Текст книги "Реконкиста (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 19

10 октября 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

– Густав, – я замер на пороге, не узнавая в этом измождённом человеке былого повесу и кутилу.

Он был всегда жизнерадостен и бодр, постоянно фонтанируя идеями, каждая из которых была безумнее другой. Он пил так, что за ним не поспевали даже поляки. Он любил женщин с той ненасытной страстью, которая не знает усталости. Он любил жить…

Теперь от былого осталась только тень.

Передо мной в кресле у камина сидел тридцатилетний старик. Его кожа была бледной, почти прозрачной, натянутой на острые скулы, словно пергамент на старых книгах. Глаза, когда-то дерзкие, с вечной безуминкой, теперь смотрели в никуда, мутные и пустые, как окна заброшенного дома, а жажда жизни, которая когда-то горела в нём ярким пламенем, теперь едва тлела, как уголёк в остывающем костре, готовый вот-вот погаснуть.

Он даже не поднял головы, когда я вошёл. Его руки, когда-то сильные, умеющие держать шпагу и бокал, теперь лежали на коленях, поверх шерстяного пледа, как беспомощные птицы.

Я стоял на пороге, и мне казалось, что я смотрю на призрака человека, которого когда-то знал.

– Они что, тебя там пытали? – выдавил я через силу, не дождавшись ответа. Мысль, что курфюрст мог отдать раненого шведа в руки палача, неожиданно отозвалась мучительной болью в душе, всколыхнув в ней что-то тёмное. – Неужели, Фридрих Пфальцский забыл, что ты король?

– Нет, брат мой, – Густав медленно поднял голову. – Я ведь ещё могу называть тебя братом, царь Фёдор? – в голове шведа проскользнула крупица иронии. – Я же, пока ещё, король. Ко-ро-ль, – протянул он тягуче, словно пробуя на вкус это слово. – К величию привыкаешь. Но император довольно доходчиво объяснил, что удержать польскую корону на голове я больше не смогу.

– Фердинанд приезжал в Прагу?

– Он беседовал с Густавом перед его отъездом, – ответила вместо мужа Елизавета.

Я тряхнул головой, сбрасывая с себя наваждение, и мир раздвинул свои рамки, перестав вмещать в себя лишь нас с польским королём, позволив наконец оглядеться.

Кабинет вольмарского старосты не отличался богатством обстановки.

Свет сюда проникал скупо, через узкие стрельчатые окна с мутными, в свинцовых переплётах, стёклами. На стенах, скрытых за дубовыми панелями, висели старые гобелены с выцветшими сценами охоты и битв, и их краски, когда-то яркие, слились теперь в единую, серо-зелёную гамму.

Вдоль стен тянулись книжные шкафы – массивные, под потолок, с рядами фолиантов, чьи корешки, потёртые от времени, хранили в себе тайны прошлых веков. Запах сухой кожи, старой бумаги и воска витал в воздухе, смешиваясь с ароматом травяного отвара, что остывал в глиняной чашке на отдельном столике у камина.

Посреди комнаты стоял стол – огромный, из чёрного дуба, с тёмной, глубоко полированной поверхностью, в которой отражались свечи, горевшие в медных подсвечниках.

У камина, где догорали поленья, тихо шипя и выбрасывая последние снопы искр, стояли два кресла – тяжёлые, с высокими спинками, оббитые выцветшим зелёным бархатом, который когда-то был изумрудным, а теперь походил на мох, разросшийся на старых камнях.

В одном из них сидел Густав, в другом королева, а чуть правее в своём неизменном камзоле из синего бархата у окна стоял барон Станислав фон Траутмансдорф. Австрийский посланник с явным интересом наблюдал за нашей встречей, наверняка делая для себя какие-то выводы.

– Его императорское высочество, – высокопарно заявил он, заметив сой взгляд, – твёрдо обещал свою поддержку королевичу Карлу в случае добровольного отречения его величества от короны.

Знаем мы цену этой поддержки. Высоковата она. Хотя, Густав, вполне возможно, при личной встрече мог императору что-то пообещать. Ну, и ладно. Я по чужим кредитам платить не собираюсь. Я вообще в должниках ходить не люблю.

