Текст книги "Реконкиста (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 14

13 августа 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Я открыл глаза и долго лежал, не понимая, где нахожусь. Всё было чужим – свет, льющийся сквозь щель неплотно закрытого полога, тяжёлый воздух, пропитанный кислым потом и горькими травами, давящий на глаза матерчатый потолок.

Я попытался встать и не смог. Тело, налившись свинцовой тяжестью, стало неподъёмным, не слушалось, в глазах заклубился туман, грозя снова бросить в пучину беспамятства.

Нет. Так не пойдёт.

Сцепив зубы, поворачиваю голову, утыкаюсь взглядом в широкую лавку, стоящую рядом с кроватью. На белой холстине теснились глиняные бутыли и стеклянные склянки с мутной жидкостью. Рядом стоял медный ковш с водой, пузатый котелок с остывшим отваром и несколько мокрых тряпиц, брошенных в глиняную миску.

Прямо на полу в ногах кровати, сидел Никифор. Глава государевой охраны дремал, тревожно сопя сквозь навалившийся сон. Рядом на полу плошка с остывшей кашей.

Я попытался позвать, но смог лишь слабо прохрипеть что-то маловыразительное.

Никифор вздрогнул, услышав звук. Глаза его распахнулись, и в них мелькнул сначала испуг, а потом – невероятное облегчение. Он вскочил, едва не опрокинув скамейку, наклонился.

– Фёдор Борисович! Неужто очнулся⁈

Я снова захрипел, силясь ответить.

– Сейчас! – Никифор схватил ковш, всё же сбив с лавки пару склянок, осторожно приподняв голову, поднеся край к губам.

Вода принесла облегчение, не только разжав тиски сжимавшие пересохшее горло, но и прояснив сознание.

– Сколько… Сколько я был… в беспамятстве?

– Третьи сутки идут, государь, – ответил Никифор, утирая подбородок тряпицей. – Всё в лихоманке трясся. Митька-лекарь боялся, что не выживешь. Никак это Молчанов, колдун проклятый, перед смертью порчу навёл.

Глава государевой охраны закашлялся, проглотив комок в горле.

Молчанов! Вот оно что! Это же его появление послужило тем триггером, что моего реципиента из небытия возвернуло. И в этот раз настоящий Годунов отжёг, похоже, не по-детски. Всё же в прошлые разы я сознания не терял и на казни очередного убийцы присутствовал. Теперь же, о том, что царевич над последним убийцей матери свершил, не знаю. И, честно говоря, не очень-то и стремлюсь узнать.

Эх, Федя, Федя! А говорили, добрый был юноша, мягкий. Да я тебя уже бояться начинаю! Хорошо, что мой долг теперь сполна выполнен и больше подобных визитов не намечается.

– Что, Фёдор Борисович, поплохело? – по-видимому, что-то углядел в моём лице Никифор. – Так я Митьку сейчас покличу, – ломанулся он к выходу.

– Стой. Да стой ты, окаянный! – всё же выпитое мне на пользу пошло. Вон, уже и кричать получается. – Не нужно покуда никого звать. Набегут, не продохнёшь. А мне в тиши полежать нужно, мысли в порядок привести. И не Митька, а Дмитрий Афанасьевич Овчина, личный государев медик, что московский университет с отличием окончил. Сколько раз тебе говорить можно, орясина?

– Не велика птица, чтобы по отчеству величать, – чуть слышно пробурчал Никифор, но к постели вернулся. – Тогда отвару испей, Фёдор Борисович, – потянулся он к котелку. – Екатерина Петровна сама изготовила.

– Была здесь?

– Была, – спрятал Никифор улыбку в бороде. – Шибко убивалась. Насилу Мить… Дмитрий Афанасьевич выпроводил. Сказывал, что тебе, царь-батюшка, покой нужен. Я даже рынд выставил; у входа в шатёр стоят. Только мы с Овчиной напеременку у твоей кровати, государь, и бдим.

– Видел я, как ты бдишь, – усмехнулся я и тут же остановил вскинувшегося было ближника. – Да ладно тебе, Никифор. Пошутил я. Знаю, что преданней тебя не найти. Лучше расскажи, что за эти три дня произошло. Только о важном толкуй, мне слухи да сказки, что у костра ратники друг другу рассказывают, ни к чему.

