Текст книги "Реконкиста (СИ)"

Автор книги: Иван Алексин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

– Но господин генерал уже здесь, – соизволил взглянуть на Малого посланник. – Не думаю, что жители Риги стали относится к вам лучше. Да и ливонцы славятся своим непостоянством. Сегодня они тебе кланяются, завтра проклинают, стреляя в спину.

На шаткость моих позиций в Прибалтике намекает, сволота австрийская. В принципе правильно намекает. Не любят нас здесь. Только мне любовь местных жителей и не нужна. Главное, чтобы активного противодействия с их стороны не было. А кто будет править Прибалтикой, мы с Густавом Адольфом сами как-нибудь решим.

Я вновь нашёл глазами королеву. Она со своим партнёром, дойдя до конца зала, начала поворот, чтобы прошествовать в обратную сторону. Пара минут у нас с австрийским посланником ещё есть.

– Ливонцы поддержат того, за кем будет сила, – я одним глотком допил вино из бокала. – А кто может на данный момент оспорить наше господство здесь? Владислав? У него нет войска да и правит он одной Варшавой, не смея и носа высунуть за её пределы, Кшиштоф Радзивилл? Но великий литовский князь тоже не очень крепко сидит на престоле и ему сейчас уж точно не до Ливонии. Сапега? Так они с Конецпольским скоро собственных коней в Полоцке жрать начнут. Вишневецкий слишком слаб да и смотрит в сторону Варшавы. Остаются шведы: Их флот уничтожен, Ревель на грани падения, Делагарди с остатками своей армии отошёл к Пернову и заперся в городе, а Густав Адольф увяз под стенами Гданьска.

– Вы забыли о Кристиане, ваше величество, – усмехнулся Максимилиан фон Траутмансдорф. – Вряд ли король Дании одобрит присоединение Задвинского герцогства и Риги к Московии. Как не понравится это и королю Англии, Республике Соединённых провинций, Ганзейскому союзу, Бранденбургскому курфюрсту.

Короче всем протестантским странам, с противодействием которых император неизбежно столкнётся, сунься он в Германию Пфальцского курфюрста добивать. А он туда обязательно сунется, к гадалке не ходи. Выходит, главная задача дипломатической миссии фон Траутмансдорфа – заключение военного союза с набирающим силу московским царством. Только мне оно зачем? Мне бы уже захваченное как-то переварить. Не сил, ни средств на это категорически не хватает. И это при том, что война ещё далеко не выиграна. Соваться ещё и в Тридцатилетнюю войну – просто безумие.

– Мы ничего не забываем, ваша милость, – вернул посланнику улыбку Грамотин. – Но королева уже заканчивает свой танец, а мы так и не услышали, что хочет предложить император. И вы уже освободили короля с сыном?

– