Текст книги "Реконкиста (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Там и есть, бачка-государь, – поклонился тот. – Важные вести тебе вёз да не вышло быстро добраться. Хорошо, ты сам сюда пришёл.

– Так говори быстрее, что передать было велено, – я воровато оглянулся в сторону леса, где перед битвой оставил вместе с обозом возок королевы. – А то, узнает Катя от каштеляна о том, что и ты здесь, сразу примчится. Поговорить спокойно не даст.

– Никифор, – вылез вперёд Грамотин, не менее воровато оглядываясь по сторонам. – Прикажи своим, чтобы ратников хотя бы на полсотни шагов прогнали. То вести тайные, не всяк слышать должен. Оно, конечно, и тебя бы… – наткнувшись на хмурый взгляд главы государевой охраны, дьяк вздохнул, смиряясь с неизбежным.

– Послал меня к тебе, бачка-царь, московский дворянин Фрол Татев с вестью, что королевич Иван жив и здоров да в городе Рига, как и прежде проживает.

– Это нам и без тебя ведомо, – засопел носом Грамотин, так же оглядываясь в сторону леса. – Ты дело говори!

– Содержится королевич хоть и под стражей, но вольно, – продолжил черкес, не обращая никакого внимания на нервничающего дьяка, – потому как по совету Татева согласился в подданство к шведскому королю перейти и наместником герцогства уже под рукой Густава Адольфа стать.

– Ты гляди, – не выдержав, фыркнул я. – Всем Ванятка нужен; и мне, и шведам. Все ему наместничество над Ливонией обещают! Ему бы ещё от датского короля того же дождаться и полный комплект будет.

– Чего? – подзавис, услышав незнакомое слово, Азамат.

– Продолжай! – гаркнули мы синхронно с Грамотиным.

– Так вот, бачка-царь, – продолжил неспешно свой доклад черкес. – Фрол за эти дни весь город обошёл, со многими успел поговорить. Не рады в Риге шведам. Что-то там не то сотворили немецкие наёмники при штурме города. А потому, если появится у стен города польский или литовский отряд, Татев обещает подговорить горожан ворота им открыть. А как с этим знанием поступить, то уже тебе, бачка-государь, решать. Фрол только велел, мне с твоим ответом обратно в Ригу вернуться. Как ты повелишь, так он и действовать станет.

Как повелю. Понятно как! Тут в другом вопрос; где мне столько амуниции найти, чтобы хотя бы одну из конных рот под польскую или литовскую хоругвь выдать? Знал бы наперёд, трофеи, что после разгрома Жолкевского остались, с собой приволок. И ведь не переиграешь никак. Не найдёшь сейчас во всей Литве конных отрядов, что можно было ради такого дела «разоружить». Все полковники со своими хоругвями либо под Полоцком, либо у Вильно под знаменем великого князя собрались. Разве что…

– Ваше величество! Фёдор Борисович! Где Азамат⁈ Ах, вот ты где! Давай, рассказывай скорее, как там мой Ванечка? Жив ли?

– А вот и королева, – скорчив горестную физиономию, пожаловался я Грамотину. – У меня теперь только два пути: либо Ригу взять, либо на ближайшем дереве повеситься.

– Да что ж ты такое говоришь, царь-батюшка! – не на шутку всполошился простодушный Никифор, принявший мои слова за чистую монету. – Не думай даже!

– Сам не хочу, – сплагиатил я крылатую фразу. – Значит, и выбора никакого нет.

Глава 16

11 сентября 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Отряд остановился в густом лесу, в трёх верстах от Риги. Сквозь ветви уже проглядывали шпили соборов и башен, но город продолжал жить свой жизнью, ещё не зная о появлении в его окрестностях московитов.

И не должны узнать! Чтобы там не нашёптывали о нём государю Грамотин с Лызловым, а лучше его, Якима Подопригоры, никто с конным отрядом сквозь лесные дебри пробраться не сможет. Не зря о его конных рейдах на сотни вёрст и ошеломляющих атаках на застигнутого врасплох врага по всему Русскому царству слава гремит. Потому именно его, Фёдор Борисович, и поставил во главе этого рейда. Понимал, царь-батюшка, что кого другого пошли; либо в болотах вместе со всем отрядом сгинет, либо так по дороге к Риге нашумит, что того у стен города вся шведская армия «с хлебом-солью» ожидать станет. Понимал. Оттого и опалу снял.