– Дык, может Ивана Тарасьевича позвать? – попытался спрыгнуть с темы глава государевой охраны. – Он и знает больше и обсказать потолковее сможет.

– Ага, – кивнул я в ответ. – А следом за Грамотиным половина войска в царский шатёр начнёт ломиться. Думаешь, не углядят, что ты дьяка к мечущемуся в беспамятстве царю зазывать начал? Рассказывай.

– Дык, что рассказывать-то? – замялся Никифор. – Разве что, Ходкевич.

– Что, Ходкевич⁈ – предчувствуя недоброе, нашёл я в себе силы приподняться в кровати. – Да мне что, клещами из тебя слова тянуть⁈ Ну!

– Гетман у Быхова запорожцев наголову разгромил. Сказывают, что кошевой атаман из-под города ели ноги унёс. Это ещё за два дня до нашей битвы с Жолкевским было, – уточнил мой ближник. – А нынче утром гонец весть принёс, что гетман сначала с Могилёва осаду снял, а после воеводу Шеина, что по твоему повелению тяжёлый наряд из Смоленска вёз, разгромил.

Так. Выполз всё-таки из крепости, великий гетман литовский, не усидел, узнав о готовящейся осаде Полоцка. Оно, конечно, так и задумано было, вот только Ходкевич вместо того, чтобы на соединение с Жолкевским идти, в другую сторону повернул.

– Всё у тебя?

– Подопригора в узилище сидит. По приказу фельдмаршала под стражу взят.

– О как! – хмыкнул я, впрочем, нисколько не удивившись. – Это в чём же Яким перед князем Михаилом так провиниться успел?

– Войско на бунт поднимать начал. Мол, проклятый литвин, что с мнимым посольством приехал, порчу на тебя, царь-батюшка, навёл. Оттого ты, сразу после казни Мишки Молчанова, и слёг.

– Так ты же сказал, что это дело рук самого Молчанова? – удивился я.

– Иные и так считают, – согласился Никифор. – А только Мишку к тебе, государь, опять же Лисовский привёз.

– Ладно, – поморщился я. Сначала нужно самому подняться с постели, а потом можно будет и накопившиеся за трое суток проблемы начать решать: – Давай свой отвар. До вечера посплю, а ты, пока, по-тихому, передай князю Михаилу, чтобы войско к дальнейшему походу готовил. И так много времени потеряли. Вечером всех генералов на совет. И Якима тоже, – добавил я, опередив вопрос Никифора и выразительно на него посмотрел: – Случится что важное, буди – не жалей. Понял ли?

– Как скажешь, государь.

К вечеру мне настолько полегчало, что генералов я встретил, сидя в походном кресле.

– Чтобы избежать лишних вопросов, – начал я, ответив на приветствия, – то я иду на поправку. Бульон, изготовленный её величеством, – кивок в сторону сидящей в соседнем кресле польской королевы, – сразу меня на ноги поставил, придав сил. А потому, на этом совете мы обсудим наши дальнейшие планы, более о моём здоровье не вспоминая. Что слышно о Ходкевиче?

– По слухам, слёг опять Ходкевич, – начал доклад Скопин-Шуйский. – Как от Могилёва наш осадный отряд отбросил, так и слёг. В городе и остался.

– А кто же тогда Шеина побил?

– Лев Сапега. Он во главе литовского войска вместо хворого встал. И теперь, если верить одному из дозорных отрядов, что из тех мест гонцов шлёт, в сторону Полоцка отходит.

Я взглянул на Подопригору. Генерал при словах: «если верить», отчётливо скрежетнул зубами. Ну, да. В его огород фельдмаршал кумушек запустил. За разведку именно Яким ответственность несёт. У него для этой цели целый полк, разбитый на десятки, веером во все стороны на сотни вёрст рассыпан. А о вышедшем из Быхова в поход литовском войске, ни меня, ни попавшего под удар боярина Шеина, никто вовремя не предупредил.

– А с Конецпольским что? – решил я «провернуть нож в его ране». – Куда гетман ушёл, известно? Ты ведь, Яким, остатки его войска так и не добил. Как мне доложили, у тебя тут дела поважнее были.

