Текст книги "Реконкиста (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Фёдор Годунов. Реконкиста

Пролог

11 февраля 1618 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

– Султаним, – мальчик поклонился, с видимым почтением поцеловав руку. – Я сразу же приехал на твой зов, лишь только получил на то дозволение падишаха.

– Великодушие султана безгранично, – Кёсем-султан поцеловала сына в лоб и, взяв за руку, потянула за собой, прочь от Старого дворца в дверях которого она встретила сына, – раз он дал своё дозволение так быстро. Пойдём, шехзаде (титул сыновей турецкого султана. Синоним принца или царевича). Мне захотелось прогуляться в саду. Ты же проводишь меня, Мехмед?

Мальчик кивнул, машинально стряхнув с отделанного соболиным мехом воротника сочащиеся влагой тёмно-синие хлопья, опустил глаза, привычно пряча невысказанное вслух удивление.

В этакую погоду только по саду гулять. Мерзкая слякоть к ногам липнет, промозглый ветер в лицо пригоршнями липкого снега швыряется, ледяные капли с голых веток на голову сыплются. Он, пока до старого дворца доскакал, успел все прелести испортившейся погоды на себе прочувствовать. Но раз нужно, значит, нужно. Не стала бы мать его из-за пустого каприза в этакую стыль тянуть. Наверняка хочет о чём-то важном наедине поговорить. Для того во дворец и не пустила; подгадала, чтобы у самых дверей встретить.

– Конечно, валиде (в данном случае, не титул, а термин «мать»). Твоё желание – закон для меня.

Женщина с мальчиком неспешно побрели по аллее. Следом, чуть приотстав, тронулись кара-ага (охрана шехзаде) и калфы (старшие служанки Кёсем-султан), не смея мешать беседе госпожи с сыном.

– Я соскучился, – неожиданно для самого себя признался Мехмед, радуясь, что стекающие по лицу холодные капли скрывают набухающие в глазах слёзы. – Меня почти не выпускают из Кафесе (часть султанского дворца, место заточения сыновей и братьев султана). Вокруг только стража. Если бы был жив отец…

– Султан Ахмед умер, – жёстко прервала его мать. – И этого не изменить, шехзаде. Тебе уже скоро исполнится тринадцать, Мехмед. Пора учится рассчитывать на то, что ты имеешь, не мечтая о несбыточном. Дураки и мечтатели в Топкапы (главная резиденция османских султанов) долго не живут.

Мехмед насупился, до боли закусив губу, отвернулся, сжав кулаки. Вот уже два месяца юный шехзаде жил в постоянном страхе, каждый день ожидая прихода посланных к нему убийц. Закон Фатиха был суров и безжалостен, дозволяя новому султану во имя сохранения стабильности в стране казнить даже собственных братьев. Вон дедушка, которого тоже звали Мехмед, придя к власти, сразу 19 своих братьев казнить приказал. Чего тогда о нынешнем повелителе, султане Мустафе, говорить? Ведь он ему всего лишь дядей приходится.

– Пока правит Мустафа, ни тебя, ни братьев не тронут, – поняв, о чём думает сын, успокоила Кёсем-султан. – Сам он безумен и не способен ни управлять государством, ни зачать наследника. Поэтому шейх-уль-ислам (титул духовного главы суннитов в Турции) Ходжазад Эсад-эфенди, не даст фетву (разрешение) на казнь племянников. Это может привести к пресечению династии Османов. Да и мать султана, Халиме-султан ещё не успела забыть, что в своё время я заступилась за Мустафу, уговорив мужа не казнить его. Тебе другого опасаться нужно.

– Чего султаним?

– Раз Мустафа не способен править страной, его скоро сместят. Как думаешь, шехзаде, кого провозгласят султаном вместо твоего дяди?

– Османа? – непослушные губы с трудом выдавили имя единокровного брата.

– Османа.

– И когда это произойдёт?

– Очень скоро, шехзаде. Счёт идёт на дни. Диван (высший государственный совет в Османской империи) и улемы (духовные лидеры) очень недовольны повелителем и ведут переговоры с его матерью, Халиме-султан, обещая после смещения с трона, сохранить Мустафе жизнь… – хасеки (титул матери шехзаде) выразительно замолчала.

– Ему, но не мне, – правильно понял намёк матери Мехмед.

Шехзаде зябко передёрнул плечами. Осман, не Мустафа. Единокровный брат отличался большой решительностью и упрямством, жестокостью и вспыльчивым нравом. Он не станет колебаться, если заподозрит угрозу своей власти.

– Но у него тоже нет наследников, – робко заявил Мехмед. – И они не скоро появятся. Он же старше меня всего на полгода. Вдруг он умрёт? Нас нельзя убивать. Шейх-уль-ислам будет против.

– Ты прав, – согласилась с сыном Кёсем. – Но Осман и не станет убивать твоих братьев. По крайней мере в ближайшее время. Они слишком малы, чтобы быть для него угрозой. Другое дело ты.

– Может его можно как-то убедить? Сейчас, пока он не стал султаном? Я же с ним дружил, как ты мне советовала, султаним, – мальчик и сам не верил тому, о чём говорил, отчаянно хватаясь за тень надежды. – Мы же с ним вместе по городу катались.

– Катались, – горько скривила губы хасеки. – Видит Аллах, я предвидела всё это задолго до того, как умер твой отец, султан Ахмед. Поэтому и уговорила его не казнить своего брата, Мустафу, надеясь, что потом пощадят и моих детей. И с шехзаде Османом старалась наладить добрые отношения. Это поможет выжить твоим братьям, Мехмед. Но не тебе. Как только Осман станет султаном, ты обречён, – Кёсем-султан оглянулась на топчущуюся неподалёку свиту и понизив голос до шёпота, добавила: – Мне о том предсказание было.

Шехзаде отшатнулся, вытаращив глаза на мать. То, что случится в будущем, ведомо лишь Аллаху и любая попытка предсказать его считалась великим грехом, а сами предсказатели приравнивались к мульхидам (еретикам) и предавались лютой казни. А тут сама хасеки о каком-то предсказании толкует. Услышит кто, донесёт, шёлковой верёвки не миновать!

– Какое предсказание, султаним⁈ О чём ты⁈

– А ты выслушай сначала, не перебивай, – Кёсем ласково прикоснулась пальцами к губам сына. – Помнишь, прошлым летом, когда твой отец, султан Ахмед был ещё здоров и ничто не предвещало его скорую смерть, ко мне на приём напросился визирь московов, Иван Грамотин, присланный во главе посольства московским падишахом Фёдором.

– Помню, – кивнул Мехмед. – Этот визирь мне саблю подарил, а потом его повелитель в зиндан бросить повелел.

– На подарки этот неверный не скупился, – согласилась с сыном хасеки. – Так вот, во время беседы он заявил, что правитель московов обладает даром предвидения и прислал одно из предсказаний мне.

– Это ложь! Будущее ведомо лишь Аллаху!

– Я ему тоже так ответила, – усмехнулась Кёсем-султан. – И что у нас за такое головы рубят.

– А он что? Повинился, раз его лишь в темницу заключили?

– А он сказал, что первого из предсказаний недолго ждать осталось. Уже скоро султан Ахмед умрёт и вместо него повелителем станет его брат, Мустафа. И попросил лишь до начала зимы не лишать его жизни. Сбудется предсказание русского падишаха, он мне ещё о будущем поведает, нет, в моей воле его самой лютой казни предать.

– И ты не велела придушить этого неверного за такое предсказание⁈ – возмутился Мехмед. – Он посмел пророчествовать смерть отца!

– Повелитель умер в конце ноября, как и было предсказано…

Некоторое время мать с сыном молча гуляли по саду. Затем вышли к небольшой беседке густо оплетённой со всех сторон ветками жасмина. Кёсем-султан, зябко кутаясь в феранже (длинный плащ с капюшоном), присела на лавочку. Мехмед встал рядом, продолжая обдумывать слова матери. Слухи о даре провидца, которым будто бы был наделён царь северных варваров доходили до Истамбула и раньше. Но кто в такое поверит? Не верил и Мехмед. Но отец… Шехзаде отлично помнил, что повелитель занедужил осенью и что летом его скорую смерть ничто не предвещало. Или московы как-то сумели отравить повелителя, потому и знали о его смерти заранее⁈

Шехзаде, потрясённо вскрикнув, оглянулся на мать.

