Текст книги "Реконкиста (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 25

17 января 1621 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

– Упорные какие. Их всего чуть больше тысячи осталось, а всё лезут.

– А куда им деваться? – не согласился с Никифором Грамотин, наблюдая за разбирающими рогатки гайдуками. – Наверняка им османы пригрозили, всех, кто побежит, там же и порубить. Вон их сколько окаянных собралось. Ждут.

Ждут. Иного им, пока, не дано.

Удар второй волны сипахов своей цели не достиг. Вишневецкий со своей конницей и два стрелковых полка генерала Пудовки, успели ретироваться перед самым носом накатывающей на них конницы и укрыться за вторым рубежом обороны, созданным из небольшого рва и всё тех же, сцепленных друг с другом цепями рогаток. Бросаться им вслед через узкое горлышко не до конца разобранного пролома, потеряв напор и скорость, под прицельным огнём мушкетов и пушек, было форменным безумием. Вот и наступила в сражении небольшая пауза. Сипахи, вновь перейдя на шаг и включив в свой строй остатки первой линии, неспешно двигались вперёд, готовые в любой момент вновь бросить коней вскачь, а остатки гайдуков, неся чудовищные потери под градом пуль и картечи, спешно доламывали укрепления первого рубежа, расчищая османской коннице пространство для полноценного удара.

Временно стих бой и на левом фланге, где татарские отряды, начав нести ощутимые потери от выдвинувшихся на боевые позиции снайперов, тоже откатились назад, осыпав напоследок пехотинцев градом стрел и теперь, убравшись на безопасное расстояние, перегруппировывались, явно готовясь к ещё одной атаке.

– Вот разломают до конца рогатки и снова на правый фланг навалятся, – непроизвольно потрогал я пальцем прокушенную губу. – А там от стрелков едва половина осталась. Может из центра к ним в помощь хотя бы один из полков передвинем, а, Михаил Васильевич? – оглянулся я на фельдмаршала. – Татарву они и так сдержат.

– А если третья волна в центр ударит? – не согласился со мной тот, кивнул в сторону ещё одного, более многочисленного отряда османской конницы. – Пусть как стояли, так и стоят, – припечатал он.

– Ты фельдмаршал. Тебе видней, – не стал спорить я, решив не настаивать на своём мнении.

Раз уж поставил Скопина-Шуйского во главе армии, так пусть и командует. Он в этом явно лучше разбирается. А если я буду постоянно его решения оспаривать, ничего хорошего из этого не получится. Мне тут ещё одного Аустерлица не хватало. Не в этот раз!

Между тем гайдуки практически полностью разобрали остатки рогаток и наверняка мысленно кляня своих турецких союзников и князя Габора Бетлена приведшего их сюда на смерть, опрометью бросились в сторону болота, стремясь уйти с пути вновь начавшего набирать ход конного тарана. И тут же, словно по сигналу, на левый фланг и центр навалились татары, снова начав свой смертельный круговорот. Хотя, почему «словно»? Мурад-паша без сомнения тоже следил за ходом развернувшейся на поле битвы, своевременно посылая в бой отряды.

– Выстоят? – оглянулся я на Скопина-Шуйского.

– Должны выстоять, – невозмутимо пожал плечами тот. – Нет у меня сейчас для Вишневецкого подмоги. Пока эти не ударят, – он снова выразительно мотнул головой в сторону третьей, самой многочисленной линии сипахов. – Нет.

Я тяжело вздохнул, с болью смотря на потрёпанную, сильно поредевшую линию стрелков, изготовившихся к бою. Не так я представлял себе эту битву с турецким волком. Думал, что проще будет.

Турецкая конница, набрав ход, пошла напрямик, сквозь сплошное месиво из обломанных кольев, брошенных аркебуз и тел, лежавших вперемешку так тесно, что не всегда можно было понять, где гайдук, а где русский или поляк, полёгший, обороняя пролом. Прошла, втаптывая копытами всё это в кровавое месиво из подтаявшего снега и крови, вырвалась на свободное пространство длиной всего в полсотни метров, рванула во весь опор к уже близкому строю изготовившихся к стрельбе стрелков.

