Текст книги "Реконкиста (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

– Сказывает, что десятник, – брезгливо скривил губы Вишневецкий. – Ежели сбрехал, ему же хуже будет.

– Посмотрим, – ответил я, вдыхая морозный воздух и заговорил по-татарски, буравя пленника взглядом: – Ты сегодня умрёшь. Это неотвратимо и здесь уже ничего нельзя изменить. Но ты ещё можешь сам выбрать; какой смертью тебе умирать. Здесь, быстро, под ножом одного из моих воинов или чуть позже, визжа и корчась под раскалённым железом.

– Я буду говорить, паша, – затряс татарин жидкой бородёнкой. – Всё, что знаю, скажу.

Я мысленно фыркнул, сомневаясь в глубине познаний пленника. Эх, если бы не пропавшие где-то в лесах, отправленные на разведку отряды. Вот когда Подопригору добрым словом вспомнишь!

– Кто у вас старший? Куда шли? Где войско серидара Мурад-паши?

– Я из чамбула Девлет-аги, господин. Нам было велено Кантимир-пашой предать все окрестности огню и сообщить, если встретим войско неверных.

– Уже встретили, – хмыкнул Никифор.

– И сообщили, – добавил я, бросив взгляд на вытоптанный копытами снег на другом берегу. – Где турецкое войско? – повторил я свой вопрос. – Далеко отсюда?

– Навстречу тебе идёт, паша, – плоское лицо степняка оскалилось в хищной улыбке. – Если здесь ждать станешь, дня через три появятся, побежишь – чуть позже догонят.

– Ах ты, нехристь поганый! – начал слазить с коня Никифор. – Это государь побежит⁈ Да я из тебя всю душу сейчас вытрясу!

– Погоди, Никифор, – остановил я того. – Последний вопрос. Сколько у Мурад-паши воинов в войске?

– Да кто же о том знает, паша? – явно растерялся от заданного вопроса десятник. – А я и считать толком не умею. Скажу только, что столько воинов в одном месте я в жизни не видывал. В походе идут, земля дрожит. Много! Очень много!

Много. Много – это сколько угодно может быть. Под этакое число и десять, и сто тысяч подвести можно.

Впрочем – это не так уж и важно. Сколько бы воинов не вёл с собой Мурад-паша, сражение всё равно состоится. Не для того я ввязался в эту войну, чтобы в последний момент отступить, отказавшись в пользу османов от всех своих завоеваний.

– Три дня говоришь, – я удовлетворённо кивнул, приняв решение. – Трёх дней нам должно хватить. Михаил Васильевич, – окликнул я своего фельдмаршала. – Раз серидар сам к нам навстречу идёт, двигаться дальше смысла нет. Где-то здесь встретим. Подыщи в окрестностях подходящее поле для битвы и начни подготовку позиций для войска. А мы покуда переправой войска на тот берег займёмся. Только с умом, не спеша, не как эти, – махнул я в сторону полыньи. – Заступим Мурад-паше дорогу на Варшаву, чтобы он даже не думал мимо пройти, а там пусть Бог рассудит, кому здесь на востоке Европы править.

Глава 24

17 января 1621 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

– Эко их привалило. По всему видать, серьёзно турка к походу приготовился. Столько воинов в единый кулак собрать!

Заснеженное поле, на котором мы решили дать решающее сражение Мурад-паше, было ровным, почти без кустарника и каких-либо возвышенностей. Снега сюда за ночь намело по колено коню, и турецкая армия разворачивалась медленно, тяжело, как огромный зверь, увязший по брюхо в болоте.

Впереди, на самом острие, стояли сипахи – почти тридцать пять тысяч тяжёлой конницы. Это были всадники в кольчугах и пластинчатых доспехах, с длинными копьями и кривыми саблями (кылычами), сидящие на крупных, сытых конях. Они выстроились перед боем в три линии, и каждая линия была подобна стальной, монолитной стене.

За ними, в глубине, за валами и рогатками, стояли янычары, тридцать тысяч отборной пехоты. Они были одеты в синие кафтаны и белые колпаки, у каждого был мушкет или лук. Очевидно, серидар решил приберечь самую боеспособную часть своей пехоты на случай, если быстро сломить войско неверных не удастся и придётся перейти к обороне. Но, вне всякого сомнения, их обязательно бросят в атаку, если конница прорвёт строй русских полков.