– Я тоже об этом подумала, сын мой, – усмехнулась хасеки, – но наследовать твоему отцу должен был Осман, а не Мустафа. Откуда московский падишах мог знать, что улемы встанут на сторону полубезумного брата султана? И теперь сбывается другое предсказание царя Фёдора о том, что Мустафа будет править до февраля.

– Что ещё предсказал повелитель неверных, султаним? – со вздохом спросил мальчик.

– Осман будет править до 1622 года. Потом его свергнут и на престол возведут одного из моих сыновей. Но это будешь не ты, Мехмед. В январе 1621 году Осман лично возглавит поход против польского короля и перед отъездом прикажет тебя казнить.

В этот раз молчание протянулось гораздо дольше. Шехзаде был слишком потрясён известием, что ему осталось жить меньше трёх лет. Кёсем-султан ждала, давая старшему сыну возможность прийти в себя после услышанного.

– Я не хочу умирать, матушка, – выдавил, наконец, из себя шехзаде.

– Всё в руках Аллаха, Мехмед, – со вздохом ответила хакеси. – Но он более благосклонен к тем, кто действует сам, не надеясь лишь на его милость. Тебе нужно бежать. И тянуть с этим нельзя. Это сейчас при полоумном Мустафе за тобой следят не так строго и можно попробовать выбраться за пределы дворца. Стоит только Осману стать султаном и вырваться из Кафесе станет невозможно.

– Но куда бежать, султаним⁈

– Русский падишах готов взять тебе убежище у себя на Севере… В тот день, когда умирал твой отец, я повелела выпустить Грамотина из зиндана и выдала ему тезкере (дорожный пропуск) на свободный проезд до Азова. Он обещал вернуться на одном из новых фрегатов, построенных по указу их падишаха и через четыре дня будет ждать тебя в карье (деревня) Доганджилы, что лежит на берегу Чёрного моря.

– Но как я выберусь из дворца? – Мехмед в этот момент больше всего напоминал обыкновенного, сильно напуганного ребёнка, беспомощно моргающего глазами. – Как доберусь до этой деревни? Я даже дороги туда не знаю!

– Тебя проводит твой эшинте (муж сестры) Окюз Мехмед-паша. Хотя султан Ахмед и сместил его с должности великого визиря, отправив бейлербеем в Айдын, он остался верен нам и готов помочь. Послезавтра во главе твоей охраны будет Еничери-ага. Он выведет тебя из дворца и последует вместе с тобой в Москву. А Мехмед-паша со своими людьми будет ждать у стен Топкапы и проводит до моря. Он знает дорогу. За это потом, когда ты сам станешь султаном, ты вновь возведёшь его в великие визири. Я обещала ему это.

– Я тоже готов ему это обещать.

– Но прежде пообещай кое-что мне, шехзаде.

– Что, султаним?

– Когда ты станешь султаном, если на то будет воля Аллаха, ты не тронешь своих братьев. А я в свою очередь прослежу, чтобы никто из них не пошёл против тебя.

Глава 1

10 июня 1619 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

– Ух, хорошо! – отдуваясь, я вылез из реки на берег, зайдя в шатёр, стянул с себя намокшие порты (негоже царю лишний раз голым задом сверкать. Тут и так, купание царя-батюшки в реке – событие из ряда вон выходящее), натянул сухие. – После целого дня на коне, самое то.

– Лучше бы у местного боярина на ночлег остановились, – не согласился со мной Лызлов, тряхнув мокрыми волосами. – Послали бы вперёд гонца, он бы и с мыльней для тебя, государь, расстарался и спали бы на пуховых перинах. Да не одни.