– Государь, – начал наливаться кровью Подопригора. – Да я же за тебя… Я же душегуба этого порешить хотел! Он же с умыслом на тебя сюда приехал. С простым посольством кого и попроще могли послать!

Сбоку одобрительно засопел Грамотин. Вот ни капли не удивлюсь, если за спиной прямого как шпала Якима, ушлый дьяк стоит. Ему Лисовский тоже сразу не понравился, но ума хватило кого другого вперёд на амбразуру грудью кинуть. Да и Валуев с Кривоносом и Аладьиным головами кивают, не сильно осуждая поступок провинившегося генерала. Похоже, крутоват нравом Скопин-Шуйский, раз, несмотря на столь сильную оппозицию, сумел назревающий бунт в зародыше подавить и не побоялся популярного в войске Подопригору под стражу взять.

– О пане Лисовском в Польше худая слава идёт. От этакого душегуба любой подлости ожидать можно.

Вот! А я о чём говорю? Даже Катя этого бунтаря поддержать готова. И плевать всем, что генерал своими действиями чуть было войско на две части не расколол, приказ поставленного мною во главе войска фельдмаршала проигнорировал и наметившуюся возможность расколоть военный союз между Густавом Адольфом, Владиславом Ваза и Кшиштофом Радзивиллом, едва не порушил.

– Конецпольский, судя по докладам, вместо того, чтобы обратно к Минску отходить, тоже в сторону Полоцка повернул.

– На соединение с Сапегой идёт?

– Похоже на то, Фёдор Борисович, – подтвердил мои слова Скопин-Шуйский. – И помешать этому мы уже не успеваем.

– Ну, хоть одна хорошая новость.

– О чём ты, царь-батюшка? – удивился обычно немногословный Кривонос. – Что же хорошего, если две вражеский армии объединятся?

– Не две, а полторы, – усмехнулся я. – А то, и того меньше. Что там от польских полков осталось? А вот то, что во главе объединившегося войска сразу два полководца встанут – дело хорошее. Лев Сапега и Станислав Конецпольский под руку друг к другу нипочём не пойдут. Вот и пусть за власть грызутся, а мы посмотрим. Теперь, что касается тебя, Яким, – вспомнил я о Подопригоре. – Устал я от твоих фокусов. Могилёв наскоком взять не смог, Конецпольского с остатками польского войска не только упустил, но и сам едва голову не сложил, теперь вот иноземного посла без моего дозволения убить попытался, смуту в войске поднял, приказам назначенного мною главнокомандующим князя Скопина-Шуйского подчиниться отказался.

– Лисовс…

– Да я без тебя знаю, кто такой Лисовский! – разозлившись, оборвал я генерала. – И то, что объявился он неспроста, тоже ведаю! Но здесь мне решать, как с ним поступить. Не тебе! – я обвёл злым взглядом генералов. – И я так решил. Лисовского позову к себе на службу. Раз он Радзивиллу служит, то пощипать его врагов да ещё и за хорошую плату, не откажется. Вот и пусть вокруг Полоцка со своими волками покружит, как он умеет: и Конецпольскому с Сапегой руки свяжет, и местное население против литвинов, что бесчинствовать взялись, восстановит. А там, глядишь, недели через две, Господь сего пана к себе призовёт; за все свои грехи ответ держать. Позови полковника ко мне на пир, Иван Тарасьевич, – приказал я Грамотину. – Вина заморского попьём, о службе его сговоримся.

– Как повелишь, государь, – с готовностью кивнул тот.

– А ты, Яким, выбери из своих полковников, кто более достоин да ко мне пришли. А сам при обозе покуда побудешь. Будет оказия, в Москву отошлю.

* * *

Холм, на котором стоял Пожарский, за две недели осады сделался плоским и вытоптанным. Трава исчезла, вместо неё – глинистая жижа, перемешанная с золой и извёсткой. Но именно отсюда город был виден как на ладони: восточная стена с зияющим забитым изодранными мешками проломом, мощные башни по углам, тянущаяся к нему наблюдательная башня городского замка. Здесь же стояли и мощные пушки, что методично кромсали тяжёлыми ядрами многострадальную стену – и каждый выстрел отдавался в ушах глухим ударом. Дым стелился по земле, перемешиваясь с известковой пылью, которая поднималась от стены. Воздух пах селитрой и горелым деревом.