На флангах сипахов, чуть позади, рассыпались татары и ногайцы Кантимира-паши; около десять тысяч лёгкой конницы, всё, что смог собрать под своей рукой грозный повелитель буджакской степи. Они не стояли в строю, они кружили по полю, перестраивались, исчезали и появлялись снова. Их кони, низкорослые и выносливые, были быстры, как ветер, и всадники, в овчинных тулупах и меховых шапках, с луками за спиной и саблями в руке, казались частью этого ветра.

Между сипахами и янычарами, в стыке, расположилась артиллерия, больше десятка тяжёлых пушек. Громоздкие, на массивных лафетах, они буквально вросли в мёрзлую землю. Эти пушки были мощны, но неповоротливы и, прикинув на глаз расстояние, я решил, что они будут представлять угрозу только в том случае, если мы сами пойдём вперёд.

Перед сипахами на самом краю их левого фланга выстроились гайдуки трансильванского князя Габора Бетлена; семь тысяч собранной по всей Трансильвании пехоты. Эти уже не производили такого сильного впечатления, ка янычары; разномастный доспех, фитильные мушкеты, сабли. Но воинами гайдуки были храбрыми и умелыми и недооценивать их силу никто не собирался.

А за янычарами, в глубине лагеря, сбились в кучу кэлэраши и сеймены – всадники и пехотинцы валашского и молдавского князей. Их было всего около четырёх тысяч и большая часть, не считая личной гвардии господарей, были вооружены ещё хуже, чем трансильванцы.

– Что-то я гусар и секеев (аналог дворянской конницы) трансильванского князя не вижу, – прильнул к окуляру подзорной трубы князь Грамотин. – А ведь паша говорил, что Бетлен с собой около двадцати тысяч конницы привёл.

– Наверняка в обход пошли, – мрачно буркнул Скопин-Шуйский. – В тыл в самый разгар боя ударить надеются.

Я кивнул, мысленно соглашаясь. Всё-таки хорошо, когда примерный состав и численность вражеского войскам загодя знаешь. Теперь исчезнувшие с поля боя венгерские гусары для нас неприятным сюрпризом не окажутся. А всё потому, что одна из посланных на разведку конных сотен, всё же вернулась, умудрившись захватить в плен одного из алайбеев сипахов (командир полка). Не паша, конечно, тут Грамотин немного загнул, но тоже довольно осведомлённым товарищем оказался. Особенно после того, как я его Радзивиллу для приватной беседы отдал.

Так что пусть гусары приходят. В тылу моего войска, развернувшись в сторону леса рогатками, расположился трёхтысячный корпус генерала Аладьина с десятком полковых пушек, а за их спинами шесть тысяч лёгкой конницы полковника Семёна Лухотина (сменившего отправленному по ранению в Москву Подопригору) в ту же сторону смотрят. Позиция у стрелков крепкая, под снегом перед ними небольшой ров укрыт, да ещё сюрпризы имеются, так что несмотря на двухкратное превосходство, разгуляться трансильванской коннице они вряд ли дадут.

– Они что же в лоб по этим сугробам атаковать собрались? – озадаченно протянул между тем Никифор. – Этак скорости для атаки не набрать. Покуда доберутся, мы их из пушек добре положим.

– Сразу сипахов в бой не пустят, – не согласился с ним Скопин-Шуйский, выдохнув облачко пара. – Сначала, кого поплоше в бой пустят. И снег для тяжёлой конницы утрамбуют, и наличие ловушек перед нашими стрелками проверят.

– Так и есть! – приподнялся на стременах дьяк Грамотин. – Гайдуки вперёд пошли. И молдаване с валахами вслед за ними с места стронулись. Начинается!

Действительно начинается. Вот теперь на этом поле всё и решится. Турецкая армия раза в три больше, так что тут вся надежда на выучку созданных мною полков, полковые пушки и мужество русских, поляков и литвинов, которым некуда отступать. Если победят османы, уверен, что не только Польше с Литвой достанется. Подданные Мехмеда наверняка и ко мне в гости заглянут; отплатить за предоставленное их султану гостеприимство.

Вот только одним численным преимуществом победы не добываются. В той, настоящей истории Ходкевич примерно при таком же соотношении сил в Хотинской битве войско Османа, если не разгромил, то значительно проредил, заставив молодого султана отказаться от его амбициозный планов. Сейчас, правда, на турецком престоле ещё более молодой Мехмед сидит и турецкое войско качественно то, что при Хотине было, вдвое превосходит; очевидно Кёсем-султан вместе с великим визирем для этого похода почти всех сипахов и янычар, что могла выставить Османская империя, собрали. Так и моё войско с тем, что было под рукой у Ходкевича в качественном отношении не сравнить. Так основной упор на казаков был, здесь на пушки и полки нового строя.