– Его величество, царь Фёдор Борисович, своей стороны тоже готов оказать такую поддержку, – вылез из-за моей спины Грамотин.

Я мысленно хмыкнул, косясь в сторону барона. Вон как сразу посмурнел. А всё по тому, что хитрый дьяк этот фразой сразу меня на одну доску с Фердинандом поставил, убрав из ранга просителей. В самом деле, почему я должен хоть чем-то за императорскую поддержку платить? Мне королевич Карл не сын, ни брат, и даже не племянник. Наоборот, моя поддержка его притязаний на трон, ничуть не меньше стоит.

– И моя поддержка стоит гораздо больше, – не терпящем возражения голосом заявил я, – так как зиждется на силе войска, что находится здесь у меня под рукой.

– Вне всякого сомнения, ваше величество, – неожиданно с готовностью согласился фон Траутмансдорф. – Я слышал, вы, наконец-то, взяли Ревель, ваше величество? Большая победа, учитывая, как сильно укреплён этот город. Победа, которая прогремит на всю Европу, – чуть склонил он голову, отдавая должное, – и уязвит вашего противника, шведского короля. Можно не сомневаться, что он попытается ответить чем-то подобным. Вам же уже известно, что Густав Адольф, отступив от Гданьска, стоит под Ригой?

Не хуже твоего известно. Хотя, конечно, это был риторический вопрос со скрытым в нём подтекстом. Мол, когда совсем недалеко от тебя стоит с сильным войском твой враг, заперев в осаждённом городе одного из твоих генералов, не стоит сильно заносится и нужно быть посговорчивее.

А враг действительно силён, если учесть, что под Ригой стоит не только пришедшая из-под Гданьска армия, но и войско курляндского герцога Фридриха Кеплера, а также полки Якоба Делагарди, сумевшего пробиться туда из Пернова. Подопригора ещё не сдаётся, вновь заперевшись в Рижском замке, но долго, учитывая противодействие ещё и со стороны в очередной раз восставших горожан, не продержится.

А у меня полки Пудовки и Аладьина ещё на марше через всю Ливонию топают. С одной конницей с Густавом Адольфом много не навоюешь. В этом плане у шведов опыт большой. Они два последних десятилетия только тем и занимались, что напору тяжёлой польской конницы противостоять учились.

– Конечно, известно. Как и известно и то, что шведский король собрал почти все свои силы в единый кулак. Что не может не радовать, – стёр я последними словами самодовольную ухмылку с лица барона. – Наконец-то у меня появилась возможность разделаться со шведами одним ударом. Теперь не придётся их по всех Ливонии из замков выковыривать.

– Всё решится в одном сражении, – меланхолично заметил Густав, поправляя плед. – А что потом станет с моим кузеном? – в его глазах промелькнул отблеск былого огня. – Я слышал, что на Балтике теперь господствует твоя эскадра, Фёдор. Он же не сможет вернуться в Швецию.

– Что будет, если Густав Адольф попадёт в плен? – правильно уловила невысказанный вопрос мужа Екатерина. Вот только ответ она желала услышать немного другой. – Ведь ты же его не отпустишь, Фёдор Борисович?

Ни за какие коврижки не отпущу. На мой взгляд, именно Густав Адольф заложил основы будущего могущества Швеции. Следующие правители лишь воспользовались плодами проведённых реформ, а Карл XII тупо похерил свершения великого предшественника. В этой истории, шведский король затеянные им преобразования до логического конца довести ещё не успел. Вот и прекрасно. Не будем ему в этом помогать.

Другой вопрос, что эту решающую битву ещё выиграть нужно, а после победы короля суметь не упустить.

– Что о пустом говорить? – влез в разговор Грамотин, уводя его в сторону от щекотливой темы. – Битва ещё не выиграна, швед силён. А нам покуда о насущных делах думать нужно. Ты уж прости меня, ваше величество, – отвесил дьяк Густаву поклон. – Но раз с отречением дело решённое, то тянуть с ним не след. Чем раньше мы о правах королевича Карла на польский престол объявим, тем больше надежды, что всё по задуманному сладится.

– Так я готов, – Густав посмотрел на меня глазами побитой собаки. – Я подпишу, – он заёрзал в кресле, крепко сжав кулаками многострадальный плед. – Как только указ об отречении напишете, сразу и подпишу.