Яким заходил желваками, вспоминая публичный разнос, что устроил ему на военном совете государь. Радовались, собачьи дети. Тот же Грамотин даже скалится от удовольствия начал. Разве что Кривонос, поймав взгляд разжалованного генерала, кивнул. Ну так они с Кузьмой с самого Путивля вместе начинали да из простых людишек выбились. Не то что остальные, что позже, когда Фёдор Борисович силу набирать начал, понабежали!

– Отдыхайте, хлопцы, – Подопригора оглянулся назад, на своих людей, застывших среди деревьев. – К городу средь бела дня, по-наглому пойдём. Время есть. Доедайте всю снедь, что не успели доесть, рожи хоть немного от грязи отскоблите. Будем в Риге, за все наши тяготы погуляем, а не будем, не шведам же провиант оставлять?

Воины слезли с коней, начав располагаться на привал тут же, в лесной чаще, загомонили, тихо посмеиваясь над шуткой генерала. Чего там шведам оставлять? Который день впроголодь идут, питаясь в основном за счёт охоты. А много ли в этих болотах наохотишься?

Яким сел, прислонившись спиною к дереву, закрыл глаза, решив тоже немного отдохнуть. Умаялся он изрядно. Кто же знал, что дорога от Розиттена до Риги такой непроходимой окажется? Хотя, Фёдор Борисович, давая задание, о том предупреждал да и местные, стоило лишь спросить о возможности проехать не по тракту, лишь головами качали, смотря как на сумасшедшего. Но не настолько же! Нет, больше он в эти Богом проклятые места не сунется! И так больше сотни лошадей и с десяток воинов до конечной цели не добрались, а на тех, кто добрался, без слёз и посмотреть нельзя. Краше в гроб кладут. И это при том, что проводник, крепкий, жилистый крестьянин, чью семью начисто вырезали шведы, мимоходом заглянувшие в его деревню в поисках провианта, пару раз наотрез отказывался вести отряд напрямик и наиболее гибельные места, тянувшиеся на десятки вёрст, они проходили по тракту.

Через три часа, когда Солнце начало ощутимо клонится к Западу, Яким решил, что пора. Отдав приказ переодеваться в шведское той сотне добровольцев, что согласились вместе с ним первыми сунуться в пасть врагу, генерал сам потянул из мешка морион, одел обитый мехом кафтан, снятый со шведского офицера, кожаные, потёртые сапоги, поверх кафтана нацепил покрытый сетью мелких царапин стальной нагрудник. Рядом завозился хмурый подьячий, примеривая на себя широкополую шляпу с перьями.

– Что, Трофим, не по плечу тебе иноземная одёжа?

– Маловата немного, – пропыхтел тот, опоясываясь широким шёлковым поясом. – Да ничего, до города, чай, не порвётся.

Подопригора отвернулся, в который раз за эти дни давя в себе острое желание придушить Грамотинского лизоблюда. Нельзя. Кто тогда вместо этого злыдня во главе переодетого отряда к воротам города подойдёт? Ни сам он, ни людишки его иноземных языков не ведают; некому будет с охраной, что у городских ворот стоит, разговор завести. А те, почувствовав неладное, перед самым носом ворота захлопнуть могут. И тогда всё.

Яким вновь выглянул сквозь ветки, окинув долгим взглядом город, покачал головой, вновь поражаясь безумству замысла государя. Взять этакую крепость имея под рукой всего тысячу воинов? О чём он думал, когда согласился? Подопригора сморщился, в очередной раз прикидывая сложившийся расклад. Полторы тысячи шведских наёмников и около десяти тысяч горожан, сильно не любящих ни шведов, ни русских. И всего тысяча ратников у него под рукой. Ничтожно мало, даже если удастся через городские ворота прорваться.

Правда тут был один нюанс, который давал призрачную надежду на успех.