– Смотри, как заходят, – заметил Грамотин, щурясь. – Не в лоб, стороной норовят, вдоль фланга пройти.

И вправду, кэлэраши, быстро обогнав пеший отряд трансильванской пехоты, не шли напрямик на рогатки, а разворачивались веером, охватывая правое крыло, которое вместе с двумя русскими стрелковыми полками занял гетман Вишневецкий, будто хотели не пробить оборону, а обтечь её, найти проход с боку.

Пехота у рогаток стояла плотно и когда первая лава кэлэрашей вошла в убойную дистанцию мушкетов, залп ударил не по центру атаки, а по краю, туда, куда всадники как раз загибали свой охват.

Десятки коней споткнулись на бегу, ломая строй, их всадники рухнули вперёд через холку, кувыркаясь по мёрзлому снегу и задние, не успевая осадить, втаптывали их копытами в землю, дробя кости.

– Не выдержали крайние, – поднял подзорную трубу Грамотин. – Заворачивают.

Но заворачивали не все. Часть кэлэрашей, из тех, что помоложе или отважней, всё же дотянула до самых рогаток не для того, чтобы прорваться напролом, лёгкая конница для такого не годилась, а чтобы, проскакав вдоль заграждения, метнуть короткие копья через колья в стоящую за ними пехоту и тут же отвернуть, уходя от ответного удара.

Один такой всадник, пролетая мимо, метнул копьё почти в упор и оно вошло в плечо стоявшему в первом ряду стрелку. Тот охнул, выронив мушкет, но на его место тут же протиснулся сосед, закрывая брешь.

– Держать строй! – прокричал сотник где-то в глубине пехотной линии. – Раненых назад оттащат, не глазей!

Кэлэраши, сделав свой заход, разворачивались так же лихо, как и налетали, уходя обратно широкой дугой. Вот только довершить намеченный ими манёвр не успели.

Прогремели пушки, выплюнул в упор по не успевшим уйти всадникам волной картечи. Следом, отстав всего на пару мгновений, вновь рявкнули мушкеты; вышедшим вперёд стрелкам второй шеренги даже целится не нужно было. Повернул мушкет в сторону врага и жми на курок; не в того, так в другого попадёшь. Вот большинство и попало!

Задний ряд уходящей конницы просто исчез, будто крошки хлеба, смахнутые ладонью со стола: кони валились кучей, друг на друга, а уцелевшие, не успев осадить, впечатывались в этот завал на полном скаку. Снег на десяток шагов вперёд из белого стал бурым и над этим месивом ещё с минуту стоял розовый пар от свежей крови на морозе, смешиваясь с пороховым дымом. Кто-то из уцелевших, придавленный собственным конём, полз в сторону на локтях, волоча перебитую ногу, а над полем, перекрывая ржание, повисли крики раненых.

– Всё, эти больше не полезут, – спокойно констатировал фельдмаршал. – Чуть ли не наполовину проредили. Да куда!..

– Ну, князь же! – сдобрив это восклицание целой руладой непечатных выражений, я с досадой сплюнул в снег. – Куда⁈ Они и так бегут!

Вот не хотел же Вишневецкого, зная его горячность, во главе правого фланга ставить, но куда там⁈ Что он, что Радзивилл мне тут что-то вроде уже порядком забытого на Руси местничества устроили, напоминая о своей роли союзников и не желая подчинятся никому, кроме меня самого. Именно поэтому я официально всем войском и командовал, отдав на самом деле бразды правления Скопину-Шуйскому, а на флангах усиленные стрелецкими полками Пудовки, расположились Вишневецкий и Радзивилл.

И вот теперь великий коронный гетман, выскочив с польской конницей за раздвинутые стрелками решётки, бросился вслед за кэлэрашами, вырубая отставших воинов. Третья шеренга стрелков, уже готовая было разрядить мушкеты в спины бегущего врага, опустила оружие. Стрелять, значит попасть в укрывших своими спинами отступающего врага поляков.

– Ну, хоть ума хватило вовремя отступить, – проворчал Никифор, смотря на возвращающийся союзников. – Вон, сипахи с места стронулись. Эти бы их в тонкий блин раскатали.

– Эти бы раскатали, – согласился я, наблюдая за начавшей разгон первой линии тяжёлой конницы османов. – Тысяч десять будет, не меньше.