– Может, всё же попробуем ударить, Дмитрий Михайлович? – спросил Пудовка, пытаясь хоть что-то высмотреть в клубах густого дыма, клубящегося над проёмом. – Если дружно ударить да Гаврила Никитич нас своими пушками поддержит, должны в город прорваться. А там сомнём ворогов. Гарнизон под рукой у шведского воеводы не шибко большой, в открытом бою долго не выстоит.

– Гарнизон, может, и небольшой, да пушек больно много, – не согласился князь Пожарский. – Хорошо ещё, что наши сильней и дальше бьют. Не зря от самой Нарвы волокли. Но твоих людишек, Степан Михайлович, если на приступ пойдёшь, со всем уважением из всех орудий разом встретят. Много ли до той бреши доберётся?

Пехотный генерал поморщился, внутренне соглашаясь с фельдмаршалом. С момента начала осады две недели всего прошло и ядер шведские пушкари пока что ещё не жалели. Да и брешь, что Гаврила Мизинец со своими пушкарями смог в городской стене пробить, покуда не слишком велика. Но делать-то что? Без штурмов и приступов город быстро не взять. А в долгую осаду садится, и до беды недалеко. Ефим сказывает, что передовые отряды шведского генерала Делагарди уже под Дерптом видели. Оглянуться не успеешь, как на выручку городу придут.

– Сам же говорил, что штурмом будем брать, – не удержался он от укора.

– Как штурм начнётся, я залп из всех пушек по фланговым башням дам, – подошёл к ним Мизинец. От пушкарского генерала ощутимо разило кисловатым запахом сгоревшего пороха и немытого тела. – Хоть часть, но заставлю на время замолчать. Вот только, пока твои ратники ров фашинами закидают, опомнятся шведы. Всё едино кровью умоетесь.

– А если ночью ударить? – Пудовка убрал трубу, так и не разглядев для себя ничего хорошего. – Мала слишком брешь, – признался он сам себе. – Что же ты, Гаврила Никитич, столько дней из пушек бьёшь, а всё бестолку? До зимы здесь стоять собрался?

– Стены свеи крепкие построили, – пожал плечами тот в ответ. – Да и пушки наши далековато стоят. А ближе поставить, Дмитрий Михайлович не дозволяет.

– Если твою батарею ближе поставить, её местные пушкари накроют. У них против каждой твоей пушки с десяток своих будет и местность наверняка пристреляна, – оглянулся на генералов Пожарский. – а так ты безнаказанно их стены расстреливаешь. Страшно представить, как свейский воевода, Пер Банер от бессильной злобы бесится. Не зря уже две вылазки сделать попытались. А от своих слов я, господин генерал не отказываюсь, – ответил князь уже Пудовке. – Штурм будет. Иначе…

Фельдмаршал тяжело вздохнул, не став продолжать свою мысль о том, что осадой этот город не взять. Запасов пороха и ядер шведам на целый год хватит, а продовольствие… Конные отряды Тараски и Ефима намертво перекрыли доступ к городу с суши, методично прочёсывая все окрестности, но оставалось ещё море. Уже сейчас каждый день фельдмаршал видел множество рыбацких лодок, уходивших утром на промысел и возвращавшихся в город с добычей. А что будет, когда к Ревелю подойдут большие корабли? Надежда на русский флот, что по словам государя должен был прибыть из Архангельска, с каждым днём становилась всё призрачней. Мало ли что с эскадрой Литвинова по дороге сюда случиться могло? Да и справятся ли неопытные моряки с сильным шведским флотом?

Нет, осадой Ревель не взять! Но и биться лбом в стены города русский полководец не собирался. Нужно ещё хотя бы одну брешь в стенах пробить, полностью ров ночами закидать, хотя бы часть пушек в местах для намеченного штурма из строя выбить. Долго, муторно, тяжело, но иначе никак. И так немалое число ратников под городскими стенами оставить придётся.

– Паруса. Дмитрий Михайлович, паруса в море!

Пожарский, приник к подзорной трубе, до рези в глазах всматриваясь в белые пятнышки на горизонте. Один, два, пять… он мысленно выругался, сбившись со счёта, опустил трубу, вытер рукавом слезящийся глаз.

