Текст книги "Реконкиста (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Я усмехнулся, соглашаясь. Снайперы Михайлова занялись рытьём окопов на расстоянии, прилично превышающим уверенный выстрел из мушкетов, сводя возможный урон в случае вражеского залпа фактически к нулю. Да и сам Михайлов, наблюдая за врагом в подзорную трубу, был готов в любой момент отдать приказ своим стрелкам, бросится на землю, чтобы переждать мушкетный залп. К тому же, ещё не знакомые с элементами окопной войны, шведы просто не понимали целей затеянной московитами возни и, не видя в этом опасности, считали хитростью. Этак выстрелишь в этих землекопов, а на тебя, пока ты с разряженным мушкетом стоишь, вражеская конница двинется. В итоге, на один выстрел меньше успеешь сделать.

– Всё, вроде окапались.

Я облегчённо выдохнул. Всё-таки была у меня опаска, что несмотря на незначительность цели и непонимания опасности странного ковыряния вражеских воинов в земле, Густав Адольф заподозрит неладное.

– Сейчас начнётся, – согласился со мной Никифор, замотав головой в предвкушении. – Шведы плотно стоят. Даже с такого расстояния трудно промахнутся.

Первый выстрел разорвал тишину. Он был сухим, далеким, как щелчок кнута, и он прозвучал как предупреждение. Усатый пикинёр, стоявший в первом ряду, внезапно пошатнулся, и его рука взметнулась к груди.

Шведский строй шелохнулся в недоумении. Люди переглядывались, пытаясь понять, что произошло. Кто-то указал на упавшего воина, кто-то переводил взгляд с него на поле в сторону скрывшихся в ямах московитов. Недоумение сменилось лёгкой тревогой.

Последовавший за этим залп, выбил больше сотни человек, безжалостно выдёргивая тут и там воинов из монолитного строя. Небольшая пауза, полная смятения и ругани, и новый залп, выбивший из строя ещё с полсотню ратников.

Паника началась не сразу. Она росла медленно, как вода, заполняющая трюм тонущего корабля. Сначала недоумение, потом тревога, затем страх. Шведы невольно попятились, до боли в пальцах сжимая мушкеты и пики, заворчали, призывая проклятья на головы коварных московитов. Бывалых воинов пугали не потери. В прошлых сражениях они повидали и не такое. Их выбивало из колеи невозможность ответить на вражеские выстрелы, отсутствие цели для их мушкетов.

– Стоять! – прокричал какой-то офицер, срывался голос. – Держать строй!

Рядом с ним упал мушкетёр, и пуля, пробившая тому грудь, оставила на кесаре тёмное, расплывающееся пятно. Офицер на миг замер, глядя на упавшего и, потеряв самообладание, выкрикнул:

– Фитили пали!

Грянувший вскоре залп, окончательно развеселил Пожарского.

– Куда же это они⁈ Ворон бьют? Ого! Уже и из пушек стрелять начали!

Открытый шведами в сторону окопов огонь не произвёл на снайперов никакого впечатления и те продолжали стрелять, методично выкашивая из шведского строя всё новых и новых бойцов.

– Филимонов, – окликнул фельдмаршал одного из ждущих команду вестового. – Скачи в Пудовке, скажи пусть со своими стрелками начинает движение. Сейчас шведы либо сами вперёд пойдут, – пояснил он мне, – и тогда мы их уже в поле встретим, либо в город отступать станут. Долго стоять под огнём, когда тебя безнаказанно расстреливают, никто не сможет.

И, словно услышав слова главнокомандующего, шведским строй дрогнул, сделав шаг вперёд.

Глава 21

21 октября 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

– Ничего толком не видно.

Я стоял на крыше башни святого Духа и смотрел в сторону города. Стены Риги казались близкими, почти осязаемыми, ведь между замком и городом было чуть больше тридцати метров – ширина наполненного водой обводного рва. Расстояние, на котором промахнуться мог только слепой.

Канониры слепыми не были, вторые сутки вбивая ядра в зияющие проломами стены, круша в труху покрывшийся трещинами камень.

Дым стоял плотно – он уже не уходил даже во время перезарядки орудий, лишь слегка редея. Свежий, сгоревший порох, смешанный с гарью от горящих домов, висел над городом, как тяжёлое одеяло. Казалось, сама земля пропиталась этим запахом, и он въедался в одежду, в кожу, в лёгкие, заставляя кашлять даже пушкарей.

– Да как тут разглядишь, царь-батюшка? – стараясь перекричать очередной залп, проорал мне в ухо Гаврила Мизинец. – Сам же видишь, что творится? Ни мы им продыху не даём, ни шведы ядер не жалеют.