Не успел снег осесть после картечного залпа, как земля под ногами уже начала дрожать по-новому – тяжелее, глубже, чем от лёгкой кэлэрашской конницы. Первый отряд сипахов, шёл рысью, набирая разгон постепенно, будто нарочно давая время оценить, насколько слитный напор этой грозной силы неудержим.

– На Вишневецкого прут, – потёр перчаткой заиндевевшую бороду Грамотин, глядя, как сипахская лава разворачивается всё на тот же правый фланг, где ещё дымились остатки кэлэрашской атаки. – Одним ударом наш правый фланг смять надеются.

Я не успел ответить; с другой стороны, с левого крыла и центра, донёсся другой звук, не такой слитный, дробный: татарская конница, все десять тысяч разом, налетала широким рассыпным строем, охватывая остальное войско по фронту, размазываясь разрозненными отрядами по всей линии сразу.

– В врассыпную идут, – заметил Никифор, придерживая коня. – От мушкетного залпа хотят уберечься.

Залп ударил с опозданием на несколько мгновений – татарские кони, малорослые, но резвые, скакали по открытому пространству рывками, меняя направление на скаку, и потому часть пуль ушла туда, где всадники были секунду назад, другая, прошла мимо, не задев рассыпавшихся словно горох всадников, выбив из седла лишь малую часть степняков.

– Мимо, почти все мимо! – выругался кто-то в строю, не веря собственным глазам.

Татары же, подойдя на убойную для лука дистанцию, тут же осадили коней вполоборота и дали залп из луков; не единым слитным дождём, а частым, дробным, потому что каждый стрелял в своём темпе, кто быстрее, кто чуть позже, и оттого стрелы шли почти беспрерывно, одна за другой.

Деревянные щиты, выставленные перед стрелецким строем, приняли на себя большую часть стрел; глухой стук о доски слышался чаще, чем крики, но часть стрел, пущенных по навесной дуге, находили свои цели, выбивая стрелков из строя одного за другим.

– Ох! – коротко вскрикнул один, хватаясь за шею, куда стрела вошла неглубоко, вскользь, но кровь тут же залила ворот.

Другой, стоявший чуть дальше, осел молча – стрела ударила прямо в глаз, и упал он не сразу, а будто мгновение ещё стоял, не понимая, что уже мёртв, прежде чем подломились колени.

Рявкнули пушки, хлестнув картечью по крутящимся в хороводе всадникам, но татары, хоть и бросились врассыпную, отпрянули не назад, а в стороны, вновь натягивая луки. Второй мушкетный залп, ещё немного проредил их ряды, но тоже не принёс результата. На месте убитых всадников тут же появились другие, свежие и это повторялось снова и снова: одна группа откатывалась под картечью, теряя людей, а вторая уже неслась, с другой стороны, засыпая строй стрелков и пушкарей градом стрел.

– Вот привязались, собачьи дети! – Скопин-Шуйский машинально положил руку на эфес сабли. – Так и будут перед строем кружить. А у нас Вишневецкому на правом фланге помочь некому.

– Как же некому? – ощерился глава государевой охраны в ответ. – Для того у тебя, князь Михаил, драгуны с рейтарами в резерве и стоят. На любой фланг на своих конях мигом доскачут.

– Драгун мы покуда прибережём, – возразил ему фельдмаршал. – Битва только началась. Скачи к Михайлову, – велел он вестовому. – Пусть со своими снайперами окаянных проредит.

На правом фланге тем временем конница сипахов уже набрала скорость, грозя смести всё на своём пути. Их доспех был тяжелее кэлэрашского – панцири, шлемы с бармицами и потому первый мушкетный залп не произвёл того же опустошения, что выстрелы по лёгкой молдавской коннице: падали немногие, а остальные продолжали накат, смыкая ряды на месте выбитых.

– Второй отряд сипахов разгонятся начинает, —заметил Никифор, вглядываясь вдаль. – Сметут они гетмана. Как есть сметут!

Я обернулся к взгорку позади турецкого строя, откуда за первым отрядом сипахов уже выдвигался второй, ещё десять тысяч тяжёлой конницы, только начинавшей свой разбег.

– Посмотрим.