– Вот и ладно, – дьяк жестом фокусника выложил на стол лист бумаги с уже написанным текстом, бухнул о столешницу чернильницей, рядом положил перо. – Там всё как положено написано, ваше величество, – заверил он оторопевшего шведа. – Прочти, сделай милость.

Шустёр, Иван Терентьевич. Шустёр. На ходу подмётки рвёт. И что характерно, даже мне о том, что документ загодя приготовил, не сообщил. Вроде и поощрить за радение нужно, но и по шее надавать очень хочется.

– Хотелось бы взглянуть, – Фон Траутмансдорф, подойдя к столу, заглянул через плечо короля, вчитываясь в текст, кивнул сам себе, по-видимому удовлетворённый содержанием и, соперничая с Грамотиным в ловкости, положил перед Густавом ещё один лист. – Как я уже сказал, мой государь готов поддержать притязания королевича Карла, но, раз Польша и Московия отказываются от военного союза со священной империей, мы возвращаемся к условиям, что обговаривались прежде, – посланник императора выразительно посмотрел на дьяка.

– Отказ Польши от вассалитета над Прусским герцогством в пользу Бранденбургского маркграфства, – прокомментировал содержание второго документа Грамотин и перевёл взгляд на Густава. – Его нужно подписать до отречения, ваше величество.

Ну, да. После отречения это будет филькина грамота. Хотя и теперь этот бумаг не дорого будет стоить, ведь польский король не имеет права распоряжаться польскими землями без одобрения сейма. Но кого это особо волнует? Когда право жиздется на силе, документы превращаются в формальность. Вот и теперь, император, опираясь на формальный указ короля, передаст прусское герцогство маркграфу Георгу Вильгельму, включив эту территорию в имперские земли, а взамен, вместо нейтралитета, которого в основном придерживался Бранденбург в прошлой истории, в этой маркграфство вступит в Тридцатилетнюю войну на стороне императора. Так что, учитывая, что и Швеция теперь вряд ли сможет выступить на стороне Протестантской унии, исход войны может стать совершенно другим. Тут, правда, Турцию, нависшую над имперскими границами с юга, со счетов сбрасывать не нужно.

Ну, что же: восточные воеводства мне, Задвинское герцогство – Ивану Шуйскому, Великое литовское княжество – Радзивиллу, Пруссию – маркграфу Георгу Вильгельму. Похоже, первый раздел Польши начался на полтора века раньше. Ну, тогда расставим все точки над И.

– Подпиши тогда и это, Густав. – подошёл я в свою очередь к столу. – Чего уж там.

– А это что? – растерянно завертел тот пером в руке.

– Указ о низложении твоего вассала, курляндского герцога, как изменника короны и возведении в герцоги твоего сына, Карла.

– Но это неслыханно! – отлепился от окна посланник императора. – У польского короля нет никакого права решать, кто будет править в Курляндии.

– Так же, как и самолично передавать кому-либо земли Пруссии, – парировал Грамотин.

– В любом случае, этот указ Густав подпишет, – бросилась в бой Екатерина, сообразив, что сейчас решается судьба личного удела для её младшего сына. – А ты, барон, можешь вернуться к императору с пустыми руками.

– Но поддержка императора….

– Мы сможем прекрасно обойтись без неё!

Я хмыкнул, мысленно поаплодировав королеве. И впрямь, так ли уж важно мнение императора? Помогать Карлу в борьбе за престол, Фердинанд всё равно не станет. Так, в лучшем случае своё устное «одобрямс» произнесёт и ручкой из Вены помавает. Типа, войска нет, но вы держитесь. У него же своя большая война намечается. И по той же причине, существенно навредить, если мы сейчас поссоримся, император так же не будет иметь возможности. Ведь единственный козырь, Густава с Карлом, он из своих рук уже упустил. Так чего теперь щёки тут надувать? Бери, что дают, и радуйся!

Фон Траутмансдорф был человеком неглупым и быстро сдулся, сняв своё возражение. Густав под пристальным взглядом жены подписал все три указа и откинулся в кресле, страдальчески кривя губы.

– Всё. И куда я теперь? – на шведа было жалко смотреть. – Без ног, без короны. Может Юхан здесь приютит?