– Будто в аду каком, – согласился с артиллерийским генералом Никифор. – И как только Подопригора тут двадцать дён продержался?

– Как-то продержался, – я вновь приложил к глазу окуляр подзорной трубы, всё же надеясь хоть что-то рассмотреть. – Яким, когда нужно, может рогом упереться. За что и терплю, несмотря на все его выкрутасы. Сам же видел, что от его отряда к нашему приходу осталось?

Никифор покачал головой, по-видимому, вспоминая события двухдневной давности.

Заставив шведов покинуть занятые позиции и перейти в атаку, мы в тот день фактически решили исход боя. Теперь уже им приходилось, увязая в непролазной грязи, лезть под пули снайперов, а затем, выбив отряд Михайлова с занятых им позиций, вступить в бой с расположившимися на флангах стрелковыми полками Степана Пудовки. Попав под перекрёстный огонь мушкетов и фузей и одновременную атаку конницы, шведы дрогнули, начав отступать к стенам города.

И всё же победа досталась немалой ценой. Даже зажатые в трёх сторон на раскисшем поле, наёмники удержали строй, успев дать пару залпов по ползущим к ним кирасирам, а после продолжили отстреливаться под прикрытием ощетинившихся пиками пекинеров.

В общем, поле битвы осталось за нами, но большая часть шведской армии смогла отступить к Риге, сохранив боеспособность. Поэтому главным итогом победы стала деблокада Рижского замка с остатками засевшего там отряда Подопригоры. Именно остатками. Из тысячи ратников пришедших в город с Якимом, в живых к нашему появлению осталось не более сотни.

– Ничего не видно! – ещё раз с досадой констатировал я. – И как только твои пушкари стреляют, Гаврила?

– Это отсюда не видно, – пожал плечами тот. – А если вниз на стены спустится, там дым после выстрелов вверх уходит. Прицел взять можно. Да и что там выцеливать? – поправил он сам себя. – Увидел, что ядро куда нужно попало и дальше туда же бей. На таком расстоянии разброс небольшой.

– На стены⁈ – тут же вызверился Никифор. Глава государевой охраны и эту вылазку на крышу шестиметровой крепостной башни категорически не одобрял. Даром, что башня Святого Духа стояла на противоположном конце замка от развернувшейся артиллерийской перестрелки и сюда вражеские ядра прилетали намного реже. А тут Мизинец рандеву прямо на находящуюся под обстрелом стену предложил. – Ты на что, Гаврила, государя подбиваешь⁈ Там же смерть кругом!

– Ни на что я не подбиваю! – взъярился в свою очередь Мизинец. – Фёдор Борисович спросил, я ответ дал!

Я лишь вздохнул. Так-то Никифор прав. И так самолично переться в интенсивно обстреливаемый шведами замок, было не самой лучшей идеей. Мог бы и с Кибицкой горы рекогносцировку провести. А лезть теперь ещё и под пули с ядрами только для того, чтобы на развернувшуюся баталию поглазеть – это уже просто дуростью будет. Помочь, ничем не помогу, а шальную пулю или осколок словить, запросто можно. Не, судьбу своего деда, Малюты Скуратова, я повторить не хочу.

– Да уймитесь вы оба! – рявкнул я на спорщиков – Нашли время лаяться. Успокойся, Никифор. Не полезу я на стены. Спускаемся. В лагерь поскачем.

Лестница в башне была узкая, каменная, вытертая за сотни лет тысячами чужих подошв, и на каждой ступеньке отдавалась гулом – не грохот выстрелов, а тем утробным отзвуком, что идёт через кладку, когда где-то рядом бьёт ядро, и весь камень вокруг тебя вздрагивает, как живое.

Я спускался, придерживаясь рукой за стену, потому что ступеньки местами были засыпаны каменной крошкой, а местами были мокрыми, неведомо от чего: не то от дождя, не то, от чего похуже, потому что здесь же, у бойниц третьего яруса, когда я поднимался наверх, лежали раненые, которых потом унесли.

Внизу, во внутреннем дворе, было людно и одновременно пусто; люди двигались перебежками, вдоль стен, стараясь не задерживаться на открытом месте.

– Осторожно, ваша величество, – кто-то дёрнул за рукав, и я машинально присел, не успев понять зачем, а через миг сверху, с обвалившейся кровли соседнего здания, посыпалась черепица, брызнув осколками по камням.

– Благодарствую, – оглянулся я, разгибаясь.

– Оттуда уже который раз сегодня сыплется, – зачем-то начал оправдываться седой ратник с измазанном в копоти лицом. – Крышу совсем разобрало.