– Да ну их, бояр этих, – бросив взгляд на клонящееся к закату солнце, я решил, одев срачицу (нательная рубаха), ей и ограничиться. Скоро на ночлег устраиваться, а в шатёр кроме ближников, что вместе со мной в реке купались, рынды никого уже не пустят. Эти трое уже привыкли, а более и не перед кем фасон держать. Отучил я за эти годы своё окружение от зрелища ряженого в сотню одёжек царя. Лишь по праздникам и в особо торжественных случаях при полном параде на люди выхожу. – Будет вокруг меня, что твой петух, скакать. Отдохнуть толком не даст. И сказано же было; походным чином до Касимова скачем. По дворянским подворьям не ночуем, о том, что сам царь с вами едет, никому не сказываем.

– А то людишки сами не поймут, кого целая тысяча государевых стремянных сопровождает, – хмыкнул Никифор, разливая по кружкам квас. – Наверняка, уже по всей округе весть разнеслась.

– Весть, может, и разнеслась, а только, зная, что государь вот так, без огласки, куда-то поехать возжелал, никто из бояр и воевод навстречу выехать не решится.

– Правда твоя, Иван, – кивнул я дьяку Грамотину, третьему ближнику, которого я взял с собой в это путешествие. Остальные воины расположились чуть в стороне, охватив царский шатёр огромным полукругом костров. – С этими пирами да застольями дорога вдвое затянулась бы. Словно болото; увязнешь, так просто не вырвешься.

– А ты бы Матвея Поликарпыча на них натравил, Фёдор Борисович, – недобро скривил губы дьяк. – Никто бы и докучать не посмел. Как огня страшатся.

Я выпил квасу, пряча улыбку. Не любят Грамотин с Лызловым друг друга. Сильно не любят. С тех самых пор, как я Ивана во главе заморского приказа поставил, друг за другом следят да наушничают. Чего я, собственно говоря, и добивался. Слишком важную роль играли в выстроенной мной системе управления тайный и заморский приказ, чтобы можно было их руководителей без присмотра оставить. Лызлов продолжал осуществлять полицейские функции внутри страны, выявляя недовольных моим правлением и проводимыми реформами и пресекая уже в зародыше возможные заговоры, Грамотин, формально контролируя иностранную торговлю, сосредоточил в своих руках разведку и проведение диверсий за рубежом. Оба достаточно влиятельны, оба располагают большими административными и людскими ресурсами, оба слишком умны и изворотливы, чтобы при желании ввязаться в серьёзную игру. И оба не входят, как, например, Никифор, в число людей, которым бы я полностью доверял. Лызлову его интриги во время заговора восьмилетней давности, если и простил, то не забыл, а с Грамотиным, вообще, отдельная песня.

Последний ещё тот «сукин сын» последовательно изменивший сначала моему батюшке, затем ЛжеДмитрию I, Шуйскому, ЛжеДмитрию II, Сигизмунду. Изворотливый, беспринципный, способный на любую подлость ради собственной выгоды, но вместе с тем ловкий, можно сказать, талантливый интриган, умеющий расположить к себе людей, тонко чувствующий кого из них на какой крючок можно подцепить, чтобы затем манипулировать. В общем, человек будто рождённый для руководства шпионской сетью за рубежом. При условии, конечно, что его получится контролировать. Когда Грамотин, сменив хозяина, переметнулся уже ко мне, приближать я его не спешил. Более того, зная о любви к интригам ушлого дьяка, обратил на него внимания Лызлова, велев Матвею не слишком усердствовать. И лишь в начале прошлого года, изведя всех своих конкурентов и окончательно утвердившись на престоле, решил испытать, поручив смертельную, практически невыполнимую миссию. Выкрутится, значит, и впрямь, очень ценный кадр, этакого, хоть и с приглядом, но нужно к делу приставить, а сгинет – не велика потеря. Одним прохиндеем и предателем меньше будет.

Грамотин же не только выжил, умудрившись каким-то образом убедить Кёсем-султан повременить с его казнью за предсказание близкой кончины султана, но и вырвавшись из турецкого зиндана, сумел выполнить поручение, устроив побег в Русское царство шехзаде Мехмеду.