– Со мной в Москву уедешь, – утешил я его. – Выделю тебе целый дворец, прислугу. Не хуже любого боярина жить будешь.

– Благодарствую, бр… – Густав запнулся на полуслове и тут же поправил с горькой улыбкой поправил сам себя. – Прощения просим, государь. Не привык ещё, что больше короны на голове нет.

– Так и не отвыкай, – решил я сделать последний подарок шведу. К власти я его больше и на километр не подпущу, но титул – пусть будет. – И дальше братом зови. Я Крым у турок отнял. Слышал уже, наверное, о том? А значит, и княжество твоё в Кефе под моей властью теперь. Так что поздравляю тебя, Густав Ваза с великокняжеской короной. Сегодня же и указ подпишу.

– Прими мои поздравления, ваша светлость, – криво улыбнувшись, поздравил шведа фон Траутмансдорф. Судя по всему, австрийский посланник не знал даже, где это самое Кефе находится. – Мне пора, ваше величество, – кивнул он уже мне. – Нужно отправить гонца его императорскому величеству с донесением о том, что здесь произошло, – двинулся он к двери.

Но не успел барон выйти, как его в дверях чуть было не сшиб, ворвавшийся в комнату Никифор.

– Государь!

– Ты что ошалел, Никифор⁈

– Там этот прискакал, – глава государевой охраны наморщил лоб, отчаянно пытаясь вспомнить чьё-то имя. – Полковник Домарацкий! Орёт, словно бешеный, что Радзивиллом к тебе послан и сюда рвётся.

– Которым из них? – задержавшись в дверях фон Траутмансдорф, теперь никуда не собирался уходить. – Уж не великий ли князь?

Ну, да. Радзивиллов в Литовской великом княжестве не так уж и мало. Откуда же барону знать, что пан Домарацкий, умудрившийся вовремя удрать из Праги, бросив там своего короля, по-моему «совету» перебрался на службу уже к Кшиштофу Радзивиллу, чтобы шпионить для меня уже там.

– Так впускай, чего ждёшь⁈ – проревел я, гадая, что такого могло случиться, чтобы гуляка-поляк, бросив всё, сломя голову примчался сюда из Вильно да ещё и в качестве посланца Кшиштофа Радзивилла. И это при том, что военный союз мы с великим князем ещё не заключили. Всё на стадии переговоров пока застопорилось.

– Ваши величества, – ворвавшись в комнату вслед за Никифором, поприветствовал резкими наклонами головы меня и Густава с Екатериной тучный полковник. – Прошу простить за бесцеремонность моего вторжения, – заявил он, тяжело дыша, – но я не могу медлить. Турки!

– Чего турки? – похолодел я, уже понимая, что произошло и вместе с тем отказываясь понимать.

– А я больше не величество, пан Мацей, – изобразив улыбку мертвеца, кивнул своему бывшему фавориту Густав. – Отрёкся. Но меня теперь можно величать ваша светлость.

– Чего турки? – повторил мой вопрос барон, возвращаясь в комнату. – Они вторглись в империю⁈

– Да какую империю⁈ – взорвался было гость, но тут же взяв себя в руки, через силу выдавил: – Турки на Польшу идут.

Полковник, тяжело дыша, прохромал к камину и потянулся к столику, одним движением опрокинув в себя содержимое чаши.

– Эка гадость! – вытер он серым от пыли рукавом губы. – Вина бы мне.

– Да погоди ты с вином, пан Мацей, – отмер я, бросаясь к поляку. – Какие турки⁈ Куда именно идут⁈ Много их⁈

– Точно не знаю, – тяжело вздохнул полковник, пытаясь отдышаться. – Из Варшавы от кор… – пан Мацей запнулся, бросив взгляд в сторону Густава. – От Владислава гонец к великому князю прискакал. Сказывает, что передовые отряды под Каменец-Подольским объявились, а следом целая тьма на север идёт. Владислав Кшиштофа на помощь зовёт и пишет, что к другому своему союзнику Густаву Адольфу гонца послал. Вот только великий князь на военном совете сказал, будто не верит, что шведский король отзовётся. Не за что, мол, ему своих воинов ради Польши класть.