– Я тебя найду, – то ли пригрозил, то ли пообещал наградить Никифор, оттеснив того в сторону. – Чего рты раззявили⁈ – прикрикнул он на застывший стремянных. – В оба гляди!

Два десятка гвардейцев тронулись следом, взяв в полукольцо.

Вокруг суетились люди. Кто-то тащил раненых – их тела, искалеченные и грязные, лежали на носилках, и один из них, с перевязанной головой, метался в бреду, бормоча что-то несвязное. Другой лежал неподвижно, и его лицо, бледное, с закрытыми глазами, было похоже на лицо спящего, который, по-видимому, уже не проснётся.

Слева горело здание, то ли бывший склад, то ли казарма. Сейчас от него оставался лишь остов, серый и обугленный, с выбитыми окнами, из которых вырывались языки пламени и клубы жирного, чёрного дыма.

Справа слышались голоса – злые, срывающиеся, кто-то ругался, кто-то отдавал приказы. Мимо пробежали два прокопчённых, чумазых ратника с деревянными вёдрами, спеша к видневшемуся вдалеке колодцу.

– Я к пушкам, государь, – отделился от свиты Мизинец. – Догляжу; что да как.

– Добре, Гаврила Никитич, – кивнул я генералу. – Пусть ещё день пушкари продержатся. Завтра к вечеру пушки, что Литвинов из-под Ревеля привёз, должны сюда притащить. Установим батареи на том берегу реки да напротив Песочной рандели, вдарим со всех сторон разом, вам полегче станет.

– Продержатся. Шведам, чай, тоже не сладко.

Продержатся. Я в своих воинах не сомневаюсь. Вот только и за стенами города не самые плохие бойцы сидят и сдаваться они не собираются. Похоже мне теперь против Густава Адольфа придётся его же тактику применить, вгрызаясь в землю. И одним месяцем, как шведский король, я тут вряд ли отделаюсь.

Показались ворота. Здесь было почти спокойно – два десятка караульных стояли не пригибаясь, уперев мушкеты прикладами в землю. За ними ещё с полсотни стремянных на лошадях. Ко мне подвели коня. Я тронулся, посматривая в сторону Риги.

Вокруг города, по всему периметру, рыли. Лопаты вгрызались в мокрую землю, и там, где ещё два дня назад было чистое поле, теперь змеились траншеи, ямы, ходы сообщения.

– Что-то шведы стрелять совсем перестали, – удивился Никифор. – Неужто смерились, супостаты, что мы всё равно вокруг их вала окопаемся.

– То снайперов работа, – удовлетворённо кивнул я, слегка покачиваясь в седле. – На то у Михайлова и приказ; бить по пушкарям да офицерам. Вот и стерегутся, аспиды, что урон от их ядер невелик, а замены толковому пушкарю потом не сыскать.

– Да нет, Фёдор Борисович, – не согласился со мной глава государевой охраны. – Не то что-то. Вон и в крепости грохот стихает. Похоже, только наши пушки стреляют, а швед замолк.

И тут забили барабаны. Барабанщики ударили трижды – глухо, раздельно, с паузой между ударами и эта пауза была важнее самого звука. Ритм был не боевой, не дробный, а тягучий, как шаг уставшего человека: удар – тишина, удар и снова тишина, затем опять удар.

– Чего это? – закрутились в сёдлах стремянные, вслушиваясь в странные звуки. – Чудно как-то стучат!

– Так «стучат», – выделил я с иронией второе слово, – когда перемирия просят. Видать мой августейший братец о чём-то побеседовать желает. Никифор, пошли гонца к Мизинцу; остановить огонь. И в лагерь. Там парламентёра встретим. Посмотрим, кого пришлёт король.

Король прислал Делагарди.

В шатёр вошёл одетый в тёмный колет мужчина средних лет, слегка поклонился, махнув зажатой в руке широкополой шляпой.

– Ваше величество.

– Генерал, – кивнул я в ответ, отдавая дань вежливости. – Не скажу, что рад встречи, ведь мы с тобой враги. Но я надеюсь, что послание, с которым направил тебя сюда мой царственный брат, исправит это недоразумение и мы сможет, наконец-то, договорится о мире.

– Густав Адольф убит.

– Что⁈ – Я и сам не заметил, как вскочив с походного кресла, оказался перед шведом. – Как убит⁈ Когда⁈

Шатёр взорвался выкриками генералов, словно встревоженный улей.