Мушкетный залп ударил в переднюю линию сипахов почти в упор, выкосив из железной лавины больше сотни всадников, но османов было слишком много, чтобы этим залпом можно было хотя бы поколебать их строй. Следом одна за другой грохнуло несколько пушек, щедро нашпиговав атакующих картечью, но и это не остановило натиск тяжёлой конницы, рвущейся вперёд. Их натиск остановили всё те же рогатки, заставив вздыбить разгорячённых коней.

Пространство перед вторым рубежом теперь было забито сипахами вплотную – задние напирали на передних, не давая тем отступить, даже если бы кто-то и захотел, и вся эта масса всадников превратилась в единую, плотно сбитую толпу, где каждый бился уже не строем, а сам за себя, на расстоянии вытянутой руки от врага.

– Получи, сын шайтана! – крикнул один из турок, разряжая пистоль прямо в лицо ближайшему стрелку, и тот упал, не успев даже вскинуть мушкет.

Другие, у кого пистолеты уже были расстреляны, действовали луком – стреляя почти в упор, через промежутки между кольями, туда, где пехотный строй смыкался плотнее всего, и на таком расстоянии редкая стрела уходила мимо.

– Ховайся за щит, Гришка! – крикнул кто-то, но было поздно; стрела вошла точно в горло, и Гришка молча осел, захлебнувшись собственной кровью прежде, чем успел издать хотя бы звук.

Третьи, самые упорные, спешивались и брались за боевые топоры – буздыганы, рубя по кольям и верёвкам, как раньше это делали гайдуки.

Русские не молчали, стреляя в ответ из мушкетов и пистолей, забрасывая беснующихся всадников гранатами, вбивая под рёбра самым настойчивым вставленные в дуло багинеты.

В этой свалке крик стоял такой, что отдельных слов было уже не разобрать – вой раненых, лошадиное ржание, треск ломающихся кольев и глухие удары металла о металл сливались в один сплошной гул.

И тут, перекрывая даже эту какофонию, со стороны леса донёсся протяжный сигнал рога; тревожный, повторённый несколько раз подряд.

Я оглянулся, чувствуя, как сжалось и без того бьющееся в тревоге сердце. А вот и двадцатитысячная конница трансильванского князя в гости пожаловала. Нашлась пропажа.

Из-за деревьев показались сперва несколько всадников – свои же дозоры, посланные туда ещё с вечера и теперь гнавшие коней во весь опор назад, к своим позициям.

– Государь! – прокричал передний из дозорных, осаживая взмыленного коня передо мной. – Через лес конница валит, тьма-тьмущая!

И действительно, вслед за дозорными из-за кромки леса стали появляться всадники, сразу собираясь в широкий, растянутый строй. Вперёд, внимательным взглядом разглядывая развернувшуюся перед ним картину ожесточённого сражения, выехал средних лет мужчина в простой матово-чёрной кирасе торчащей из-под обитого куньим мехом плаща.

– Сам Габор Бетлен, – сказал кто-то из свиты. – Лично своих гусар в атаку ведёт.

– Мы их ждали, – заметив мой встревоженный взгляд, успокоил фельдмаршал. – Мимо полков Аладьина не пройдут. А до них ещё добраться нужно. Не зря мы перед его позицией весь запас чеснока высыпали. Пусть идут.

Слова князя очень скоро сбылись. Торопясь смять застигнутых «врасплох» московитов, трансильванский князь, едва собрав свою конницу в кулак, повёл её в атаку и влетел в усеянную железными колючками полосу на полном скаку. Кони начали падать почти сразу, будто спотыкались о невидимую преграду; передняя нога подворачивалась, пронзённая шипом, конь валился мордой вперёд, а всадник летел через шею, кувыркаясь по снегу и увлекая за собой следующего, не успевшего осадить.

Задние ряды, не видя образующегося завала впереди, по инерции продолжали напирать, и с каждой секундой падавших становилось всё больше, ведя счёт на сотни.

Именно в этот момент в образовавшуюся сумятицу ударили картечью пушки, и следом грохнул первый залп вытянувшихся в широкую линию стрелков. Там, где мгновение назад ещё пытались выправить строй, начали снова падать с коней всадники, оседая в ставшим багровым снег.