– Кто: наши или шведы? – задал, стоящий рядом Мизинец главный вопрос.

– Похоже, шведы, – с досадой выругался Пудовка, косясь в сторону города.

Оглянувшись, Пожарский увидел, как радостно забегали по стенам шведские ратники, как приспустилось в приветствии знамя на башне у порта и тут же рявкнули дружным залпом береговые пушки.

– Ничего не изменилось, – с деланным равнодушием заявил князь, вновь прильнув к окуляру. Он не готов был признаться даже самому себе, что втайне всё же надеялся на появление эскадры Литвинова. – Пробиваем в стене вторую брешь и идём на штурм.

Пятна на горизонте росли, постепенно превращаясь в корабли; тяжёлые, тёмные, они уверенно шли в сторону города, хлопая парусами на ветру.

Пожарский перевёл дыхание. Он всё ещё не видел флагов – они висели где-то на уровне марсов, но их было не различить из-за расстояния. Он ждал, стараясь не обращать внимания на радостные крики со стороны города.

И тут ветер, услужливо подув в нужную сторону, развернув на идущем впереди корабле крохотное с трудом различимое белое полотнище с синим крестом по диагонали.

– Ты видел⁈ – развернулся князь к Пудовке, боясь поверить собственным глазам. Уж не почудилось ли? – Кто-нибудь видел⁈ – задал он вопрос офицерам, так же разглядывавшим приближающуюся эскадру и, не дождавшись внятного ответа, вновь прильнул к окуляру.

– Я видел, господин фельдмаршал, – вдруг неуверенно отозвался один из них. – Кажись шведы. У нас такого флага я не нет.

– Это какой?

– Дык косой крест на белом полотнище.

– Вот же ты, дубина! – облегчённо выдохнул князь. – Запомни, неуч. Это Андреевский флаг, потому что апостол Андрей, что в наших землях проповедовал, на косом кресте мученическую смерть принял. Это наш флаг. Флаг русского флота!

Глава 15

20 августа 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Отряд растянулся по лесной дороге почти на версту – государев стремянной полк, пять тысяч лёгкой кавалерии, две сотни снайперов Михайлова также севших на лошадей и несколько крытых повозок, в одной из которых, сидела Екатерина. Впереди – дозоры, по бокам – разъезды. Колонна двигалась быстро, но осторожно, словно змея, ползущая по чужой территории.

Я смотрел вперёд, туда, где дорога уходила в сырую, болотистую низину, теребил в руках уздечку, мерно покачиваясь в седле. На душе было неспокойно, изнутри уже который день терзал червячок сомнения; правильно ли я поступил, оставив основные силы под Полоцком и совершая этот стремительный бросок в Ливонию? Не погнался ли сразу за двумя зайцами, по собственной глупости разделив войско на части?

А с другой стороны, что мне оставалось делать? Под Полоцком до зимы сидеть? Так это князь Скопин-Шуйский и без меня прекрасно сделать сможет. Девять тысяч пехотинцев генералов Кривоноса и Аладьина и один из конных полков Подопригоры – сила вполне достаточная, чтобы разбить польское войско, задумай Сапега с Конецпольским выйти из города, чтобы дать сражение, а появление в окрестностях города головорезов полковника Лисовского почти гарантировано в ближайшем будущем создаст проблемы с подвозом в осаждённый город продовольствия. Правда, последний не так уж и долго порезвиться сможет, но мне долго и не надо. Если долго, он, когда поймёт, что сам я приезжать под Полоцк не собираюсь, может какую-нибудь подлянку выкинуть.

В общем, быстро этот город, несмотря на подвезённые пушки, не взять, всё же за его стенами целая армия стоит, но благодаря этой же армии, существенно увеличившей количество ртов, там уже месяца через три настоящий голод начнётся. И это среди людей. Тут ещё, что очень важно, о породистых лошадях, которых в Полоцке тоже ни мало, не нужно забывать. А их простым сеном не прокормишь. Им овёс с ячменём подавай. И в большом количестве. Вот и придётся польско-литовским полководцам уже осенью сражение князю Михаилу давать, потому как на отощавших скакунах много не навоюешь. А там глядишь, и Могилёвом, наконец-то, завладеть получится.