– Только что, – в голосе Делагарди слышалась неприкрытая горечь. – Его величество поднялся на стену, желая получше рассмотреть фортификационные работы, что ведутся вокруг города и тут пуля. Она попала королю прямо в лицо. Я говорил ему, – голос генерала сорвался. – Все говорили…

– Все говорили, – прошептал я одними губами.

Сердце неожиданно сжалось от боли, словно погиб кто-то близкий, родной. Густав Адольф был врагом, пожалуй, самым опасным врагом Русского царства. Но вместе с тем – это был по-настоящему достойный враг, противостояние с которым было честью.

Ну, что же, от судьбы не уйдёшь. Шведский король был известен своей храбростью. Он лично, не взирая на риски, принимал участие в многочисленных осадах и сражениях, что выпали на долю его армии. Просто в этой истории вражеская пуля нашла его на двенадцать лет раньше.

– И что теперь?

– Его высочество герцог Сёдерманландский Карл Филипп предлагает заключить перемирие на полгода. Ему необходимо доставить тело брата в Швецию и вступить на шведский престол. Он готов сдать Ригу вашему величеству, если ему и всей шведской армии дадут беспрепятственно вернуться в Швецию.

– Всего полгода? – хмыкнул Грамотин, качая головой. – А затем, значит, это же войско опять на нас войной пойдёт?

– Швеция никогда не смирится с потерей Эстляндии, – пожал плечами Делагарди. – Но, если…

– Эстляндию я не отдам, – отрезал я, пресекая любые дискуссии на эту тему.

– Тогда только на полгода.

– А если я откажусь? – прищурил я глаза. – Вы в этом городе, в ловушке. Завтра сюда подвезут пушки, а в Даугаве появятся несколько галер. Быстро мы город не возьмём, но, когда это случится, Швеция останется без армии.

– Швеция наберёт другую, – твёрдо посмотрел мне в глаза генерал. – Но прежде, мы изрядно потреплем твоё войско, царь Фёдор. И если ты всё же победишь, что от него останется?

Каков, нахал; в осаде сидит и при этом ещё и угрожает. И что печально, эти угрозы не беспочвенны. Я ведь уже настроился на тяжёлую осаду и большие потери при штурме города. Со шведами иначе просто не получится. А тут город, можно сказать, на блюдечке преподносят. А насчёт возобновления войны через полгода, далеко не факт, что она случится. Новому королю для этого ещё одобрение риксдага получить нужно.

– Хорошо, – решился я. – Я согласен на заключение перемирия на полгода. Но только со Швецией. На вашего союзника, герцога Курляндии, это перемирие распространяться не будет.

* * *

Осенний туман стелился над Гнилым морем, плотный и липкий, как простыня, брошенная на землю. Он прятал берега, делал воду серой и безжизненной, и только крики чаек разрывали тишину, пронзительные, как звон стали. Ветер тянул с севера, холодный и колючий, пробираясь под кольчуги, заставляя людей ёжиться и проклинать погоду.

Крепость Перекоп стояла на узком перешейке, зажатая между Сивашем и Чёрным морем. Её стены, сложенные из тёсаного камня, были серыми и неприступными на вид, но на них уже чернели новые свежие отметины от ядер турецких пушек. За стенами копошились люди, слышались голоса, ржание коней.

– Идут, Иван Александрович. Идут, окаянные!

– Слышу, что идут, – Колтовский привычным движением надел бармицу на голову. – У них теперь другого выхода нет, как крепость в лоб штурмовать. Через Сиваш более не сунутся. Ну, ничего. Мы их и здесь встретим.

– Это да, со стен турку бить ловчее будет. Отобьёмся, Иван Александрович, не впервой. Лишь бы Фёдор Петрович не оплошал.

Колтовский оглянулся на своего холопа. Сильно постарел, Степан, волос весь седой, но саблю в руке держит крепко. И всё же пора дядьку на покой отправлять. Вот отобьются они от турок, прогонят басурманов за Днепр, и отошлёт он старика в вотчину, как бы тот не ворчал. А пока…

Крымский наместник, упёрся руками в парапет, напряжённо вглядываясь в серую пелену. Из тумана доносился глухой, нарастающий гул. Тысячи ног, топчущих вязкую землю, тысячи гортанных голосов, воинственно кричащих что-то сразу на нескольких языках.

Колтовский выдохнул, и его дыхание облачком пара растаяло в холодном воздухе.

– Готовьте пушки с картечью, – приказал он. – Пока в ров не сунутся, не стрелять.

Туман дрогнул – и из него, как из разорванной ткани, начала проступать стена людей: сначала неясные силуэты, потом плотные ряды воинов, медленно и неотвратимо надвигающихся на крепость. На берег выкатили плоты и под прикрытием мантелетов (переставные деревянные щиты) начали сталкивать их в воду.

