Текст книги "Реконкиста (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

– Умный, – проворчал у меня под ухом Грамотин. Сам дьяк, как и я, непосредственного участия в скоротечной стычке принять не успел, но в руке наготове держал непонятно откуда взятую саблю. – Сразу понял, что не может на простом купеческом струге столько умелых стрелков быть. Быстро смекнул, что не он тут охотник.

– Всё равно не уйдёт, – мрачно пообещал Лызлов. На моего боярина было страшно смотреть. Лицо осунулось, посерело, утратив здоровый оттенок, из прокушенной губы на бороду кровь капает, глаза помертвели, намертво прикипев к незадачливым налётчикам. Понимает, что здорово подставился, не сумев предотвратить нападение. Как в таких случаях в Японии говорят; потерял лицо. – Не к тому берегу повернул, сын Каина.

Ну, да. Разбойники, удирая, развернули лодки обратно к правому берегу. Наверняка через густой кустарник к видневшемуся вдалеке лесу, если мы их преследовать надумаем, добраться надеются. Вот только того, что именно по этому берегу целая тысяча стремянных, едет, атаману татей невдомёк. А те наверняка сейчас, услышав выстрелы, во весь опор на подмогу скачут.

Гулко грохнула пушка, заливая картечью одну из почти добравшихся до струга лодок. Следом грянул ещё один залп из фузей, выкашивая экипаж другой. Задорные крики сошли на нет, сменившим надсадным хрипом, люди легли вповалку, завалив лодки окровавленными, едва шевелящимися телами. Один из разбойников, чудом уцелевший под градом пуль, сам перевалился за борт и теперь отчаянно бил руками по воде, в тщетной надежды добраться до далёкого берега.

– В штыки татей, – зло рявкнул Никифор, махнув рукой в сторону лодок. – Добить иродов, чтобы впредь другим неповадно было!

– Я тебе добью! – ожил Лызлов, распихивая стоящих у борта стремянных. – Всех, кто живой, на струг тягай. Я их по косточкам на куски резать буду, но до правды дознаюсь. Не должно было здесь ватажки быть, царь-батюшка, – оглянулся он на меня, бешено вращая глазами. – Подослал воров кто-то!

– Успокойся, боярин, – остановил я его. – Успеешь ещё полютовать. Чего над калечными измываться? Мы лучше этого пловца на струг подымим, – кивнул я на уцелевшего разбойника, упорно гребущего в сторону берега. – Да и стремянные свою службу знают, – заметил я показавшийся вдали конный отряд. – Кого-нибудь из этих душегубок наверняка живыми возьмут.

Отчаянного пловца догнали быстро, приголубил, пока вытаскивали и реки, прикладом фузеи, развернули струг к берегу. Первыми вылез десяток стременных, начав ломиться через кустарник навстречу к подъезжающим всадникам. Следом сошёл на берег и я, замкнутый в тесный круг из второго десятка.

– Всех татей побили, государь, – спешился с коня глава стремянного полка Афанасий Бутурлин. – Только троих живьём взяли. Один, кажись, атаман их. Одет побогаче и в драке люд. Якова Сладкова зарубить успел.

– Взяли⁈ – сунулся вперёд Лызлов. – То дело! Вот я с ним, вором, теперь потолкую!

– Погоди, Матей. Охолони. Сначала я сам на этого атамана взглянуть хочу. Показывай татя, Афанасий.

Разбойники лежали неподалёку, надёжно связанные по рукам и ногам. Я двинулся было к ним, безошибочно вычленив взглядом вожака и замер, не сделав и пары шагов.

– Вот это встреча! А я уже думал, не свидимся более. И где же тебя, все эти годы носило?

Глава 4

2 июля 1619 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

– Неужто знакомец какой, государь?

– Знакомец! – презрительно фыркнул я. – Бери выше, Матвей. Теперь понятно, почему ты этого вора не сыскал, раз, глазея в упор, признать не можешь. То ж братец мой двоюродный, сам царевич Пётр Фёдорович перед тобой лежать изволит. Сподобил Господь встретится.

– Тот самый? – высунулся из-за спины Грамотин, окинув пленника цепким взглядом. – И эта рвать посмела себя за царственную особу выдавать?

Выглядил Илейко, и впрямь, довольно непрезентабельно. И дело было вовсе не в одежде. Не в шелка, конечно, но приодет бывший лжецаревич был довольно добротно: синий, пусть и поношенный атласный полукафтан, суконные шаровары, чёрные сафьяновые сапоги. Всё это говорило о том, что лежит передо мной далеко не рядовой разбойник. Не зря ещё на реке во время боя мои люди в нём сразу атамана признали. Всё впечатление портило лицо; всклокоченная, с редкой проседью борода, посеревшая, отдающая болезненной желтизной кожа, жуткий, тянувшийся от подбородка ко лбу шрам.