К этому городу подошёл с остатками своего войска воевода Шеин. Боярин вместе с присоединившимися к нему запорожцами, жаждущими отомстить Ходкевичу за разгром под Быховым и ещё одним конным полком, выделенным мной, имел под рукой около трёх тысяч ратников. Совсем недостаточно для взятия такой мощной крепости, но вполне достаточно, чтобы держать в осаде немногочисленный городской гарнизон и пять сотен шляхты, что осталась в Могилёве рядом с умирающим великим гетманом литовским.

Так что, если здраво поразмыслить, то там всё в порядке должно быть и ближе к зиме на капитуляцию хотя бы одного из этих городов можно рассчитывать. Но на душе всё равно неспокойно. Всё же по численности польское войско в Полоцке армии Скопина-Шуйского практически не уступает, а от Ходкевича, если гетман всё же на поправку пойдёт, и вовсе любых сюрпризов ожидать можно.

Эх, если бы Подопригора в прошлый раз Могилёв с наскока взял, намного проще всё сейчас было!

– Чего опять-то не так, государь? – вскинулся мрачный Яким, заметивший мой пристальный взгляд. – И так лишний раз без твоего дозволения вздохнуть боюсь.

– Да вот думаю, что с тобой дальше делать, Яким, – признался я. – Вот вроде разжаловал с генералов, а твои головорезы всё едино за тебя горой стоят. Дачева челобитную с просьбой опалу снять все пять полковников поднесли. И чем ты их так к себе приворожил, не пойму?

– Не дело, когда генерал столь среди своих ратников популярен, – раздался голос Грамотина, подъехавшего сбоку. – Этак и до смуты недалеко. Тому примеров со стародавних времён множество будет.

– Так прикажи казнить, раз доверия мне нет, – набычился Подопригора. – Я супротив твоей воли не пойду.

Ага, как же, казни. У меня и так, по возвращению в Москву, с Марией серьёзный разговор предстоит. А тут ещё и это. Не нужно забывать, что жена Подопригоры в подругах и у царицы, и у сестры Ксении числится. Если они единым фронтом выступят; хоть из Кремля беги! Да и Яким, после снятия его с воевод, тихо себя ведёт. Мрачный, правда, что твой бирюк, но тут иного и ждать не приходится. Любой бы на его месте рожей на выжатый лимон похож стал.

Из леса навстречу вывалился десяток всадников, их командир подъехал ко мне, отвесил поклон, не слезая с коня.

– Впереди, в трёх верстах, шведский отряд, царь-батюшка. Небольшой – около сотни ратников. Тоже в сторону Розиттена с обозом идут.

– А что сам город? В чьих руках?

– В ту сторону десятник Абрамов в обход шведского обоза поскакал. Не возвернулся ещё.

– Да уже не важно, – усмехнулся я и оглянувшись, подозвал одного из кавалерийских полковников. – Семён, выдвинись вперёд со своим полком да поприветствуй шведов от моего имени. Только смотри, чтобы ни один не ушёл. И их командира постарайся в плен взять. С ним о том, кто в крепости сейчас сидит и потолкуем.

Боя, как такового, не получилось. Нападение было столь внезапным, что шведские мушкетёры даже фитили запалить не успели (на вооружении шведской пехоты были фитильные мушкеты, а колесцовыми была вооружена лишь кавалерия), как на них со всех сторон навалились всадники, дав залп в упор из пистолей. Втоптать в землю конями выживших пару десятков мушкетёров было делом нескольких секунд и вскоре передо мной предстал чудом выживший (несмотря на приказ полковника, в шведского офицера всё же угодила чья-то пуля, попав в плечо) командир отряда.

– Кто такой?

– Лейтенант Юхан Шеберг, – выдавил тот, сжимая рукой плечо. – Позвольте узнать, чем вызвано это нападение, герр оберст? Мы с московитами не воюем.

– В самом деле? – развеселился я. – А с кем тогда фельдмаршал Пожарский под Ревелем сражается? Или тебе, лейтенант, об этом ничего неизвестно? – и, оглянувшись на своиз ближников, пожаловался, переводя со шведского. – Этот прохиндей меня в полковничье звание возвёл. Неужто даже на генерала не тяну?

– Вот я сейчас научу его в чинах разбираться! – сразу же вскипел Никифор, тронув коня в сторону пленника. – Сразу поймёт, что к чему.

