достаточно большая сила, чтобы втоптать в грязь не успевших укрыться за укреплениями пехотинцев.

Вот только большого выбора у меня не было. Мой расчёт на то, что гетманы не выдержав, попытаются прорваться на Запад в сторону Варшавы не оправдался. Дни сменялись неделями, но и Жолкевский, и Ходкевич продолжали сидеть за крепостными стенами, словно им и дела не было ни до приступившего к осаде Гданьска Густава Адольфа, ни до воцарившихся в Варшаве и Вильно Владислава с Кшиштофом Радзивиллом. Между тем, я вместе с войском продолжал топтаться практически на одном месте, не решаясь оставить у себя за спиной сразу две польские армии.

Больше тянуть было просто нельзя. Вот я и выступил со всей своей армией в сторону Полоцка, приказав вернувшемуся на воеводство в Смоленск боярину Шеину так же выдвинутся к этому городу с востока. Оставить на произвол судьбы важнейший в Восточной Беларуссии город, Жолкевский никак не мог, и двинулся следом, уничтожая отставшие отряды и выбирая возможность для решительного удара.

И тут такая удача. Царское войско, застрявшее в чистом поле у переправы. И ни оврагов перед ними нет, не ставших ненавистными гетману острожков. Есть где тяжёлой коннице разгуляться. Вот и торопится гетман, боясь упустить русские полки за реку.

– Что скажешь, князь⁈ – Скопина-Шуйского вместе с Валуевым я застал возле пушек. Остальные командиры ускакали к своим полкам, готовясь к бою.

– Мы готовы, насколько это возможно, государь, – хмуро ответил князь, играя желваками.

Злится. Это сражение я князю фактически навязал. Не привык фельдмаршал без должной подготовки в битву ввязываться. Основательно к каждому бою готовится.

– Сдюжим, Фёдор Борисович, – попытался сгладить неловкое молчание Валуев.

– Должны сдюжить, Григорий Леонтьевич, кивнул я пушкарскому генералу. – На твои пушки теперь вся надежда. В прошлой битве пушкарям свою удаль показать не удалось, зато в этой всё, на что способны показать должны.

– Ляхи! Ляхи скачут!

Показавшаяся из леса польская конница сразу рванула вперёд, стремясь вспороть изгоном спешно строящихся у реки ратников. Вот только добраться до мечущихся в панике московитов лёгкой польской конницы набранной в основном из околичной шляхты и казаков не удалось. Появившийся со своим отрядом Подопригора, успел перехватить вражеских всадников в самый последний момент, буквально в полусотне шагов от огрызавшихся одиночными выстрелами стрелков. Яростный рёв двух сошедшихся в сшибке конных масс, скрежет стали, хлопки пистолетных выстрелов. На пару минут сотни всадников закружились в кровавом водовороте беспорядочной сечи и польская шляхта отпрянула назад, вытесненная в поле более многочисленным и лучше вооружённым отрядом.

– Начинается. Сейчас гетман всей своей силой ударит – приник Син-Шуйский к подзорной трубе. – Главную задачу шляхта выполнила. Убедились, что перед нашим войском чистое поле и никаких ловушек нет.

– Начинается, – продублировал князя я, смотря на выстраивающуюся для атаки тяжёлую польскую конницу. Впереди этаким наконечником для копья встали гусары. Следом за ними на поле выехали кирасирские полки, панцирная конница, рейтары. По бокам к грозной, одной из лучших в Европе кавалерии пристроились оправившиеся после удара Подопригоры шляхетские хоругви.

– Одним ударов выиграть битву решил, – продолжил делиться наблюдениями фельдмаршал. – Смело.

– А чего тут думать, – не согласился с ним Валуев. – Я бы тоже, застав вражеское войско на марше, сразу все силы в бой кинул. Тут любое промедление врагу на пользу играет.

Гусары пошли не галопом – они разгонялись постепенно: сначала двигались шагом, затем перешли на рысь, и вот уже лошади скачут в полный карьер. Крылья за спинами всадников трепетали, создавая жуткий свистящий звук, леденящий душу. Длинные копья, внушающие своими размерами ужас, опустились вниз, грозя смести всё на своём пути.

Вот только намеченная ими в жертву пехота уже давно не паниковала. Впрочем, как не паниковала она и раньше, при первом натиске врага. Заранее предупреждённые о приближении врага, стрелки просто ждали, изображая толпу. Заряженные мушкеты, одетый доспех, примкнутые к фузеям штыки. Уже во время атаки шляхетской конницы, ратники начали строиться: быстро, расторопно, без суеты. Каждый знал своё место в строю, каждый ждал команды сержанта, пропуская вперёд стрелков первых шеренг, каждый привычно потянул оружие из-за плеча, изготавливаясь к стрельбе. К тому моменту, когда польская конница, разогнавшись, неслась через поле во весь опор, стрелковые полки были готовы к бою.

– Красиво, – не сумев скрыть облегчение, выдохнул я. Всё же терзал глубоко внутри червячок сомнения. Справятся ли, успеют? Как ни крути, тренировки – это одно. Реальная выучка именно в бою проверяется.