– Страшатся, – не стал отрицать Матвей, начав нарезать крупными ломтями сало. Ни каких-либо изысканных яств, ни царскую обслугу, что существенно замедлило бы движение отряда, я с собой не взял. – А всё потому, что я любому, кто к царю-батюшке не мыслит, аки пёс в глотку вцепиться готов. И ворам и лиходеям спуску не даю. Не то, что ты, Иван Тарасьевич. Слух дошёл, что твои людишки шведского послуха в Ивангороде поймали, – усмехнулся он. – А выпытать ничего не могут.

– Да что там выпытывать, – хмыкнул Никифор, вслед за мной приложившись к кружке с квасом. – И так понятно, что к кораблям, что в устье Нарвы стоят да к корабельными верфям интерес имеет. Всё как Фёдор Борисович в прошлом году и предсказал. Готовится свейский король к войне.

– Так он же с ляхами ратиться собрался, а не с нами – удивился Лызлов. – Ты же сам о том толковал, Фёдор Борисович – повернулся он ко мне.

– Так и есть, – подтвердил я. – Но Густав Адольф знает, что мы с польским королём дружны. А тут ещё целая эскадра из Архангельска в Балтику приплыла. Вот он и встревожился да людишек своих разведать послал.

Я невольно нахмурился, всё ещё сомневаясь; не поторопился ли? До намеченной мною войны оставалось ещё три года. Не заставит ли неожиданное появление в Балтийском море русского флота насторожится Швецию и, забыв о своих разногласиях с Речью Посполитой, сменить приоритеты? С другой стороны мне и так с трудом удалось договориться с Датским королём Кристианом IV о беспрепятственном проходе кораблей через Датские проливы. В будущем я такого разрешения мог просто не получить.

Именно 1622 год для начала войны за Прибалтику и Финляндию я выбрал не случайно.

Во-первых, десять относительно спокойных лет давали мне возможность завершить военную реформу: создать боеспособную, хорошо обученную армию, оснастить её самым современным вооружением и экипировкой, внедрить несколько неизвестных для этого времени новинок. Победа Густава на выборах польского короля позволила возобновить закупки через территорию Речи Посполитой (прежде всего лошадей для конницы), стабильный приток серебра и пушнины из Сибири дал средства для закупки всего необходимого, заработавшие на Урале заводы постепенно увеличивали объёмы добычи и переработки руды, всё увереннее обеспечивая сырьём оружейные заводы.

Кроме того, для пополнения полков нового строя, я в 1614 году ввёл рекрутскую систему (один рекрут с двадцати домов), опередив тем самым на шесть лет основателя этой системы Густава Адольфа. Примерно в это же время в армию стали поступать и первые выпускники военных училищ, заполняя вакансии младшего офицерского состава. Регулярно проводились военные манёвры, тактические учения, налаживалось взаимодействие пехоты с конницей, возросла роль артиллерии.

А во-вторых, этот год был наиболее благоприятным чисто по политическим причинам. В таких делах спешить и затевать большую войну без должной дипломатической подготовки не стоит. Вон Иван Грозный сунулся, решив взять своё нахрапом, и что в итоге? Союзниками не озаботился, реакцию со стороны других прибалтийских стран не учёл. И как результат, очень успешно начав войну, вскоре оказался один против Швеции и объединившихся в одно государство Польши с Литвой. Не думаю, что очередное появление русских в Прибалтике будет встречено балтийскими странами более благожелательно. И надеяться на дружеские отношения с польским королём тут не приходится. Может, на первом этапе Густав и поддержит войну против Швеции, рассчитывая отнять у Густава Адольфа шведскую корону, но большой помощи при этом оказать не сможет (польский сейм просто не одобрит выделение средств своему королю на эту авантюру), зато в случае успеха неминуемо потребует свою долю на завоёванных русской кровью территориях. А там и Датское королевство подтянется, германские княжества, Англия с Голландией интерес проявят. Зачем мне это?