– А мне, выходит, есть за что? – уже догадываясь зачем прислал ко мне полковника Радзивилл: Кшиштоф не только со мной военный союз против османов заключить хочет, но и в то же время дал понять, что о роли Домарацкого как моего соглядатая прекрасно осведомлён.

– Так турки через всю Польшу, как нож сквозь масло пройдут, – явно повторил слова Радзивилла пан Мацей. – Ни Владислав, ни Вишневецкий большой воинской силы под рукой не имеют, а Конецпольский с Сапегой в Полоцке заперты. Некому османам достойный отпор дать. А затем они уже здесь объявятся.

– С вашего позволения я пойду, – вновь начал раскланиваться Станислав фон Траутмансдорф. – Я должен немедленно отправить гонца к императору.

– А заключить с нами союз против турок его императорское величество не пожелает? – хитро прищурился Грамотин.

– Боюсь, что нет, – вернул ему улыбку барон. – Вы же сами только что от этого союза отказались.

Ну, да. Фон Траутмансдорф, конечно, сволочь ещё та, но тут не поспоришь. Когда нашествие турок грозило империи, мы к союзу с императором особо не рвались.

– Никифор, вели приготовить пану полковнику комнату и ужин, – приказал я, как только за австрийцем закрылась дверь. – И пару бутылок лучшего вина из личного погреба старосты, – добавил я в ответ на красноречивый взгляд Домарацкого. – Но прежде пан Мацей, ты подробно расскажешь мне о том, что велел передать Радзивилл и что творилось в Вильно перед твоим отъездом.

Глава 20

18 октября 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Мерзкая, слякотная погода стояла уже который день. Небо нависало над головой; серое, как старая овчина, вымокшая и тяжёлая от воды. Оно давило на землю всей своей промозглой тяжестью, и казалось, что само время замедлило бег, увязая в грязи и сырости. Дождь не лил, моросил: мелкий, противный. Ветер был сырым, холодным, он не завывал, а жалобно скулил, пробираясь сквозь складки в одежде.

Дороги раскисли. Тележная колея превратилась в месиво из грязи, конского навоза и опавшей листвы. Лужи стояли повсюду – мутные, с маслянистой плёнкой на поверхности. В такую погоду даже птицы молчали, попрятавшись кто куда, и только вороны, чёрные, нахохлившиеся, сидели на покосившихся крестах кладбищенской ограды, хрипло перекликаясь с ветром.

– Чёрт понёс нас в этакую погоду! Сидели бы себе в шатре да вино заморское распивали.

– Я вот патриарху Феодосию расскажу, когда в Москву вернёмся, как ты богохульствовал, Никифор, – хмыкнул я, прекрасно расслышав слова. – И попрошу владыку епитимью на тебя построже наложить. И за сквернословие твоё, и за то, что воле государевой перечить смеешь.

– Да разве я перечу, Фёдор Борисович? – под смех стремянных начал оправдываться Никифор. – Я же так просто, на погоду ворчу.

Я промолчал, довольный, что хоть немного смог взбодрить своих гвардейцев. Всё-таки от самого Вольмара в этакую слякоть который день тащимся. Это хлюпанье грязи под копытами, скрип мокрого дерева, набухшая от влаги одежда – от всего этого уже с души воротило.

Эх, если бы я не спешил на выручку к осаждённому в Рижском замке Якиму…

– Деревня впереди, царь-батюшка, – подъехал, разбрызгивая грязь во все стороны, вестовой. – Господин фельдмаршал, князь Пожарский, приказал передать, что войско возле неё на постой встанет. Вашему величеству избу местного старости для ночлега определили. Там, значит, и господа генералы разместятся.

Изба – это хорошо. В избе сразу от непогоды укрыться можно. Да и войску передохнуть нужно. Завтра к Риге подойдём, а там сразу сражение. Не думаю, что Густав Адольф с этим тянуть станет.

Дом стоял на краю деревни, чуть поодаль от остальных построек, окружённый старыми липами.

Стены были сложены из тёсаного камня, грубо обработанного, покрытого побелкой, которая местами облупилась, обнажая серое нутро. Крыша, высокая и крутая, была покрыта старой, почерневшей от дождей черепицей. Окна, узкие, с толстыми рамами, были затянуты бычьим пузырём, почти прозрачным, но пропускавшим только тусклый свет. Ставни, распахнутые настежь, тихо поскрипывали на ветру.