Мда. Лызлова я, конечно, из вредности за невнимательность попрекнул. Он ведь Илейку самолично и не видел никогда. Как тут признаешь? Я и сам бы вполне мог в этом речном душегубе одного из антигероев Смутного времени не узнать, если бы он сам на меня таращится не начал. Тут уж и я пригляделся внимательней, сложил в голове мозаику.

– Это, что же, сам царь⁈ – переглянулись между собой два других разбойника, раскрыв рты, словно окуньки, выброшенные на берег. – Ох пропали наши головушки!

– Пасть закройте, псы шелудивые! – Лызлов, мгновенно вызверившись, пнул одного из пленников. – Покуда царь-батюшка спросить чего не изволит, чтоб вас и слышно не было!

– Оставь их, Матвей, – остановил я жестом Лызлова. – Дай со старым знакомцем побеседовать. Смотрю, побросало тебя за эти годы, братец ты мой разлюбезный, – вновь повернулся я к бывшему царевичу, – Побило изрядно. Но до сего дня всё же как-то дожил. А я думал, не встретимся более никогда. Вон Матвей Поликарпович все земли от Мурома до Кавказа обшарил. Так и не сыскал.

– А почему от Мурома, государь? – вновь влез в беседу Грамотин. Ушлый дьяк уже успел кого-то послать до струга и как раз, протерев рукавом, поставил рядом со мной табурет. – Нешто этот вор дальше на Север утечь не мог? К поморам или остякам.

– А наш царевич родом оттуда, – усмехнулся я, сев на табурет. – Вдруг решил вернуться? По родным местам побродить, свою матушку, старицу Улиту, в Воскресенском монастыре проведать.

– Отку⁈

Илейко подавился словами, так и не сумев выдавить из себя до конца вопрос. Оно и понятно. О своём прошлом незадачливый царевич никому не рассказывал. В этой жизни никому. Я бы на его месте тоже глаза от удивления таращил.

– Мне многое, о чём простые люди не знают, бывает ведомо, – усмехнулся я. Ещё одно свидетельство моей прозорливости, проявленное на людях, лишним не будет. Для того этот цирк и устроил. – Я и купце Грозильникове, у которого ты потом в лавке сидельцем был, тоже знаю.

– А мне ты о том не поведал, Фёдор Борисович, – ещё больше помрачнел Лызлов. —

– Незачем было, – отмахнулся я. – Она Илейку ещё в младых годах, постригшись, бросила. Да и он, взяв по дороге к Нижнему Новгороду Муром, в тот монастырь даже не заглянул. Чужие они друг другу. Но всё же весточку передам. Представилась инокиня Улита два года назад, – сообщил я пленнику. – Умерла, так и не узнав, какого душегуба на этот свет родила. Ну, да ладно, – хлопнул я ладонью по колену. – Не о том речь. Расскажи лучше мне, Ильюша, где тебя носило все эти годы? Дюже любопытно. Только уж ты всю правду расскажи, будь милостив, – придал я голосу задушевности. – Чтобы сказки слушать, у меня другой человек есть, – кивок в сторону главы тайного приказа. – Матвей Поликарпович Лызлов. Слыхал о таком?

– Кто ж не слыхал, – Илейку, судя по всему, проняло. О том, что жить ему недолго осталось, это любому младенцу понятно было. Тут одно лишь объявление себя царским сыном, уже как минимум на дыбу с колом тянуло. Но до самой казни ещё дожить нужно. И делать это в обществе Лызлова, я бы никому не рекомендовал. – О первом царёвом псе в самых глухих деревеньках ведают да малых детишек его именем пугают.

– Всё верно, – кивнул я, соглашаясь. – Но то ещё ладно, пустое. Главная твоя беда в том, что Матвей мне только вчера божился, что Волгу от татей до Казани очистил. Не знаю, откуда ты со своей ватагой здесь взялся, но мордой в грязь ты моего главу тайного приказа ткнул знатно. Мне даже помыслить страшно, что с тобой станет, как только в руки к нему попадёшь. Понял ли?

– Ох, лихо нам! – один из татей, тут же подавившись собственным вскриком, изо всех сил вжался в траву, стремясь стать как можно незаметнее.

– Матвей Поликарпович, – не упустил случая поддеть своего недруга Грамотин. – Ты зубы, смотри, не сотри.