Первый залп не произвёл на поляков никакого впечатления. Ощетинившая копьями лава продолжала стремительно надвигаться, похоронив под копытами упавших с коней неудачников. Второй – тот же эффект.

– Дозволь встретить, господин фельдмаршал, – затряс бородой Валуев, сжимая огромные кулаки.

– Погоди.

– Что⁈ Опять погоди⁈ Да сколько можно, Михаил Васильевич!

Я тоже оглянулся на князя, с трудом сдерживаясь, чтобы не отдать приказ Валуеву. Уж больно страшно накатывала волна польской конницы. Неудержимо накатывала, не обращая внимания на потери от вражеских выстрелов. Сомнут же! По моей вине сомнут! Это же я настоял на своём идиотском плане, я сунул отборные полки под копыта гусар!

– Вот теперь бей!

– Бей! – раненым медведем взревел Валуев, в порыве чувств грохнув кулаком по одному из стволов

Два десятка пушек оглушительно рявкнули, вбивая гранаты в плотную массу конницы, продолжали стрелять, сменяя друг друга, шеренги стрелков. И всё же польская конница, несмотря на потери, продолжая нестись вперёд, грозя ворваться в ряды пехотинцев.

Сейчас! Я невольно зажмурился, мысленно представляя ту кашу из тел, что оставит после себя тяжёлая кавалерия.

– Труби, – рявкнул фельдмаршал стоящему рядом горнисту.

И следом за рёвом трубы за несколько мгновений до того, как передние кони должны были врезаться в строй, под дёрном поднялись острые колья. Частокол длиной в полверсты.

Передняя волна всадников врезалась в препятствие на полном скаку. Страшный треск ломающихся рёбер, конское ржание, вопли – первые десятки рухнули, пронзённые кольями насквозь. Лошади падали, ломая ноги, всадники летели через головы и натыкались на второй ряд кольев. Тела и трупы лошадей образовали живой завал, о который споткнулись следующие ряды. И в эту кашу из шевелящихся тел и бьющих копытами, полетели сотни гранат, брошенных вышедшими вперёд гренадерами.

Вновь выстрелившие пушки, ударившие в этот раз картечью, довершили разгром. Остатки деморализованной конницы откатились назад, оставив перед стрелковыми полками нагромождение из искромсанных, окровавленных тел.

– Неужто победа? – срывающимся голосом спросил Валуев и тут же озаботился, смотря вслед удирающим полякам. – догнать бы, а то уйдут, в следующий раз из крепости не выманишь.

– Не уйдут – покачал я головой. – Их теперь Подопригора до самого Минска провожать будет. С особой любовью и заботой. Всё, – оглянулся я на Скопина-Шуйского. – Уходит эпоха рыцарской конницы и её таранных ударов. Это мы сегодня гетману наглядно доказали. Теперь на поле брани властвуют стрелковые полки.

– И пушки!

– И пушки, – согласился я с Валуевым. – Куда же без них?

* * *

Небо над головой было низким, свинцовым, тяжёлым. Ветер – пронизывающий, злой, солёный – рвал паруса, трепал волосы матросов, заставлял снасти петь на сотне разных голосов. Воздух пах солью, мокрым деревом и был наполнен тем особым, ни с чем не передаваемым напряжением, которое всегда приходит перед боем. Тяжёлые, холодные брызги перелетали через высокие борта, оседая на лицах, смешиваясь с потом. На реях, высоко над палубами, трепетали длинные вымпелы, и ветер играл ими, как знамёнами.

Адмирал Янис Ольгердович Литвинов стоял на ахтеркастеле (высокая кормовая надстройка) Клото, флагмана на котором держал свой вымпел, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в резной деревянный поручень. Его глаза впились в горизонт, где из клочьев тумана проступали паруса шведов: пять больших галеона в центре, пять каракк и восемь галеасов по флангам.

Наконец-то! Он уже устал ждать, в наглую курсируя вдоль шведских берегов и топя любое судёнышко, что осмеливалось выйти в море. Похоже, терпение у скандинавов лопнуло и шведский адмирал, собрав всё, что было у него под рукой, решил показать дерзким московитам, кто является настоящим хозяином в Балтийском море.

– Полумесяцем выстроились, – сухо заметил капитан Клото, Иван Кашкин, опустив подзорную трубу. – Это лучшее, что можно противопоставить линейному строю.

– Верно, – согласился с ним адмирал. – Стоит нам только сунутся в этот капкан, как.с флангов навалятся фрегаты и нас будут бить сразу с трёх сторон. – Литвинов набычился, упрямо закачав головой: – Так не пойдёт.

Он медленно обвёл взглядом свои корабли: шесть линкоров, построенных по чертежам английских корабелов, три фрегата, идущих за ними в кильватере. Здесь было всё, что он смог собрать в Архангельске для предстоящего похода, всё, что русское государство на данный момент могло противопоставить европейским морским державам. Если он потеряет эти корабли, на создание новой уйдут годы.