В Риге назревал мятеж против переусердствовавших при штурме города наёмников и сам бургомистр города Николаус Экке тайно обратился к королевичу Ивану с просьбой уведомить об этом великого литовского гетмана Яна Ходкевича, твёрдо пообещав, в случае появления под стенами Риги литовского войска поднять городское ополчение. А это, как говорят, около трёх тысяч воинов будет.

Казалось бы, а московиты тут причём? Им горожане ещё меньше чем шведам рады будут. Они литвинов ждут.

И здесь на первый план выходила задуманная Годуновым хитрость, придававшая особую остроту задуманной им авантюре. Азамат, пока Подопригора почти три недели со своим отрядом по болотам лазил, уже давно вернулся в город, и Татев, исполняя государев наказ, обманул бургомистра, сообщив о скором появлении под стенами Риги переодетого под шведов литовского отряда и затаившейся в засаде коннице. Вот только мало их будет. А потому, как только литвины в город ворвутся, неплохо бы городскому ополчению им помочь. А уж там, если…

Подопригора ещё раз покачал головой. Слишком уж много этих если. Если ему удастся незаметно довести через болота отряд к городу. Если удастся их маскарад с переодеванием. Если бургомистр сдержит своё обещание и поднимет в бой горожан. Если ополченцы во время совместной рубки со шведами не распознают в своих союзниках московитов. Если, после победы над шведами, когда правда всё же всплывёт наружу, рижане не повернут оружие уже против них. Если ему удастся продержаться в городе до появления царского войска.

Да государь ему сам признался, что надежда на успех совсем невелика. Только выбора у него нет. Иной возможности овладеть городом вполне возможно вообще не представится, а если всё же доведётся Ригу в осаду взять, то сие мероприятие немалых трудов и крови стоить будет. И при этом, далеко не факт, что успешно завершится.

«Ладно», – тряхнул головой Подопригора, отбрасывая в сторону сомнения. – «Главное в бой ввязаться, а там как Господь даст».

– С Богом, хлопцы, – коротко бросил он, взяв в руку красное знамя с вышитой на полотнище золотой державой. Именно появление под стенами города небольшого отряда со знаменем шведской провинции Уппланд должно было послужить сигналом для горожан. Знамя видно издалека, а добираться им по дороге до города около часа. Если есть на стене наблюдатель, приставленный туда бургомистром, то вполне успеет Николауса Экке о появлении литовского отряда предупредить, а уж каким сигналом тому горожан на восстание поднять, он сам знать должен. – Ты, Трофим, главное не оплашай, – повернулся он к занявшему место во главе образовавшегося строя «лейтенанту». – Держись увереннее, подбородок повыше задери. Всё же офицер теперь пусть и свейский, а не отрыжка чернильная.

Подьячий не ответил, привычно пропустив мимо ушей очередную насмешку не взлюбившего его генерала. Пусть себе куражится. Ему бы этот бой пережить, а там сам государь обещал сразу в думные дьяки возвести и к делу по чину приставить.

– Тимоха, не зевай мне тут. Как к городским воротам подойдём, выезжайте на дорогу. Издали не разберёшь; шведы вы али кто. А как выстрелы услышишь, скачите во весь опор.

– Не сомневайся, Яким Тарасьевич. Быстрее ветра полетим.

Шли не спеша, давая хорошенько разглядеть сразу же насторожившейся страже сотню донельзя уставших шведских воинов. Около трёх десятков держали в руках длинные пики – деревянные древки с узкими, кованными наконечниками, остальные несли за спиной тяжёлые мушкеты с сошками, за поясом у каждого шпага или тесак. Впереди, рядом с пожилым лейтенантом бодро вышагивал фенрик, выставив на показ ротное знамя.

– Вроде за своих признали, – шепнул одними губами Трофим, разглядывая пятерых солдат и капрала, выступивших нам навстречу. Непривычный к смертельным авантюрам подьячий явно нервничал, наверняка уже жалея, что соблазнился на царские посулы.

– По крайнем мере, ворота не закрывают, и тревогу не подняли, – согласился с ним Подопригора. Глаза генерала по рысьи метались вдоль городской стены, высматривая соглядатая бургомистра. – Уже хорошо. Лишь бы ещё Фрол со своими мятежниками не сплоховал.