– Понял, царь-батюшка. Всё как было расскажу. Только рассказ тот долгим не будет.

– Вот и сказывай, – удовлетворённо кивнул я. Отдавать Лызлову ни Илейку, ни остальных разбойников, я не собирался. Не зверь же! Лишь напугал, чтобы тот, по своей привычке, тень на плетень наводить не стал. Всё-таки узнать историю о похождениях этого прохиндея было интересно. – С того дня, как из Белгорода с казаками ушёл, начни.

– Я из города раньше с десятком сотоварищей ускакал, – мотнул головой Илейко. – Понимал, что иначе казаки меня тебе головой отдадут, чтобы опалы избежать. Атаманы о том уже и сговариваться начали. Сначала на Сечи добрался. Думал среди запорожцев затаится да куда там. Туда многие из гулящих людишек, что под моей рукой в походы ходили, прибежали. Да и сам кошевой атаман меня под Нижним Новгородом, когда я к тебе, государь, на службу просился, видел. Кто-то обязательно бы признал. А уж тогда от Порохни, что дружбой с тобой известен, добра не жди. Вот и подался я дальше на Запад. Сначала полгода у молдаван жил, а потом к Адриатическому морю к ускокам перебрался. Дикий народ, отчаянный, но веры нашей православной. Вот к ним и прибился; в море ходили, турок да венецианцев били.

– Ускоки, значит?

Ускоками в это время называли хорватских пиратов, громивших в Адриатической море люто ненавидимых ими турок. Правда, начиная с начала этого века, пираты, натравливаемые герцогом Штирии Фердинандом, начали грабить и венецианцев, что и привело к войне Светлейшей (Венеция) с их покровителем. И как не раз в истории бывало, использовав славян, их потом кинули. Фердинанд (нынешний король Венгрии, Чехии и в самом скором будущем император Священной Римской империи), чтобы замириться в Венецией, принёс ускоков в жертву, объявив их в прошлом году вне закона и начав гонения.

– Грабили?

– А кто не грабит? – не принял моего упрёка Илейко. – Разве те же запорожцы или донцы только ради славы да за веру православную на турок ходят? Тоже добычи ищут. Да и ты, не в обиду будет сказано, государь, когда Крым зорил, немалые богатства оттуда вывез.

– Ты за языком следи, вор! – надвинулся на пленника Никифор. – Не забывай, к нем говоришь. А то быстро вырву.

– Дозволь, Фёдор Борисос…

– Да погодите вы! – осадил я Матвея с Никифором. – Дайте до конца сказку дослушать. Лицо когда посекли? Венецианцы или турки?

– Турки. Пять лет с тех пор прошло. Но с венецианцами тоже немало повоевать довелось. Последние три года только с ними и бились, покуда нас тамошний герцог не предал. Вот тогда лихо стало. С моря венецианцы весь берег обложили, а с суши австрийцы с венграми в спину бьют. Людишки, кто в битвах полёг, кто вместе с семьями в горы пробиваться начал. А только и там мало кто выжить сможет. Камнем брюхо не набьёшь.

Я помрачнел раздумывая. Был у меня одно время соблазн переманить ускоков к себе. Мореходы они отличные, воины отважные, турок опять же до смертельной икоты ненавидят. Вполне бы могли пополнить мои морские силы на Чёрном море. В прошлом году, когда их начали теснить от моря в горы, многие бы на мой зов откликнулись. Вот только как их через земли Османской империи или Венгерского королевства на Русь провести?

Да и с контролем этой морской вольницы могли появиться проблемы. Ускоки, не смотря на свою борьбу с турками, быть пиратами от этого не перестали. И власть того же герцога Штирии, на землях которого жили, признавали лишь номинально. И вот зачем мне под рукой ещё одна вольница? Я и с донцами, пока они, наконец, не присмирели, изрядно намучился.

– А ты, выходит, обратно сюда подался?

– Понадеялся, что забыли уже, – оскалил зубы Илейко. – Лет немало прошло. Да и с этакой рожей не каждый признает. Не дозволишь ли воды напиться, милостивец? – завозился он, пытаясь улечься поудобнее. – Здорово мне кости твои людишки помяли. Нутро горит да в горле пересохло.

– Отчего ж не дозволить? Пива или мёд не предложу, уж не обессудь. В походе сам хмельного не пью и другим не велю. А вот кваса или взвара пусть принесут, – кивнул я Никифору в сторону причалившего к берегу струга. – Цени, сам царь тебя кубком жалует.

Один из стремянных метнулся к реке, вернувшись, напоил атамана и двух других, ошарашенных такой милостью татей.