– Вторая линия, бей!

Второй залп добавил к общему хаосу ещё больше убитых, и венгерские гусары начали пятиться, разворачивая коней. Вот только отпускать их обратно задёшево теперь никто не собирался.

Навстречу увязшим под пулями гусарам, вывалилась конница Семёна Лухотина. Подскакав вплотную к самой границе скрытого под снегом рва, несколько тысяч всадников закружились в караколе, разряжая с близкой дистанции имеющие у каждого пару пистолей, а затем, уже успев их разрядить, некоторые потянулись к налучью за луками.

Успокоившись за тыл своего войска, я снова оглядываясь в сторону правого фланга, где вновь, стремясь ослабить натиск на рогатки вражеской конницы, в их ряды врубился Вишневецкий.

Вот же отчаянная голова! Сколько у него всадников в панцирных хоругвях осталось? Тысячи три-четыре? Да и среди них наверняка хватает раненых. Но бьются же! Тем более, что гетман впереди своей конницы две сотни польских гусар выпустил. Полного разгона те набрать не успели, да и мало двух сотен крылатых против многотысячной вражеской тяжёлой конницы будет, но существенно вклиниться во вражеский строй, втоптав в снег цвет османской кавалерии, прежде чем окончательно увязнуть, они успели. А следом, в образовавшуюся брешь, уже и панцирные казаки ворвались, вновь сумев навязать туркам беспорядочную рубку.

И сипахи, повинуясь прозвучавшему сигналу, начали откатываться назад, к третьей, двигающейся в сторону многострадального правого фланга турецкой волне.

«Последняя», – облизнул я пересохшие губы. – 'Больше не будет. Вот только как эту силищу остановить? Сипахов после воссоединения с остатками первых двух волн, около двадцати пяти тысяч наберётся. Силища! Тем более, что следом за конницей и янычары в нашу сторону двинулись отряды янычар. Похоже, Мурад-паша, решив, что строптивых московитов осталось лишь немного дожать, бросил в бой все свои силы.

А что у нас на правом фланге? Глядеть в ту сторону было тяжело. На ногах после кровавого боя хорошо, если треть стрелков осталось, да и среди них каждый второй поранен. Один стрелец сидел, привалившись к сломанной рогатке, зажимая обеими руками распоротый бок, и уже не стонал даже, а просто смотрел перед собой пустым взглядом человека, у которого сил осталось только на то, чтобы дышать. Рядом с ним лежал мёртвый – молодой совсем, на вид даже не сильно покалеченный. Так и кажется, будто он просто прилёг отдохнуть и вот-вот встанет.

– Гетман Вишневецкий убит!

Ну, вот. И польской конницы почти не осталась. Вся в этой страшной рубке полегла во главе со своим гетманом. На вскидку всего около трёх сотен панов верхом на конях держатся.

– Пришло время драгун Кривоноса, – очевидно пришёл к такому же выводу Скопин-Шуйских. – И дайте знать генералу Малому. Пусть готовится со своими кирасирами. Иначе не сдержать.

Не сдержать.

Я оглянулся в сторону леса, где в сильно потрёпанное войско Габора Бетлена, всё же решившегося на ещё одну атаку в обход усыпанного чесноком участка, врубились всадники Лухотина. Отвернулся, окончательно успокаиваясь.

Там всё нормально. Даже если гусары и одержат верх, их будет слишком мало, чтобы сковырнуть стрелков Аладьина с их позиции. Пока что можно забыть. Судьба сражения решится именно на правом фланге. Так решил серадир Мурад-паша. Пусть будет так, как он решил.

Третья волна тяжёлой конницы навалилась на рогатки железным катком, напрочь игнорируя мушкетные выстрелы и залпы пушек; кони давили грудью на колья, а всадники рубили сверху, стараясь достать пеших драгунов через невысокую преграду, стреляли, выкашивая огрызающихся штыками драгун. Сотни всадников спешились, вновь взявшись за буздыганы и ожесточённо рубили в щепы остатки рогаток, сменяя упавших в снег. Бой шёл теперь не единой линией, а очагами – там, где рогатки ещё держались, драгуны просто рубились через колья, а там, где заграждение уже пало, образовывались тесные свалки, в которых пешие, орудуя штыками, ссаживали сипахов с коней.