– Кто идёт?

– Рота капитана Хендерсона, – прохрипел Трофим, с трудом выталкивая слова сквозь сжатые спазмом челюсти. – Вернее то, что от неё осталось. Отступаем из-под Розиттена.

– Так роту Хендерсона уже три недели, как московиты разбили. Погоди, – нахмурился капрал. – А тебя как звать, господин офицер? Что-то в я тебя в роте капитана Хендерсона не припомню.

– Свен Хаскен, – выдавил, покрываясь липким потом, подьячий, отчаянно стараясь выиграть время. До что-то заподозрившего капрала было ещё с полсотни шагов. – Капитан Хендерсон временно произвёл меня в офицеры после гибели лейтенанта Юхана Шеберга.

– Шеберга помню, – задумался швед, давая отряду время на то, чтобы сделать ещё несколько шагов.

– Московиты пробили ему грудь мушкетной пулей, – Трофима уже было не остановить. Он готов был говорить о чём угодно, лишь пожилой швед продолжал в раздумье поглаживать рукоять пистоль, лишь наблюдавший со стены за появившимся у городских ворот отрядом горнист, не подал раньше времени сигнала. – В тот день он и многих побили. Мы с трудом смогли спастись, отступив в лес.

– А вот тебя не помню, – всё же потянул пистоль из-за пояса капрал. – Мы с вашей ротой, когда сами лагерем под Ригой стояли, рядом жили. Не было тебя там, Свен.

– Хватит не по-русски немовать, – выстрел из пистоля пробил капралу грудь и в следующий миг Подопригора, выхватив саблю, ринулся к воротам. – Руби!

Пятёрку оторопевших от неожиданности наёмников зарубили практически сразу и взорвавшаяся победными криками сотня ворвалась через ворота в город.

– Стройся, хлопцы! – Яким, выскочив на придворную площадь, закрутил головой. – Нужно ворота, пока наши не доскачут, удержать. И убейте, наконец, этого горниста!

Горнист вскоре смолк, успев зажать руками окровавленное лицо, но на смену стихнувшему горну протяжно забасил колокол с возвышающейся над городом церковью.

– Ну, теперь всё, – в отчаянии застонал подьячий. – Скоро здесь шведы со всего города соберутся.

– Обязательно соберутся, Трофим, даже не сомневайся, – весело заржал Подопригора. – Но только не одни. Я теперь понял, что за сигнал здешний бургомистр придумал. Хлопцы! Все теперь только по литовски и польски ругаемся. А кто языка не знает, молчок, пусть хоть режут. Не горюй, подячий, – неожиданно по-дружески хлопнул он по плечу Трофима. Сердцем чую, сегодня мы знатно повеселимся!

* * *

Шатёр стоял на пологом склоне, там, где кончались виноградники, а дальше начинался камень. Полог был откинут, и в проём тянуло гарью – где-то за холмом дожигали брошенный кой (татарская деревня). Дым шёл ровной серой лентой, не поднимаясь, словно прибитый к земле сырым сентябрьским воздухом.

Воевода Колтовский сидел на табурете, обитом потёртым сукном. Перед ним на кошме, поджав ноги, сидели два бека и Иши-Махмед, мурза из рода Ширин.

Мурза был стар. Седая, коротко подстриженная бородка, старый багровый шрам на лбу от сабельного удара, испещрённое морщинами лицо. Но он был единственным из пришедших в шатёр татарских старейшин, кто смотрел воеводе в глаза. Остальные, усевшись за его спиной, уткнулись в чаши с кумысом, подчёркивая этим право старика говорить от имени всех троих.

– Султан Мехмед всех своих воинов из Крыма вывел, – едва выслушав цветистые приветствия татар, заявил Иван Колтовский. Толмач, молодой грек с щербатым от оспы лицом, стараясь не смотреть в сторону важных гостей, сухо повторил слова воеводы по-татарски. – У него теперь о великом походе все думы, огромную армию в Боснийском пашалыке собирает. Вас выбросили, как истёршуюся, старую подкову, уважаемые.