– Сюда как попал?

– Сначала к донцам подался. Думал взбаламутить казаков. Прости за дерзкие слова, царь-батюшка, но ты сам повелел всё по правде сказывать.

– И что, взбаламутил?

– Куда там! Атаманы волками смотрят, каждый если не за саблю, то за ногайку хватается. Еле ноги унёс.

А ты как хотел? Прошли те времена, когда донцов можно было легко на бунт поднять. Не зря я все эти годы с казацкой старшиной работал. Теперь у каждого донского атамана на Руси либо поместье своё, либо в каком-нибудь прибыльном промысле доля есть. У иных уже и семьи там живут, сыновья в военных школах на офицеров учатся. Им со мной ссорится не с руки. Странно только, что объявившегося смутьяна не пришибли. Хотя Илейко всегда шустрый был.

– Шустрый, – словно прочитав мои мысли, зло процедил Лызлов. – Только лучше бы тебя на Дону прибили. Для тебя же лучше, – уточнил он.

– Это да, – согласился я с Матвеем. – Под Казань ты, Ильюша, со своей ватажкой напрасно пришёл.

– Так выхода иного не было, – пожал плечами тот. – В жигулях народишко совсем обнищал. Купчины по Волге скопом под хорошей охраной спускаются. Конные разъезды вдоль берега постоянно рыскают. И не подступишься. Вот я и предложил тихонечко лесами на север податься да здесь удачи попытать. Вот только добычу не по зубам ухватить решили, – сверкнул он глазом: – Кто ж знал…

– Тебе и так долго везло, – подвёл я итог разговору. – Все самозванцы и воры за свой разбой уже давно перед Господом ответ держат. Один ты такой остался. Так что, не обессудь. Завтра довезём тебя до Казани, воеводе под стражу сдадим. А он уж тебя самолично в Москву отправит; казни дожидаться. Осенью вернусь из Астрахани, прилюдно за все свои злодеяния и ответишь. А ватажников твоих прямо здесь повесим. Не хотели мирно жить, по заслугам и награда.

Вот только до Астрахани мне добраться было не суждено. Когда через две недели мы доплыли до Самары, там меня уже ждал гонец.

– Откуда? – выхватил я послание у встретившего меня на пристани гонца.

– Из Варшавы, бачка-царь, – прогорланил в ответ пожилой бородач. – Московский дворянин Фрол Татев тебе свой поклон шлёт.

Я похолодел, внезапно узнав гонца, с силой рванул печать с помятого свитка. Что такого важного могло случиться, что Фрол своего верного помощника, черкеса Азамата в дорогу снарядил? С Густавом вроде обговорено всё. Он в очередной поход на Валахию собирался.

– Может с королевичем, что случилось? – выдвинул предположение Грамотин, явно с трудом сдерживаясь, что бы не заглянуть через плечо.

– Случилось, – машинально ответил я, кусая губы. – Но там всё как договаривались. В Ригу Иван поехал, Задвинским герцогством управлять.

– Выходит всё же король? – сразу помрачнел дьяк. – Шведам войну объявил или у Бранденбургского маркграфа Прусское герцогство отобрать решил?

– Хуже. Он в Прагу скачет, – выдавил я из себя, мысленно чертыхаясь. – Вернее уже прискакал.

– Выходит война, государь?

– Война, – нехотя признал я. – На три года раньше, чем мы планировали война, – смятый свиток упал на бревенчатый помост причала. – Всё, что было задумано, псу под хвост.

– И что теперь, Фёдор Борисович, – испуганно захлопал глазами Никифор.

– Будем воевать, – развёл я руками. – Одно радует, что я Густава хорошо знаю. Иван Тарасьевич, посылай весточку в Истамбул. Нет у нас больше времени. Переходим к плану Б.

* * *

– Уезжаешь?

– Уезжаю, брате. Сподобил Господь, – Иван Романов размашисто перекрестился на висящую в красном углу икону, – государевой милости дождаться. Сам о присланной грамоте ведаешь. Вот, проститься зашёл.

– Милости от Годунова.

Иван не ответил, с сочувствием смотря на брата. Не простил. Так и не простил Филарет молодого царя, не смог укротить гордыню. Уже который год в Иркутске живёт, слово Божье местным тунгусам проповедуя, а при любом упоминании о Фёдоре зубами скрипит да брови хмурит. И ведь понимает, что одержав над Романовыми верх, Годунов к ним великую милость проявил. Небывалую. Иной бы весь род за измену и воровство под корень вырезал, лютой казнью от мала до велика казнил, ан нет. Тот же Филарет, пусть и посреди тайги в немыслимой глуши сидит, а всё же живой да ещё и в епископском чине. А сын его, Михайло, судя по редким весточкам, изредка доходящим сюда из Москвы, и вовсе, окончив посольскую школу, дьяком в приказе служит. Оно, конечно, о таком ещё лет десять назад и подумать было срамно, но те времена прошли. Главное живой и даже одну из родовых вотчин за собой сохранил.