Но много. Их было слишком много, примерно один к пяти, чтобы стоящие насмерть драгуны смогли сдержать этот напор. Появившиеся из леса кирасиры Тараски Малого в корне изменили создавшееся положение.

Сипахи, увязшие в проломе рогаток по самые стремена и рубившиеся с драгунами Кривоноса врукопашную, не сразу поняли, что творится у них за спиной. Задние ряды почувствовали удар раньше, чем увидели, откуда он пришёл: земля под копытами дрогнула иначе, тяжелее, и в следующий миг кирасирская лава врезалась во фланг всей этой сгрудившейся у пролома массы.

Один сипах, всё ещё занятый рубкой с драгуном по ту сторону обломанных кольев, так и не успел развернуться навстречу новой опасности; копьё вошло ему в бок, приподняло из седла, и он рухнул прямо на собственного противника, увлекая обоих в общую свалку у пролома.

– Круши, не давай опомниться!

Кирасиры, довершив первый, самый страшный по силе таранный удар, тут же взялись за палаши, тесно уже было для копий в этой мешанине тел, и рубили сплеча, сверху вниз, туда, где турки, только что рвавшиеся вперёд через пролом, теперь метались, не понимая, куда деваться: спереди драгуны, всё ещё державшие обломки рогаток, сзади и сбоку – свежая, тяжёлая конница, разившая всех без разбора.

– А вот теперь и наш черёд ударить пришёл.

– Думаешь, кирасиры не справятся? – я впервые с начала сражения облегчённо выдохнул, чувствуя, как дрожит от напряжения тело. – Малой своим ударом сипахов почти надвое разрезал.

– Вот пускай и добивает, – вынес вердикт фельдмаршал. – А мы на янычар ударим, пока те в поле. Отступят обратно к лагерю, не выкурим оттуда потом.

– А чем бить собираешься, Михаил Васильевич, – явно растерялся Никифор. – У тебя в резерве кроме полутора тысячи рейтар и не осталось никого. А тех янычар тридцать тыщ.

– Радзивилла с собой возьму, – заявил князь, надевая на голову шлем. – У него четыре тысячи конницы под рукой, что всю битву без пользы простояла. Свежие.

– И остатки гетманской конницы забрать нужно, – деловито вытащил саблю из ножен Грамотин. – Среди них около сотни гусар наберётся. Если впереди на острие атаки поставить, в чистом поле любой строй прорвут.

– Всё равно мало! Янычары воины добрые. Даже в чистом поле так просто не одолеешь.

– Ну, если ещё и моих стремянных в атаку послать, не так уж и мало будет. Прав, Михаил Васильевич, нельзя их отпускать, – сузил я глава, уже по-хозяйски вглядываясь в замершую на полпути, вытянувшуюся через всё поле в три шеренги первую линию турецкой пехоты и сотни пустых телег, что волокли по утоптанному снегу к ним лошади. Очевидно, серидар уже понял свою ошибку и теперь лихорадочно пытался её исправить, надеясь хоть так создать для своей пехоты укрытие. – Если мы на этом поле лучшие турецкие полки в землю положим, османская империя такого разгрома вообще может не пережить, – пояснил я Никифору свою мысль. – Персидский владыка такую возможность точно не упустит. Да и мы не только в Крыму закрепиться сможем, но и ещё чего-нибудь у ослабевшего волка отщипем.

– А ты с кем останешься, госу… – начал было Никифор, и запнулся на полуслове, сообразив. – Даже не думай, надёжа! Сгинешь в бою, осиротеем! Я стремянных поведу!

– Если ты нечаянно погибнешь, царь-батюшка, все наши победы прахом пойдут, – Грамотин, в отличие от главы государевой охраны, истерить не стал, выговаривая мне всё это ровным, почти безучастным тоном. – Наследник годами мал, в Москве сумятица начнётся, а император и иные государи, что сейчас с завистью на твои успехи взирают, своего не упустят.