Мурза молчал. Было видно, что Иши-Махмеду было нечего возразить неверному, а подтверждать очевидность произнесённых слов, старому царедворцу было слишком больно.

– Ваших данников, буджакских ногаев, калмыки по всей степи всё лето гоняют, – продолжил резать по больному воевода. – Кто цел остался, тоже на Запад под защиту султана ускакал. А потому, помощи вам дождаться неоткуда. Ни с моря, ни со степи.

Один из беков, тот, что помоложе, вдруг заговорил, опустив чашу, быстро, отрывисто, глотая злые слова. Толмач не сразу нашёлся, замявшись на несколько мгновений с переводом.

– Ахмед-бек спрашивает, – сказал он наконец, – Правда ли говорят, что ты, воевода, обещал вырезать всех оставшихся в Крыму татар, если они откажутся уйти отсюда?

В шатре ощутимо пахнуло холодом. Колтовский долго смотрел на бека, явно раздумывая над ответом, затем перевёл взгляд на продолжавшего хранить молчание ширинского князя.

– Правда, – камнем упало слово. – Государь повелел мне заселить эти земли землепашцами. Для разбойников, что привыкли жить с меча, здесь места больше нет.

– А справишься? – продолжил допытываться Ахмед. – Эти степи – наш дом. Мы все готовы умереть, защищая его.

– Справлюсь, – жёстко ответил Колтовский. – Людей у меня немало да и донцы помогут. А не справлюсь – калмыков обратно кликну. Вот от кого вам пощады нипочём не дождаться.

В шатре повисла тишина. Татары вновь потянулись к чашам, давая себе время осмыслить страшные слова проклятого Аллахом московита.

Наконец заговорил Иши-Махмед – медленно, тягуче, проталкивая сквозь зубы каждое слово.

– Он говорит, – продолжил переводить толмач. – Крым – это не пастбище, а они не бараны, чтобы их с этого пастбища сгонять. Здесь могилы их предков. У него осталось не так много воинов, чтобы надеяться на победу. Но он ещё может устлать дорогу к этим могилам телами неверных.

– Ты можешь так поступить, мурза, – согласился наместник. – У тебя ещё осталось право выбора. Ты можешь уйти в Касимов в земли Сефер-Герая, под руку к хану вашей крови. Или можешь остаться здесь, прижатый со своими людьми к горам. Мне даже не нужно будет вас добивать. И так мало кто переживёт эту зиму, а те, кто выживут, останутся без коней.

В шатре стало настолько тихо, что было слышно, как снаружи, за пологом, кто-то из казаков рубит хворост.

Второй бек, всё время молчавший до этого, поднял голову: – Сколько дней ты нам дашь, воевода, если мы согласимся покинуть Крым? Нам нужно собрать имущество, семьи, скот.

Мурза резко повернулся к нему, смерил взглядом – не гневным, скорее замешанным на горьком сознании, что последние союзники оставляют его, склоняя головы под мечом московитов.

– Здесь нас ждёт только смерть, мурза Иши-Махмед, – пояснил бек причину своего решения. – Я должен сохранить свой род. Но я не поведу багатуров на земли русского царя, не склоню голову перед изменником, что предал свой народ, чтобы восседать на ханском коврике под рукой царя неверных. Мы тоже откочуем на Запад под руку падишаха. Раз он не стал защищать наши земли, пусть даст другие.

– Я поеду с тобой, Кызы-бек, – со вздохом заявил Ахмед. – Видимо сам Аллах отвернулся от нас, раз урусы пришли на наши земли.

Взгляды всех троих скрестились на ширинском мурзе. Тот долго молчал, высматривая что-то видимое только ему на полотняной стене шатра, затем, очнувшись, прикрыл глаза дрожащей рукой и выдавил из себя всего несколько полных горечи слов.

– Пусть будет по твоему, воевода. Мы уйдём.

Колтовский кивнул, не став дожидаться перевода, махнул толмачу рукой, отпуская.

– Я дам вам время до осенних холодов, – заговорил он на татарском. – Но я хочу предупредить, что если ваше согласие лишь уловка, чтобы вырваться снова в степь, я выполню свою обещание. Больше не будет слов. Вместо них заговорят сабли и пищали. И я не успокоюсь до тех пор, покуда последний багатур не упадёт в траву со своего коня.