Словно услышав своего главнокомандующего, грохнули залпом полковые пушки. Картечь прошла по переднему ряду насквозь, и там, где мгновение назад неслась плотная масса всадников, вдруг образовался провал; кони валились на скаку, ломая ноги себе и соседям, а те, что оставались в седле, натыкались на этот завал, теряя ход. Вновь грянул залп из мушкетов, довершая сумятицу. Добравшиеся до рогаток всадники закружили перед преградой, разряжая пистоли почти в упор через колья, целясь туда, где стрелецкий строй стоял плотнее всего. Часть из них спешилась, надеясь растащить рогатки. В ответ полетели гранаты, сбрасывая всадников со взбесившихся коней.

– Выстоят, – раздвинул губы в хищном оскале Никифор. – Ей Богу, Фёдор Борисович, выстоят! Этак они и второй удар отразить смогут!

И словно услышав его выкрики, вражеские всадники, застрявшие у рогаток под гранатами и мушкетным огнём, начали расходиться в стороны.

– Отходят! – крикнул было кто-то в строю, но тут же сам и осёкся.

В открывшийся между конницей проход быстрым шагом входили гайдуки со вскинутыми фитильными аркебузами наперевес.

Гайдуки остановились в считанных шагах от рогаток – так близко, что дальше и целиться не требовалось и дали залп почти в упор. Тяжёлые пули прошли сквозь щиты, будто те были не дощатые, а бумажные, и строй в этом месте разом просел: кто падал замертво, кто оседал, зажимая пробитую грудь или живот.

Не давая стрелкам опомниться и перезарядить мушкеты, гайдуки тут же отбросили в снег ещё дымящиеся аркебузы, перезаряжать было некогда, да и незачем и, выхватив из-за поясов короткие боевые топорики, с широким лезвием на одной стороне и острым клевцом на другой, бросились к самим рогаткам, кто, перепрыгивая через них там, где колья пониже, кто рубя по верёвкам, которыми колья были связаны между собой.

– Рогатки рубят! Держать проход!

Стрелец, стоявший ближе прочих к месту прорыва, попытался достать наступающего гайдука примкнутым к мушкету багинетом, но тот увернулся и в развороте всадил клевцом прямо под ключицу и тут же, не задерживаясь, рванул оружие на себя, замахнувшись на следующего. И осел, схватившись за простреленную грудь.

Я замер, до боли сжав в руках конскую уздечку, не замечая текущей по подбородку крови из прокушенной губы. Вот он, знаменитый турецкий натиск уже который век державший в страхе всю Европу. А я ещё, дурак, обрадовался, что Мурад-паша, приняв предложенные ему правила грядущего сражения, сам на себя роль атакующего примерил.

И что в итоге? Сейчас отступившие сипахи перегруппируются и в образовавшийся пролом ворвутся. И всё. Нет у меня больше правого фланга! Одни лоскуты останутся.

– Труби гетману, – князь Скопин-Шуйский, в отличие от меня, был на удивление спокоен. – Вот теперь ему самое время ударить.

Но передавать сигнал к атаке Вишневецкому не понадобилась. Польский магнат действовал в этот раз на редкость хладнокровно. Дав части гайдуков увязнуть в кровавой свалке за рогатками, он бросил в бой весь свой шеститысячный отряд, обойдя сражающихся по самому краю болота и ударил по не успевшим до конца перестроится сипахам, попутно втоптав в снег задние ряды гайдуков.

Удар пришёлся туркам во фланг, в тот самый миг, когда они разворачивались коней к наметившемуся пролому и этот разворот, начатый, но не законченный, стал для них гибельным: всадники, ещё не успевшие собраться в единый кулак, оказались втянуты в беспорядочную рубку в которой существенно уступали полякам.

– Не успеют, – Никифор, впервые на моей памяти, грязно выругался, зло зыркая в сторону набирающей ход второй линии тяжёлой турецкой конницы. – Порубят всех нехристи!

– Не успеют, – подтвердил его слава фельдмаршал. – Труби. Пусть отходят на запасной рубеж, – мотнул он головой трубачу. – Лишь бы Вишневецкий сечей не увлёкся, – добавил князь вполголоса. – Задержится – сомнут.

Над полем прозвучали короткие, резкие, повторяющиеся сигналы и пехотный строй попятился, продолжая забрасывать гайдуков гранатами. Следом, в бок бросившимся было следом трансильванцам жахнули картечью две пушки, выставленные чуть в стороне от сражавшихся специально для такого случая. А затем в спину заметавшимся гайдукам, через разобранный ими же пролом, ударила отступающая польская конница, круша копытами остатки выживших.

– Вот теперь хорошо, – выдохнул было я и вновь, прикусил губу, глядя на несущуюся во весь опор вторую волну сипахов.

Сражение было в самом разгаре.