– Аллах акбар! – крики, подхватываемые ветром, разнеслись над водой.

Первые плоты отчалили от берега, грозя в считанные мгновенья преодолеть неширокий сорокаметровый ров. И застряли на середине, уткнувшись в выложенные по дну рогатки, верхние концы которых совсем немного не доставали до поверхности, а привязанные к основанию каменные глыбы намертво впечатали в дно.

– Бей! – рискуя сорвать голос, взревел Колтовский.

Десятки пушек, стоявших на стенах, ударили одновременно. Залп картечью практически в упор, в застывшего под стенами врага был по-настоящему смертоносным. Вода вскипела, вспучившись, и в этом кипении исчезли передние плоты, разлетевшиеся на щепки. Крики, короткие и рваные, потонули в грохоте, и над водой повисло облако кровавой взвеси, смешанной с пороховым дымом.

– Бей! – заорали командиры и вслед пушечному залпу, грянул залп мушкетный, полетели вниз гранаты и стрелы. – Не давай им опомниться!

Над водой стоял сплошной вой. Турки падали с плотов, хватались за края, молились, проклинали, и их крики смешивались с рёвом пушек в единый, оглушительный гул.

Турки ответили, подкатив к берегу несколько пушек, ядра врезались в камень, выбивая крошку, и собирая кровавую жатву. Часть плотов, несмотря на потери, добрались до стен, ткнувшись брёвнами в камень. На стену легли десятки лестниц.

– Смолу! Давай смолу!

Со стены, шипя и пузырясь, полилась кипящая смола – тяжёлая, чёрная, она хлынула на плоты сметая с них отчаянно кричащих людей, зло зашипела, стекая в мутную воду. Вслед за смолой полетели горящие факелы, и дерево, пропитанное дёгтем, мгновенно вспыхнуло, охватывая всё вокруг жадным, трескучим пламенем. Через мгновение над водой поднялась стена огня, и в ней, как в аду, метались чёрные фигуры, а крики тонули в рёве пожирающего дерево пожара.

Через пару часов туман рассеялся, и Искандер-паша вновь бросил своё войско на приступ.

– Да сколько же их!

– Сколько ни есть, все наши, – ответил Колтовский на выкрик одного из своих воинов.

Опытный воевода уже жалел, что разделил войско, отправив конницу князя Барятинского через Арабатскую стрелку, чтобы те зашли в тыл турецкому войску, и оставив большую часть ратников стеречь крымский берег Сиваша. Понадеялся, что неприступные стены Перекопа и с горстью оставшихся воинов отстоять сможет. Кто же знал, что очаковский берлейбей с собой сюда всё своё войско приведёт? Не сунулся хитрый паша во второй раз через Сиваш, перехитрил.

К полудню самые отчаянные из турок были уже на стенах, завязывая рукопашный бой, следом, не взирая на потери, по лестницам лезли сотни воинов, грозя задавить массой немногочисленный гарнизон.

– Уходить тебе нужно, Иван Александрович, – изо всех сил орудуя саблей, прокричал Степан. – Не сдюжить нам здесь.

– Куда уходить⁈ Прорвутся турки за стены, весь степной Крым уже их станет!

И в этот момент, когда казалось, что турки вот-вот сметут защитников, за их спинами раздался рёв и из-за невысокого холма в сторону крепости хлынула конная лава.

– Князь Барятинский, – размашисто перекрестился Степан. – Поспел-таки!

– Мост! – взревел Колтовский. – Мост через ров опускайте!

– Сдурел, князь? – вскинулся один из ратников, чернобородый детина в кольчужной рубахе до колен. – По нему же турки сюда хлынут.

– Турки уже здесь, – наместник охнул, машинально зажав пробитый пулей доспех. – А наша конница на том берегу. И там и останутся, если мост не опустить.

– Иван Александрович!

– Мост, Семён. Мост, – синеющими губами прохрипел воевода.

Сразу несколько ратников подбежали к ручной лебёдке, остальные встали стеной, сдерживая яростный напор врага. Звон сабель смешивался с хрипами и проклятиями. Кто-то кричал на русском, кто-то на турецком, кто-то на татарском, и все эти голоса сливались в единый вой, который стоял над крепостью, подобно утробному стону. Запах крови и пота был таким сильным, что его можно было попробовать на вкус, и он застревал в горле, как кашель.

Русская конница, сминая турецкий заслон, неумолимо прорывалась к опускающемуся мосту и последнее, что успел увидеть Колтовский, это то, как первые всадники поскакали к крепости по деревянному настилу.