– Мы уйдём, – повторил свои слова Иши-Махмед. – Кызы-бек прав. Чтобы умереть на своей земле мне незачем хоронить вместе с собой всех своих воинов. Со мной останутся лишь самые верные. Ты пропустишь всех, кто согласится уйти?

– Всех.

– Хорошо, – кивнул мурза. – Завтра я вернусь, воевода. Жди. Я хотел бы умереть от руки достойного противника.

Татары поднялись все трое разом и вышли из шатра отвесив прощальный поклон. И лишь Иши-Махмед, уходя, обернулся у самого выхода, посмотрев в лицо своего врага.

Колтовский выдержал этот взгляд.

Глава 17

26 сентября 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Большой зал Вольмарского замка был освещён сотнями свечей. Они горели в тяжёлых серебряных канделябрах, отражались в зеркалах и в высоких, стрельчатых окнах, за которыми уже сгущались осенние сумерки. Свет был тёплым, золотистым, и он струился по лицам пришедших на бал гостей, создавая иллюзию праздника.

Стены зала были украшены гобеленами – сценами охоты, битв, библейских историй. Между ними, на дубовых панелях, висели портреты прежних владельцев замка: суровые лица в чёрных камзолах, смотрящие из прошлого с холодным достоинством. Пол был натёрт воском до блеска, и в нём огоньки свеч отражались как в тёмной воде.

Я стоял у огромного, занимающего собой почти всю торцевую стену зала камина, потягивая вино из изящного стеклянного бокала и наблюдал за тем, как под торжественную музыку небольшого оркестра вольмарский староста Ульрих фон Фаренсбах отвешивает поклон присевшей в реверансе королеве.

– Чего это они всё вышагивают да кланяются, Фёдор Борисович? – не выдержав, спросил меня Тараско Малой. – Разве это танец? Нет бы гапока сплясать или хоровод поводить.

– Во-во, – с готовностью согласился с ним Никифор, с видимой опаской таращась на заполнивших зал мужиков и баб одетых в чудные наряды. – Вышагивает как петух вслед за курицей. Прости, царь-батюшка, – тут же повинился он, сообразив, что обозвал курицей Екатерину. – Не то хотел сказать!

– Да понял я, что ты хотел сказать, – поморщившись, отмахнулся я. Вообще-то согласно статусу первую пару с королевой должен был составить я, но танцевать павану был не обучен. Вот и жмусь теперь к камину, ёжась под перекрестьем ехидных взглядов местной знати. – Этот танец во всей Европе танцуют. Нам эта Европа, конечно, не указ, но представление о здешних нравах иметь всё же нужно.

– Всё что нужно знать об их нравах, мне и так известно, – тихо пробурчал Никифор. – Вроде и улыбаются тебе, а в глазах спесь да высокомерие. И говорят с тобой вроде вежливо, а с пренебрежением и яд с губ брызжет. И зачем ты, Фёдор Борисович, им эти их привилегии подтвердил? Взять бы да раздавить всех разом, пока все тут под рукой собрались.

Ишь, шустрый какой! Все да не все. Тут в основном на коронации только знать из самого Вольмара и его окрестностей собралась. Этих перебьём, вся остальная Ливония к тем же шведам откачнётся. Потом придётся каждый самый задрипанный городишко или крепость штурмом брать, да ещё и крепкий гарнизон в нём ставить. А у меня полки не резиновые. Да и сколько там этих полков?

Мда. Отхватить у своего соседа кусок земли – это лишь полдела. Значительно труднее эти земли потом за собой удержать. Потому и приходится мне с местными бюргерами и дворянами заигрывать, что сил на прямое присоединение столь огромной территории к Русскому царству пока не хватает. Благо, неожиданный захват Риги, уничтожение шведской эскадры и разгром князем Пожарским армии Делагарди в битве под Вейсенштейном, позволили очистить Ливонию от крупных шведских формирований (Якоб Делагарди с остатками своей армии отошёл к Пернову) и ливонская знать начала склоняться к решению, попробовать договориться с московитами.