У входа, на земле, лежал большой валун, обтёсанный временем и дождями, – он служил порогом. Дверь была массивной, из дуба, окованной железными полосами, и на ней, вместо ручки, висело тяжёлое кольцо.

Я вошёл вслед за Никифором и блаженно зажмурился, подставляя лицо тёплому, пахнувшему сушёными травами и дымом воздуху. Хорошо! Сейчас с себя мокрый плащ стянуть, от грязи хоть немного очиститься да пожрать чего-нибудь. И можно считать, что жизнь удалась. А если бы ещё и в баньке попарится! Мечты, мечты.

– Князь где? – кроме Никифора, потянувшегося к моему плащу, внутри обнаружился Ефим, сидевший за большим, сбитым из толстых досок столом.

– Так сам ведаешь, государь, – зачерпнув из пузатого глиняного горшка тыквенной каши, ответил тот, – что Дмитрий Михайлович, пока не убедится, что войско на постой встало и дозоры не проверит, не успокоится. И все генералы, вслед за фельдмаршалом, грязь сапогами месят.

– Один ты, выходит, такой умный. В тепле сидишь.

Я сунулся к большой, белой печке, присев на корточки, вытянул руки в широкому, тянувшему теплом устью. Никифор, присел рядом с Кожиным и, взяв ложку, тоже потянулся к горшку. Вообще, я уже успел приучить своих ближников, что в походных условиях все почти равны и политесы особо соблюдать не нужно. Я всего лишь немного ровнее других.

– Напраслину ты на меня возводишь, Фёдор Борисович, – и бровью не повёл Ефим, продолжая набивать брюхо. – Мои рейтары давно уже на ночлег устроились. Мы первыми в эту деревню зашли, – пояснил он.

Я кивнул, нисколько не сомневаясь в сказанном и, заставив себя отлепится от печки, тоже присел на покрытую овчиной лавку.

– Хозяева где?

– В пристройке заночуют, – громко чавкая, сообщил генерал. – Да ты не сомневайся, царь-батюшка, – хмыкнул он. – Я старику серебряный рубль сунул, так он, даже выйдя за дверь, поди, кланяться не перестал. И на дворе не зима.

– Да уж лучше бы зима, – орудуя ложкой, не согласился с ним Никифор. – Насквозь отсырел, – пожаловался он.

Дверь тяжело скрипнула и в дом ввалился Грамотин. Дьяк привычным жестом смахнул капли влаги с лица, встряхнулся словно мокрый пёс, потянул с плеч подбитую мехом накидку.

– Плохие вести, государь, – заявил он с порога, – шведы Рижский замок беспрерывно штурмуют. Сказывают, уже на стенах бой идёт. Не сегодня, так завтра замок падёт.

Я замер, не донеся ложку с кашей до рта, тяжело вздохнул, осмысливая услышанное. Выходит, совсем у Подопригоры дела плохи. Из последних сил держится. Хотя, наверное, в этом и моя вина есть. Всё-таки с тысячью воинов, к тому же обученных конному бою, а не сражениям на стенах крепости, противостоять всей шведской армии, к тому же поддерживаемой горожанами, было довольно сложно. А всё дефицит полков и огромные расстояния, на которых ведутся боевые действия. Пехота, что пригодилась бы Якиму в Риге, только сейчас из Ревеля сюда подошла.

– Что о потерях известно? Подопригора жив?

– Того не ведаю, государь, – Грамотин протопал к столу, оставляя грязные разводы на выложенном на полу половике. – Гонца из головного дозора возле дома встретил. Тот сообщил только, что в самой крепости бой идёт.

Плохо. Похоже торопится Густав Адольф до подхода русского войска вопрос решить. Вот и бросил в бой все свои силы. Выстоит ли Подопригора до завтра? Не факт. И тогда, в случае поражения в грядущем сражении, шведский король сможет укрыться за стенами города, поставив меня перед перспективой долгой осады. И это в тот момент, когда с юга турецкая армия надвигается!