– Постой, – остановил я его. – Успеешь ещё поучить, особенно если запираться станет, – я подъехал к одной из телег, заглянул, усмехнулся, вновь переходя на шведский: – Провиант везёшь? Значит, не взяли ещё крепость. Назови численность отряда, что у стен города стоит, где генерал Делагарди с основным войском находится? Добром не скажешь, под пыткой язык развяжется, – холодно припечатал я, заметив как окаменело лицо шведа. – И главное без пользы для дела муку примешь. О том, что у города творится, мне скоро и так донесут.

– У городских стен пять сотен капитана Хендерсона стоят. Две пушки. И ещё одна сотня по деревням за провиантом ушла, герр оберст.

– Надавать бы тебе за оберста по шее, – с чувством произнёс я. – Да тебе и так сегодня досталось. Вон как плечо раздробило. Велю потом Овчине осмотреть. Делагарди где?

– Генерал к Ревелю на выручку пошёл, – побледнел лейтенант, сообразив, что изрядно понизил в чине сидящего перед ним московита в замызганном грязью, недорогом плаще. – У него четыре тысячи мушкетёров, два полка наёмных рейтар, двенадцать пушек. Ушел, оставив здесь капитана Хендерсона, три недели назад. Я думаю, господин генерал, он уже на подступах к городу сейчас.

– Вот, – хмыкнул я, переходя на русский. – Уже генерал. Так, глядишь, со временем и до фельдмаршала дорасту. Ладно, пять сотен против пяти тысяч не пляшут, особенно, если мы на шведов внезапно навалимся. Мы для того в этот поход и вышли, чтобы по шведским тылам пройтись и Ливонию от их мелких отрядов подчистить. Пускай не скалят пасть на чужую добычу.

Войско подошло к Розиттену к вечеру следующего дня. Крепость стояла на продолговатом холме на правом берегу реки – каменные стены из больших моренных валунов, три башни, узкие бойницы. Внизу, у подножия холма, горели костры шведского лагеря.

– Хендерсон даже не позаботился выставить дальние дозоры, государь, – покачал головой Никифор. – Совсем эти шведы обленились.

– Он просто не ждёт нападения, – Грамотин смачно высморкался под копыта своего коня. – Когда Делагарди ушёл на Север, оставив капитана для осады города, тому некого было бояться. На Востоке государь в противостоянии с армиями Жолкевского и Ходкевича увяз, на Западе в Вильно на трон союзник шведов, Кшиштоф Радзивилл сел.

– Тем хуже для них, – кивнул я. – Ударим на рассвете, разом, всей силой. Архип, – кивнул я полковнику Михайлову. – Выбери позицию для своих снайперов. Как начнётся атака, в первую очередь бейте по офицерам и пушкарям, затем в любую группу, что попробует оказать сопротивление. На этом всё.

– Государь.

– Чего тебе, Яким? – со вздохом оборачиваюсь я.

– Дозволь хоть простым воином в сражении участие принять. Тошно мне за боем издали наблюдать. Помилосердствуй.

– А мне, по-твоему, не тошно? – я встретился глазами с Подопригорой и накатившееся было раздражение тут же улеглось, разбившись о смертную тоску, плескавшуюся в глазах генерала: – Ладно. Но если впереди всех на пики полезешь, писцом в посольский приказ посажу. Понял ли?

– Понял, – заметно повеселел тот. – Даже не сомневайся, надёжа, я в самом хвосте, позади всех скакать буду.

– Ага, зарекался кот мышей не ловить. Иди уже, спи. Да по полкам передай, простой воин, чтобы костров не жгли. Не дай Бог, заметят шведы.

Солнце взошло багряное, туманное. Оно висело низко над горизонтом, и его косые лучи ударили шведам прямо в лицо, ослепляя часовых. И именно в этот момент из леса вылетела конная лава, сотрясая землю ударами сотен копыт.

Всадники врезались в шведский лагерь, как вода в прорванную плотину. Шатры падали, рвались полотнища, кони ржали и топтали людей. Шведы, поднимаясь от погасших к утру кострищ, гибли под сабельными ударами, не успев даже выстрелить. И лишь в самом центре лагеря наметилось хоть что-то похожее на попытку оказать сопротивление.

Хендерсон выскочил из своего шатра полуголым со стальным морионом на голове и саблей и пистолем в руках, тут же выстрелил, выбивая из седла подлетевшего было всадника.

– К оружию! – заорал он, размахивая саблей. – Стройся, усатые черти!

Выжившие шведы бросились к капитану, начав собираться в круг вокруг знамени, в руках вставшего рядом с Хендерсоном фенрика (аналог прапорщика). Но здесь в дело вступили снайперы Михайлова, открыв огонь. Они не стреляли залпами – они били по одиночке, и каждый выстрел находил цель.

Первая пуля уложила шведского прапорщика – тот, размахивая знаменем, упал замертво. Вторая выбила из толпы лейтенанта, только что отдавшего приказ перестроиться. Затем пришла очередь Хендерсона, получившего сначала пулю в руку, а затем в грудь. А снайперы продолжали стрелять, перенеся огонь на завозившихся у одной из пушек пушкарей и выбивая из едва образовавшегося строя начавших паниковать мушкетёров.

Навалившаяся на отряд с трёх сторон конная лава, довершила разгром.

– И что теперь, государь? – спросил Никифор, переступая через тело очередного убитого шведа. – В город войдём?

– В город нас не пустят, – я как раз рассматривал стены небольшой, но довольно мощной крепости. – Местным что мы, что шведы – и те, и другие враги. А штурмом без пушек не взять. Да и зачем? Что нам в этом городке? Мы не города сюда брать пришли, а по тылам шведской армии намётом пройтись.

– Тогда, может, к Ревелю на помощь князю Дмитрию Михайловичу пойти?

– Зачем? – вогнал я вопросом в ступор главу государевой охраны и вздохнув, пояснил свою мысль: – Делагарди уже под Ревелем сейчас. А значит, до начала битвы мы всё равно не успеем. Победит Пожарский, и мы так уже не нужны.

– А если за шведами верх будет?

– Тогда нам тем более там делать нечего. С одной лёгкой конницей несколько тысяч шведской пехоты не сокрушить.

– А чего это они? – развернул коня в сторону города один из стремянных.

Я оглянулся следом, с удивлением уставившись на открывшиеся ворота, на поднятый белый флаг над ними. Оттуда уже выехали два всадника, неспешно направляясь в сторону разгромленного шведского лагеря.

Первый, пожилой, коренастый воин был одет просто, но добротно. На нём была кольчуга, потускневшая от времени, но ещё надёжная, поверх неё – синий плащ, подбитый мехом. На поясе висел длинный меч в кожаных ножнах, на ногах – высокие сапоги из грубой кожи, в которых он, видимо, провёл не одну осаду.

Второй всадник был ещё старше, но держался с грацией, какая бывает только у людей, выросших в седле. Это был Азамат – смуглый, заросший почти до глаз седой бородой черкес, что сообщил мне в прошлом году в Самаре о затеянной Густавом авантюре в богемской короной.

Откуда он здесь? Хотя нет; откуда – это как раз понятно. Как он в осаждённом городке очутился?

– Пан воевода, – слегка склонил голову в приветствии первый из послов. – Я – каштелян замка Розиттен, пан Станислав Кмитас, это – небрежный кивок в сторону черкеса, – гонец, посланный нашим губернатором Яном Вазой в своей матери, короле Катерине. Я видел её знамя со стен замка. Она здесь?

Ну, вот. А я ещё против участия Кати в этом походе возражал. Всё же она со своим возком довольно прилично нас задерживает. Но королева, узнав, что мы можем оказаться в окрестностях Риги, неожиданно упёрлась, впервые показав характер и заявив, что при необходимости может пересесть на коня.

– Королева здесь.

– Могу я увидеть её величество?

– Разумеется, – меня в данный момент значительно больше интересовал мнущийся за спиной каштеляна Азамат, поэтому я и сам был не против отправить литвина на аудиенцию к его королеве. Обсудить условия сдачи города можно будет и на обратном пути, когда он в Розиттен возвращаться станет. – Никифор, пошли кого-нибудь из своих. Пусть проводят пана к королеве, – и, едва каштелян уехал, набросился на черкеса: – Ты как здесь очутился, Азамат? Фрол послал?