И вот сегодня, как итог, мы празднуем в Вольмаре воссоздание Задвинского герцогства и коронацию доставленного сюда из Риги Катькиного сына, королевича Ивана. Как говорится, всё вернулось на круги своя; и все вольности, что прежде были, за ними остались, и даже правитель не поменялся. Разве что Иван теперь вместо должности губернатора герцогским титулом обзавёлся (от намерения объявить его всего лишь наместником, из-за сильнейшего противодействия местного дворянства, пришлось отказаться) да ленную присягу мне, а не польскому корою принёс.

Ну, ничего. Для меня главное – юридически эти земли за Русским царством закрепить. Пока в самых крупных городах воинские гарнизоны поставлю, а там, по мере высвобождения воинских сил, и остальные к рукам приберу. Вон весточка о взятии воеводой Шеиным Могилёва недавно пришла. После смерти Ходкевича горожане сами сдаться предпочли. Да и осада Полоцка к концу подходит. Как доносит мне князь Скопин-Шуйский, Конецпольский с Сапегой уже в переговоры вступили, обещая сдать город в обмен на право беспрепятственно своё войско оттуда увести. Выходит, плохо у них всё. Скоро на прорыв пойти попробуют и, зная любовь князя Михаила строить укрепления с засеками и острожками, далеко не уйдут.

В общем, пускай ливонцы выгодным условиям заключённого договора радуются. Пока война идёт, никто их вольности ущемлять не станет. Пример Риги, наглядно показал, что палку перегибать не стоит. А вот после её окончания, можно слона и урезать. Вон шведы в той, прошлой истории, захватив Ливонию, вначале привилегии даже расширили, но зато потом, чуть позже, когда вновь приобретённые территории за их королевством закрепились, быстро в обратную сторону процесс запустили, превратив Шведскую Ливонию в рядовую провинцию.

– Я тебе раздавлю, – улыбнулся я какому-то опоздавшему дворянину, обозначившему в дверях поклон в мою сторону. – Если хотя бы часть ливонских городов после сегодняшней коронации мне добровольно ворота откроет, то пусть эти схизматики хоть до утра здесь под музыку вышагивают.

Вслед за первой парой в танец вступили вторая, затем третья, торжественно двинулись вдоль стены.

– Королева сегодня просто прекрасно выглядит, не находите, ваше величество?

Я вздрогнул, едва не разлив вино из бокала, мысленно чертыхнулся, пожелав всего наилучшего проклятому австрийцу. Сразу видно, опытный дипломат. Этакий и в твой бокал так умудрится плюнуть, что не заметишь!

– Королева всегда прекрасна, – отпарировал я первую атаку и тут же перешёл в наступление. – Почему ты не танцуешь, барон? Посланник императора Священной Римской империи – фигура несопоставимая с каким-то там вольмарским старостой и вести королеву в танце должен был ты.

– Признаюсь по секрету, ваше величество, – сделал испуганные глаза посол, – я начал избегать встреч с королевой. Она просто преследует меня своими просьбами сообщить хоть что-нибудь о судьбе мужа с сыном, – фон Траутмансдорф изящным жестом пригладил кружевной воротник, спадавший на плечи мягкими волнами. – А что я могу ей ответить, если замок, где они заключены, всё ещё под властью узурпатора?

Я пригубил вина из бокала, скрывая улыбку. Ишь, пугливый какой! А от меня, интересно знать, в таком случае ты почему скрывался? Уже с неделю как сюда приехал, а кроме простого визита вежливости в день приезда, когда барон Максимилиан фон Траутмансдорф верительную грамоту вручил, больше я австрийского дипломата не видел. Хотя, как раз понятно почему. Чем мои переговоры с местными феодалами закончатся выжидал, чтобы потом, сообразуясь с новыми реалиями, действовать начать.

Я поднял глаза над бокалом и клацнул зубами по стеклу, зацепившись взглядом за королеву. Катя, продолжая вышагивать в танце, так сверлила глазами моего собеседника, что оставалось только удивляться, как на том его роскошный длинный камзол из чёрного бархата ещё не задымился. Было очевидно, что она прекрасно поняла, что посланник императора подошёл ко мне вовсе не затем, чтобы начавшую портится погоду обсудить и сейчас отчаянно мечтала только об одном; чтобы как можно скорее закончился, этот Богом проклятый танец.