– И впрямь, неладное ты задумал, Фёдор Борисович, – нахмурил брови Скопин-Шуйский. – Уж прости, но большой пользы, что ты в поле самолично выйдешь, для дела не будет, а потерять многое можем. Ты лучше оставь при себе хотя бы пару десятков стремянных да к князю Пожарскому скачи. Скажи, что теперь можно половину полков с центра и левого фланга снять да в помощь Малому бросить. И снайперов Михайлова туда же. От татарвы и с тем, что останется, отобьются. Побежит та татарва, когда мы в поле выйдем. Понял ужу Кантемир-мурза, к чему дело идёт.

– Он ещё и в подданство к тебе попросится, государь, – оскалил губы Грамотин. – И года не пройдёт!

– Тогда с Богом, – нехотя согласился я, признавая правоту своих ближников. Ничего тут не поделаешь; сам виноват, что в государи попал. И теперь им идти в бой, а мне снова маяться, в бессилии сжимая кулаки. – Втопчите их в землю!

– Не сомневайся, надёжа! – мимо меня хлынули всадники, выезжая в поле через открывшийся в центре проход. – Побьём, окаянных.

Я с усмешкой посмотрел в сторону, спешно сбивающихся в более плотный строй янычар, суетившихся погонщиков, спешащих выставить перед ними телеги, несколько сотен всадников (личная гвардия серидара), выезжающих из лагеря под резкий рёв зурны.

Побьют. Конный в чистом поле пешему совсем не товарищ. Во всяком случае, если речь о янычарах идёт. У них даже ни копий, ни пик нет. Тут главное первый залп пережить.

И всё. Потом можно будет возвращаться домой. Хватит по Европам шлятся, и без того дел невпроворот.

Семитысячный конный отряд тронулся с места, постепенно набирая ход.

Эпилог

1 июня 1630 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

В Успенском соборе стояла та особая прохлада, что даёт толстый камень даже в разгар лета, снаружи, за закрытыми дверями, стоял жаркий, июньский день, а здесь, под сводами Божьего храма, воздух оставался ровным, чуть сыроватым, пахнущим воском и ладаном. Патриарх Феодосий вышел к амвону в полном облачении, тяжёлом от золотого шитья, и по тому, как медленно, с достоинством он двигался, было видно, что молебен этот он почитает делом не пустячным. Впрочем, само присутствии на этом молебне московского царя, выводило эту службу за рамки обычной.

– Господу помолимся, – возгласил дьякон, и хор на клиросе отозвался протяжным, многоголосым «Господи, помилуй», от которого под куполом пошло долгое, не сразу затихающее эхо.

Фёдор Годунов, встав на своём обычном месте, у правого столпа, размашисто перекрестился. Его примеру последовали с десяток ближников, коим дозволил государь сопровождать себя и неизменный Никифор, привычно застывший за спиной.

– О еже сохранити раба Божия боярина Константина, в путь далече шествующего, от всякого навета вражия и от всякия скорби… – начал читать молитву патриарх.

При имени боярина несколько человек в толпе перекрестились особенно истово, одновременно посматривая в сторону царя; видит ли?

Фёдор мысленно усмехнулся. Всё гадают, по ком это царь-батюшка уже девятый год молебны о здравии самого патриарха читать заставляет. Что это за боярин Константин такой?

Пусть гадают. Эта тайна только между ними хранима быть может с ними и умрёт. Да и не поверит никто, удумай он кому рассказать, что целых шестнадцать в непонятном беспамятстве был, покуда его телом этот самый Константин владел. Сразу за одержимого примут, а там, глядишь, и с трона сведут. Нет, уж лучше он о том, как и ранее, молчать будет да каждый год молебен устраивать, чтобы тот Константин и далее в пути был; обратно не возвращался.

Нет, ничего против его появления в те времена, Фёдор не имел. Хоть и жаль было до зубовного скрежета, пропавших из жизни лет, понимал, что иначе всего десять дней бы прожил. Да и царство ему после возвращения досталось богатое, могучее, значительно расширившее свои границы. Царица опять же глянулась, к сыну сердцем прикипел. Но и повторения, свершившегося в былые годы, Годунов категорически не желал. Его это жизнь, ему и решения принимать, как дальше быть.