В тот вечер полковник Домарацкий больше ничего интересного добавить не смог. Знает, мол, только, что османы большим числом идут и Каменец-Подольский уже обложили, и всё. О численности турецкой армии, её составе и тем более планах на военную кампанию, оставалось только гадать. Потому и решил я выждать время, не суетясь и не поря горячку. Всё-таки от Риги до того же Каменец-Подольского с тысячу километров будет. И это по прямой, если целеустремлённо через леса и болота ломиться. Не думаю, что Кёсем-султан, начав эту войну, прямо-таки именно до меня добраться жаждет. Валиде-султан просто увидела возможность; начавшийся распад Речи Посполитой и решила принять участие в её разделе.

Вот и пусть воюют. На пути османских полчищ столько городов и крепостей; умаются брать. Тем более, что теперь, практически наверняка, осознав опасность, всколыхнётся вся шляхта, встав на защиту своей страны. Пускай они с басурманами и сражаются. Я им даже успехов в этом деле пожелаю. Глядишь, турки где-то на полпути к Балтийскому морю окончательно и застрянут.

Тут, правда, приходилось учитывать вероятность того, что какая-то часть турок могла двинутся в сторону Крыма. Но здесь я поделать ничего уже не смогу. Тут только на осеннее бездорожье, Перекоп с его стенами и полководческое мастерство воеводы Колтовского уповать приходится. Можно, конечно, Густава на подмогу послать. Очень уж новоиспечённый великий князь просился, но последствия этакого хода конём, я даже себе представить боюсь; как для себя, так и для турок.

В общем, на военный союз с Радзивиллом я согласился, подразумевая, что он и против шведов направлен будет, о готовности дать отпор турецкому султану во всеуслышанье объявил и, дождавшись подхода к Вольмару своей пехоты, двинулся, как и собирался до этого к Риге на выручку осаждённому гарнизону.

– Яким упёртый, – заявил Никифор, начав подниматься из-за стола. – Наверняка о том, что мы уже близко ведает, а значит, до последнего держаться будет. Я посты проверю, Фёдор Борисович.

– Проверь, – машинально ответил я, размышляя о предстоящем сражении. – А ты, Иван Тарасьевич, завтра ещё до сражения доподлинно выясни, что там с замком. Если не выстоит Яким, то может в плен попал. Мы тогда его на Банера сменяем. Зря, что ли, генерал-губернатора в Вольмар с собой тащили?

– Как скажешь, государь, – кивнул в ответ дьяк. – Значит, сражению быть?

– Быть, – нехотя признал я. – Ты, конечно, попробуй, завтра Густаву Адольфу хотя бы полугодичное перемирие предложить, ещё раз о солидарности христианских стран перед лицом османской угрозы напомни. Но думаю, что напрасно всё это.

* * *

Дождь, ливший всё утро, наконец утих. Он ушёл так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь мокрую, раскисшую землю. Грязь была густой, липкой, и она хлюпала под ногами ратников, засасывала копыта коней, заставляя проявлять усилия перед каждым шагом. Колеса телег и пушек оставляли в ней глубокие борозды, сочащиеся влагой.

Вдалеке, на берегу Двины, виднелась Рига. Город тонул в серой дымке, упираясь высокие острыми шпилями в хмурое небо.

Я поднёс к глазам подзорную трубу, всматриваясь в строящееся на поле перед городом войско. Под ритмичную барабанную дробь сотни одетых в лёгкие латы воинов с длинными пиками и мушкетами прямо на глазах превращались в грозную стену с стоящими в промежутках между полками пушками.

Затем я перенёс наблюдение севернее на стоящий рядом с городом замок. Где-то там за стенами горели пристройки: конюшни, склады, дома для прислуги. Клубы чёрного, густого дыма поднимались к небу, окрашивая его в тёмно-пепельный цвет. Но цитадель всё ещё держалась, приветствуя подошедшее русское войско развевающимся на Свинцовой башне алым прапором (полковое знамя).

– Что скажешь, Дмитрий Михайлович, – обернулся я к Пожарскому. – Вроде успели?

– Успели, ваше величество, – поджал губы тот. – А только, чтобы к замку пробиться, сначала шведов одолеть нужно. А у них город за спиной. Иного выхода, кроме как в лоб атаковать, почитай, и нет.