– Чего молчишь, брате? – зло стукнул посохом по полу епископ. – Кланяться Федьке будешь?

– Если дозволит Господь до Москвы добраться, буду, – не стал лукавить Иван. – Ты же знаешь, Федя, – впервые за все эти годы назвал он брата его прошлым, светским именем, – что в твою свару с Годуновыми шибко лезть не хотел. А что в итоге? Сначала вместе с братом Василием в Пелыме, сидя на цепи, чуть Богу душу не отдал, теперь более десятка лет в этом медвежьем углу воеводой отмаялся. Устал я, Федя. Спокойно остаток своих дней, что мне Господь отмерил, дожить хочу. Никиту обнять, Ульяну утешить. А потому, нужно будет, в ноги Фёдору упаду и благодарить буду.

– Это за что же ты его благодарить удумал? – опешил Филарет.

– За то, что лютой казни не предал, когда мог. За то, что сына вместе с женой вслед за мной сюда не выслал. За вотчины, что в царскую казну не забрал, – Иван запнулся, почувствовав влагу в глазах и через силу добавил: – За то, что обратно вернуться позволил.

Романов смолк, задохнувшись сухим, болезненным кашлем, сунул руку под шубу, растирая грудь. Вот же лихоманка проклятущая! Который день продыху не даёт. А впереди долгий путь. Сдюжит ли? Сумеет ли выдержать эти тысячи вёрст бездорожья, что отделяют Иркутский острог от Москвы?

Больше всего Иван страшился ответа на этот вопрос. Столько всего перенести, пробиться сквозь тайгу к указанному царём месту, выстроить острог, выжить в стычках с туземцами, выдержать суровые зимы и умереть теперь, сжимая в руке государев указ о помиловании?

– Как ты, Иван? – Филарет, тут же забыв о разгоревшейся было ссоре, склонился над братом. – Опять прихватило?

– Ничего. Проходит уже.

– И как ты, хворый, в этакую даль ехать собираешься? Сгинешь же в пути. Выждать бы тебе, брате, покуда болезнь пройдёт. Сил набраться.

– Времени нет. Лето тут короткое, оглянутся не успеешь и осень на дворе, – воевода затряс головой. – Ещё одну зиму я здесь не переживу. Мне бы до морозов до Камня добраться (Урал). Поеду.

– Бог тебе в помощь, – Филарет размашисто перекрестил брата, отступил к стене, стиснув в руке посох. – Ступай, брате. Провожать не буду. Об одном прощу; Мишане мой поклон и родительское благословение передай.

Иван замер, не решаясь сделать несколько коротких шагов, всмотрелся в лицо старшего брата, стараясь запомнить каждую чёрточку. Он вдруг ясно осознал, насколько тяжело тому давалось это прощание. Как-никак последний родной человек, что был все эти годы рядом навсегда уезжает. Больше им не свидеться в этой жизни.

– Прости меня, Федя, если в чём виноват. Не поминай лихом. Прощай.

– Я не останусь тут.

Слова Филарета остановили Ивана уже в дверях, заставили оглянуться.

– О чём ты, брате?

– Елизаров. Я пойду с его отрядом.

Романов засопел, обдумывая слова брата. Стрелецкий голова Семён Елизаров, что привёз Ивану царёву грамоту, привёл с собой в Иркутск полуторатысячный отряд из стрельцов и казаков. Огромная по местным меркам сила. Теперь новому воеводе нужно было крепко поломать голову; как обустроить и прокормить этакую ораву до следующего лета. И уже тогда начнётся большой поход на Восток к далёкой реке Амур. Первопроходцы построят на его берегу острожки, попробуют наладить дружеские отношения с местными племенами, постараются продвинуться вдоль реки как можно дальше.

– Зачем? Дорога туда будет тяжела и полна лишений.

– Сам же сказывал, что где-то за той рекой живёт воинственный народ. Вот к ним и пойду, слово Божье нести.

«Они тебя убьют», – хотел сказать Иван. – Бог тебе в помощь, брат, – сказал вместо этого он и вышел из церкви.

Филарет понимал, что его убьют. Он уходил умирать.