– У нас есть ещё немного времени, ваше величество, – уловил мой взгляд австриец.

– Тогда не будем его терять, – согласился я и перейдя на русский язык, приказал. – Никифор, позови Грамотина. Хватит ему с местной знатью любезничать. А потом караулы во дворце проверь. Мало ли что.

– Как прикажешь, государь.

– А мне что сделать прикажешь, царь-батюшка, – дёрнулся было вслед за Никифором Тараско. Было видно, что стоять столбом и слушать разговор на непонятном языке моему генералу совсем не улыбалось. – Может ещё кого позвать?

– При мне будешь, – на корню пресёк я его поползновения. – Я с иноземным послом беседу веду, а ты меня совсем без свиты оставить хочешь.

– Экий он у вас выразительный, – оттопырил губу в снисходительной насмешке фон Траутмансдорф – И глазами лупает так забавно.

– А мы, восточные варвары, люди простые и простодушные, – усмехнулся я в ответ. – Оттого и вид глуповатый имеем. Зато этот простодушный не так давно со своими кирасирами фланг шведском пехоты смял, тем самым решив исход всего сражения. И на саблях рубиться горазд. Именно на саблях, а не на шпагах, – кивнул я на торчащее из-под камзола оружие, – так как оскорбление нанёс именно ты, барон, то выбор оружия остаётся за моим генералом.

– Генералом? – непритворно удивился тот. – Я думал…

– Увы, но вы ошиблись, ваша милость, – подскочил к нам Грамотин. – Генерал Тараско Малой, – кивнул он тому, – является одним из лучших наших полководцев и входит в Малый государев совет. К счастью, он не понимает вашего языка, а потому и оскорбление можно считать ненанесённым. Ведь так, государь? – выразительно посмотрел он на меня.

– Пусть будет так, – нехотя выдавил я.

В конце концов, гибель австрийского посланника может поставить крест или значительно осложнить возвращение Густава с сыном и возведение последнего на польский престол. Ведь почти наверняка незадачливый швед теперь «гостит» у императора, иначе приезд сюда фон Траутмансдорфа теряет всякий смысл. Но очень уж покоробили этот пренебрежительный тон и слова по отношению к человеку, с которым в былые годы мы вместе не одни сапоги стоптали, прикрывая друг другу спины. И не важно кем считают нас спесивые европейцы: дикарями, варварами, папуасами. Главное, кем мы считаем себя. И первым делом нужно отвечать ударом на такие слова, тогда, для начала, напрямую хамить перестанут.

– Я не видел тебя на коронации, барон, – продолжил между тем дьяк, уводя разговор в сторону. – Его светлость в красной мантии, обшитой белым горностаевым мехом, был просто неотразим. А как изящно он преклонил колено перед его величеством!

– Ах да, – фон Траутмансдорф как и положено опытному царедворцу моментально перестроился, подхватив поднятую Грамотиным тему. – Я же ещё не поздравил вас с приобретённым герцогством, ваше величество. А если добавить сюда ещё и Ригу, то начатую вами кампанию уже сейчас можно считать успешной. Захват последней – это вообще что-то невероятное. Выдать своих воинов за литовцев, выдающих себя за шведов. Я долго смеялся, когда мне рассказали эту историю. Представляю, как опешили горожане, когда открылся обман.

– Просто Подопригора. Это тот генерал, который руководил захватом города, – пояснил Грамотин барону. – Так вот, он много людей с свой конный корпус из пограничных с Литвой или Польшей уездов понабрал. Вот он и взял с собой для захвата Риги только тех, кто хоть немного по польски или литовски говорить умеет. Да и то, больше помалкивать велел. А потом, да, – захихикал дьяк. – Больше недели Яким в осаде в Рижском замке просидел. Хорошо ещё, что перед этим он успел захватить бургомистра с членами городского совета и королевича из его дворца. А затем туда прискакал генерал Малой со своими полками. Четыре тысячи кирасиров, даже если часть из них спешить, не чета каким-то там сапожникам с мясниками.