Между тем, в 1622 году Тридцатилетняя война из Богемского королевства окончательно переместится на земли германских княжеств, надолго втянув в кровопролитные сражения не только имперских герцогов и графов, но и Англию с Голландией. Да и датскому королевству, у южных границ которого будет твориться всё это безобразие, и которое через пару лет само влезет в эту мясорубку, надолго не до Восточной Прибалтики станет. Что касается Речи Посполитой, то она как раз в это время будет вести тяжёлую войну со Швецией и я, наконец-то, откликнувшись на просьбы Густава о помощи, вступлю в войну на «законных» основаниях. Нужно лишь дождаться, чтобы Густав Адольф, захватив Ригу и высадившись под Митавой, увяз в сражениях с войском польного литовского гетмана Христофора Радзивилла и можно начинать завоевание Эстляндии.

– Шустёр больно, свейский король, – прищурил глаза Грамотин. – Пушки льёт, корабли строит. Рекрутский набор в войско опять же в своём государстве ввести хочет. Шибко опасен сей правитель. Вдруг вместо ляхов на нас кинется? Может всё же дозволишь, Фёдор Борисович? – со значением посмотрел он на меня. – У меня и сноровистые людишки в Стокгольме есть. Только твоего повеления ждут.

Я нахмурился, на секунду прекратив жевать. Слишком велик был соблазн одним ударом существенно ослабить своего главного соперника на Балтике. Не станет Густава Адольфа, кто продолжит военные реформы в Швеции? У него даже детей нет. Густава шведы точно не примут, а, значит, на престол взойдут его Катарина вместе со своим мужем бывшим польским королевичем Владиславом. Но и им там не сильно рады будут. Оба католики, Владислав сын нелюбимого в Швеции Сигизмунда. Там и до смуты недалеко, и о реформах забудут. Вот только не лежит у меня душа к подлому убийству исподтишка. Сам в своё время, когда иезуиты на меня охоту устроили, натерпелся. Да и нет у меня уверенности, что, дознавшись, кем посланы убийцы, новый шведский король вместо Польши, на Русь не набросится. Кое-какие реформы Густав-Адольф провести успел и принимать на себя первый удар шведского тарана, совсем не хочется. Пусть со шведами Радзивилл сначала пободается.

– Нет, – отверг я предложение дьяка. – У нас ещё три года на то, чтобы реформы завершить есть. Вот и не будем раньше времени лодку раскачивать. А, пока, лучше посмотрим, как польский король с султаном в Придунайских княжествах сцепится, поможем Густаву немного. С турецким царевичем опять же нужно завтра в Касимове об этом переговорить.

* * *

– Катька! Вот ты где. Собирайся. Завтра утром мы уезжаем.

– Куда уезжаем? – королева заёрзала в кресле, продолжая баюкать на руках двухлетнего Колю, кинула встревоженный взгляд на подошедшего вместе с мужем полковника Домарацкого. – Мы же только две недели, как из Львова приехали.

Никуда уезжать из королевского замка Марии Шуйской совсем не хотелось. Впрочем, давно уже не Шуйской и даже не Марии. Выйдя семь лет назад замуж за Густава, она не только породнилась с правящей в Швеции королевской фамилией Ваза, но и вернула данное ей с рождения имя, вновь став Екатериной. (Сменить имя на Марию её заставили перед свадьбой с Василием Шуйским, так как имя Екатерина считалось не царским).

Так вот. Желания куда-то уезжать у Екатерины не было от слова «совсем». Наездилась за эти годы вдосталь. Густав, став польским королём, живости характера не утратил, с удовольствием мотаясь по стране. Извечные слякоть и грязь на дорогах, утомительные ночёвки в очередном фольварке (поместье) или застенке (хутор), лишь изредка сменявшиеся замками какого-нибудь магната, бесконечные гулянки и вопли пьяной шляхты. Муж словно не замечал неудобств кочевой жизни, купаясь в восхищении полунищего сброда, именующего себя панами и польщённого честью принимать у себя короля.

Ну, и ладно. Она уже давно примирилась с постоянными гулянками и изменами мужа. Таков уж он есть и этого не изменить. Всё же к ней с Ванечкой муж был по-своему добр и обижать ни себе, ни другим не позволял. Плохо то, что Густав во все свои поездки и их вслед за собой таскал; хвастался перед всеми, что на царице женился, а пасынок законные права на московский престол имеет.

Екатерина горестно вздохнула. Нет, теперь не имеет. Пусть и не по своей воле, но предавшего православие царевича, на Руси никто не признает. Тут даже обратный переход к вере отцов не поможет. Московский государь перед Господом непогрешим должен быть. Потому и отпустил их Годунов, не побоялся. Знал, что обратной дороги не будет.

– В Прагу, – король сел рядом с Катей, дыхнув застарелым перегаром. – Нас там с нетерпением ждут, любовь моя!

– В Прагу⁈

В программу воспитания боярский дочерей изучение географии ни коим образом не входило. Незачем девкам пустыми знаниями голову забивать! Их дело за хозяйством следить да мужу детей рожать. Но несколько прожитых лет на польском престоле несколько расширили познания бывшей царицы в политической географии. По крайней мере, столицей какого королевства является Прага и в чьи владения это королевство входит, она знала.

– С Фердинандом там встретиться договорился? – с робкой надеждой спросила она. Густав, не оставляя замыслов вернуть себе валашский трон, почти каждый год организовывал на Дунайские княжества военные походы, постоянно ища для этого союзников. Вот и к Фердинанду, в прошлом году надевшему на себя сразу две короны: Венгрии и Богемии, он в прошлом уже пару раз самолично заезжал, впрочем не найдя с эрцгерцогом взаимопонимания. – Или с эмиссаром самого императора?

– С каким Фердинандом? – задорно хохотнул муж, переглянувшись с Домарацким. – Чехи его прогнали давно. Не хотят этого надутого индюка своим королём видеть. Мало того, их полководцы Мансфельд и граф Турн уже на Вену идут.

– Я бы, ваше величество, на месте Фердинанда сидел в своей Штирии и не высовывался, – изобразил улыбку фаворит короля. Уже семь лет, с того момента как сейм избрал Густава королём, пан Мацей Домарацкий, получив он шведа патент на набор полка, стал его неизменным спутником, участвуя во всех интригах и авантюрах. – А то как бы и с венгерского королевства вместе с герцогством не сковырнули!

– А нам что с того? – пролепетала Екатерина, уже зная ответ. – Какое нам дело до герцога Фердинанда и его изгнания из Богемии?

– Так чехи мне богемскую корону предлагают, – оскалился в жизнерадостной улыбке Густав. – Только тут поспешить нужно, любовь моя. Часть протестантского дворянства на престол пфальцского курфюрста позвать хотят. Успеем первые, моя корона. Мне это твёрдо пообещали. А там и до императорского престола недалеко.

– Императорского⁈ Каким образом?

Королева оглянулась на подошедшего с королевичем Иваном Фрола.

Московит, приставленный дядькой к Ванечке ещё в Москве самим царём Фёдором, так и остался при сыне, заботливо опекая его все эти годы. Вот и сейчас московский дворянин вернулся вместе с принцем с прогулки и, заметив появление короля, подошёл его поприветствовать.

– Простите, ваше величество, – опомнившись, поклонился Фрол.

– Ваше величество, – вслед за наставником, повторил приветствие королевич.

– Сразу видно, что ты ничего не понимаешь в политике, Фрол, – скривил губы в снисходительной улыбке Густав. – Хотя что взять с вар… – польский король запнулся, по-видимому, вспомнив, чей негласный посланник перед ним стоит. – Впрочем, – оглянулся он на сына. – Вот и посмотрим, чему тебя обучили твои наставники, Юхан, – почти сразу после того, как швед покинул русское царство, он «позабыл» и русский язык, переиначив даже имя пасынка на шведский лад. – Уверен, что и её величеству будет интересно узнать то, каким образом выбирается император.

– Всё очень просто, ваше величество, – выпятил грудь принц, явно гордясь возможностью блеснуть своими знаниями. – Согласно Золотой булле Карла IV нового императора избирает коллегия из семи имперских князей-курфюрстов: трёх духовных – архиепископов Майнца, Кёльна и Трира и четырёх светских – короля Богемии, рейнского пфальцграфа, саксонского герцога и брандербургского маркграфа.