Снова вступил хор и голоса певчих, то взмывая высоко, под самый купол, то опускаясь до низкого, почти утробного гудения басов, сплетались в ту особую ткань церковного пения, в которой смысл отдельных слов начинает теряться, а остаётся только само звучание, обволакивающее, тягучее.

– Пресвятая Богородице, спаси его, – пропел хор, и при этих словах ближники за спиной снова перекрестились.

Крестятся, и даже не знают, что тем самым память их старого знакомца, под рукой которого Речь Посполитую да Османскую империю порушили да шведскому королю окорот дали. Великие деяния, и этим и спорить зазорно. Хотя и в его царствование безуспешным трудно назвать. Вон Северном Причерноморье, воспользовавшись затянувшимся кризисом в Османской империи, окончательно за русским государством закрепили да остров Эзель у датского короля отобрали смогли. И главное мирно всё, почти без крови. Так там и воевать-то практически не пришлось. Отняли у турок несколько крепостей да запорожцев под государеву руку взяли. Сечевики даже горланить по своему обыкновению не стали, охотно записавшись в государев реестр. А Кристиан, только что подписавший унизительный любекский мир с императором, только и смог, что протест русскому послу высказать. Сил, на то, чтобы попробовать вернуть потерянные владения, у него просто не было.

Фёдор покосился на патриарха, потом на иконостас, где в свете множества свечей тускло поблёскивали оклады, и снова перекрестился; не торопясь, старательно, памятуя о наставлениях владыки, что креститься следует неспешно, от лба до пояса и от плеча до плеча, а не махать рукой, как веником.

– Яко Ты еси помощник и заступник душ наших, Христе Боже, и Тебе славу возсылаем, – завершил патриарх, и на этом слове кадило в его руке качнулось особенно широко, пуская густой, пряный дым, что стелился теперь над головами молящихся сизым облаком.

Хор допел последнее «аминь» протяжно, на одной длинной ноте, которая держалась, казалось, дольше, чем хватало дыхания у самих певчих, а затем наступила особая, звенящая тишина.

Фёдор облегчённо вздохнул. Вроде пронесло. Ещё один год можно жить спокойно, не опасаясь вновь впасть в беспамятство. Не зря он каждый год 1 июня именно в этот час в Божьем храме молится. Потому как, именно в этот день и в это время четверть века назад появился Константин. И в это же время, девять лет назад, вернувшись из Великого похода исчез, позволив Феде очнуться. И если надумает снова вернутся… Господь в Божьем храме не допустит того! Пусть уж лучше странствует где-то, а он будет здесь государственные дела вершить.

– Фёдор Борисович, – у выхода из Успенского храма царя ожидал дьяк Грамотин.

– Чего тебе, Иван? – сузил глаза Годунов, понимая, что раз глава посольского и заморского приказа, не дождавшись возвращения царя, самолично к храму прибежал, значит дело неотложное.

– Карл Филипп во главе четырнадцати тысячной армии высадился на острове Узед, ваше величество.

– Всё-таки высадился, – Фёдор кивнул сам себе, радуясь, что крупицы знаний, оставшихся после ухода Константина, вновь пользу принесли. И не важно, что высадится на том острове должен был давно почивший Густав Адольф, а не его, правящий в Швеции брат. Всё равно, всё, как и должно быть, вышло. – Вот видишь, Иван, как я сказывал, так оно и получилось. Не оставляет меня, Господь, своими откровениями.

– На всём твоём царствовании его благословение лежит, царь-батюшка, – отвесил тот поклон. – Любое твоё начинание великую пользу государству приносит.

– Истинно так, – хмыкнул в ответ царь. – Теперь можно и суомские земли у свеев, покуда они с императором воевать будут, отнять. А там, глядишь, Господь и снова о рабе своём вспомнит, не обойдёт своей милостью.

Годунов ещё раз перекрестился и бодро зашагал в сторону дворца. Теперь можно было спокойно царствовать… до следующего года.