Я покачал головой. В лоб атаковать – не вариант. Поле после нескольких дождливых дней раскисло так, то по нему не то, что на лошади проскакать, нормально пройти проблематично. Брось в атаку тех же кирасиров, мигом увязнут, став прекрасной мишенью для пушек и мушкетов противника. Да и лёгкая конница ненамного дальше продвинется.

И с флангов обойти – идея ничуть не лучше. Там атаковать, под обстрел с городских стен попасть, да в выставленные испанские козлы прямо под обстрелом упереться. И наверняка, ещё какие-нибудь неприятные сюрпризы имеются.

Хуже нет, начинать битву на условиях врага, когда он к твоему приходу вдумчиво подготовился.

– Что делать будем, Дмитрий Михайлович? Атаковать?

Пожарский набычился, упрямо поджав губы, мотнул головой, всем своим видом выражая несогласие.

– Нельзя нам первыми в бой вступать, Фёдор Борисович, – выдавил он из себя. – Не выйдет из сей баталии ничего хорошего.

– Шведы тоже в атаку не пойдут, – оглянулся в нашу сторону Грамотин. Дьяк никакой воинской должности в моём войске не занимал, потому и остался при мне, в отличие от генералов, ускакавших к своим полкам. – Густав Адольф, чай, не дурак этакую позицию оставить.

– Не пойдут, – согласился я с ним. – На этаком поле, кто первым сражение начнёт, тот и проиграет. А шведам спешить некуда.

– Так может, отступим покуда, ваше величество, – предложил глава заморского приказа. – Обойдём это поле да другое поищем. А там, может, и земля хоть немного подсохнет.

– Отойти – это хотя бы на день, но сражение отложить, – тяжело вздохнул я. – А шведы тогда снова на штурм замка пойдут. Ты уверен, Иван Тарасьевич, что Подопригора ещё ночь продержится?

– Нельзя отступать, – сжал кулаки Никифор – Вон, прапор на башне стоит, а людишек на стенах почти не видать. Там, поди, не калечных и не осталось вовсе.

– Да нельзя нам в атаку идти! – начал злится Пожарский. – Ни конным, ни пешим нельзя. Быстро мы это поле не перейдём. А идти под пулями да ядрами придётся.

– Мушкеты и у наших стрелков есть, – заметил я.

– Мушкеты есть да пушек нет, – фыркнул в ответ фельдмаршал. – Те, что с собой привезли слабы. Отсюда до шведского строя не добьют, а тащить их по этой грязюке вместе с пехотой, – Пожарский безнадёжно махнул рукой. – А шведы всё это время, не жалея ядер, из пушек быть будут.

– Не жалея, говоришь, – повторил я слова фельдмаршала, расширив глаза. – А что, если две сотни ратников вперёд войска выдвинется, пожалеют на них ядра шведы или нет? Как думаешь, Дмитрий Михайлович?

– Там зачем им туда лезть, государь? – удивился фельдмаршал.

– А если они там на виду у шведов землю копать начнут?

– Зачем их на этакую малость ядра тратить? – засмеялся Никифор. – Разве что поржут!

– Вот и пусть ржут, – кивнул я, мысленно потирая руки. – А ну, покличь сюда Михайлова, Никифор.

Через час шведы, и впрямь, ржали, выкрикивая оскорбления и шутки в сторону обезумивших московитов, вздумавших копать себе могилы на виду у всего войска. Снайперы на сыпавшиеся в их сторону остроты не отвечали, энергично ковыряя влажную землю маленькими лопатками. За их спиной в отдалении выстроились в линию полки лёгкой конницы, изображая готовность нанести удар.

– Не стреляют, вражьи дети, – развеселился Никифор. – И мушкетёры молчат.

– А куда им стрелять, если Михайловы молодцы словно горох вдоль поля рассыпались? – злорадно хмыкнул Пожарский. После озвученного мною плана фельдмаршал значительно повеселел. – Весь смысл залпа из мушкетов в том, что во вражеский строй бьёшь. Ни в того, так в другого попадёшь. Да и далековато там для мушкетного выстрела. А вот для снайперских штуцеров самый раз будет. А из пушек по одинокому ратнику бить, только ядра тратить.