– И каждый из них имеет право выдвинуть своего кандидата на императорский престол, – со значением добавил Домарацкий.

– Верно, пан Мацей, – кивнул полковнику король. – И при этом, нужно добавить, что любой из курфюрстов может выставить на выборах и свою кандидатуру. Вот и я, став королём Богемии, также получу титул курфюрста, и следовательно, – с апломбом резюмировал он, – смогу не только участвовать в выборах императора, но и выставить свою кандидатуру. Ты станешь императрицей, любовь моя!

Екатерина застыла, ошеломлённая широтой притязаний своего мужа. Воистину тот не видел перед собой преград и, я явно войдя во вкус, решил напялить на себя половину корон мира. Он уже сейчас, являясь польским королём и великим князем литовский, именовал себя ещё и королём Швеции, валашским господарем и великим князем Кефе. В будущем, по известному королеве тайному договору с царём Фёдором, Густав должен был стать ещё и курляндским герцогом и регентом при Ванечке, которому была уготована корона задвинского герцога, в Ливонии. И вот теперь неугомонный муженёк вознамерился напялить на себя корону богемского короля, стать имперским курфюрстом, а затем и вовсе взойти на императорский трон.

Женщина застыла в замешательстве, не зная как отговорить мужа от очередной авантюры. Даже ей было понятно, что Густав замахнулся на слишком многое, что его новая авантюра разрушит планы, которые она лелеяла столько лет, уничтожит её мечту о короне для старшего сына.

Вот только как переубедить? Густав, если что задумает, не свернёшь. Вон, от того же Валашского княжества никак отказаться не может. Каждый год вместе со своим другом, князем Вишневецкий туда походы устраивают. Один раз даже Тыгровиште у турок отбить смогли. Ненадолго, правда. И потом Густав оттуда опять еле ноги унёс, едва не попав в плен, но притязаний на валашский престол всё равно не оставил.

Екатерина вздохнула. Лучше бы он и в этом году с турками за своё княжество грызся, чем в империю лез. Богемское королевство с императорским титулом – это тебе не задрипанное княжество где-то на краю земли. За такой кусок Густаву быстро голову открутят.

– Но дети, – она попыталась зайти с другой стороны. – Коленька слишком мал и слаб. Он может не выдержать дороги.

– Ерунда, – небрежно отмахнулся от робкого возражения королевы Густав. – Вспомни, как ты с Юханом, едва его родив, по лесам скакала. И ничего, – король небрежно провёл ладонью по курчавой голове пасынка. – Смотри какой здоровый вымахал. Кстати, тебе, сын мой, придётся поехать в другую сторону. Я издал универсал о назначении тебя губернатором Задвинского герцогства. Поживёшь пока в Риге (там находилась резиденция губернатора), а через три года, глядишь. и титулом обзаведёшься.

Екатерина задрожала, затравленно оглянувшись в сторону старшего сына.

– Оно, конечно, как тебе угодно, ваше величество, а только зря ты в это ввязываешься, – неожиданно пришёл ей на помощь Фрол. – Богемский престол тебе так просто никто не отдаст. Ты тут и католическую лигу, что Фердинанда поддерживает и евангелическую унию, что руку Фридриха Пфальцского держит, против себя настроишь. Сейчас они друг с другом воевать собираются, а тут ты промеж них встанешь, а тут разом на тебя навалятся. А об императорском троне и речи нет!

– А брат мой, царь Фёдор, разве мне не поможет?

– Фёдор Борисович тебе помощь в возврате шведского трона обещал. В том и его интерес есть, сам ведаешь. А какая корысть у него в чешских землях? Они от русского государства далече.

Было заметно, что ответ королю не понравился. В его грёзах русский царь должен был по зову куда угодно к нему на помощь стремиться. Друзья же! Вон, помнится, сам Густав, когда у Фёдора заруба с турецким султаном началась, всю Валахию поднял и на помощь своему царственному собрату бросился. Оттого и турок с татарами одолели! А тут…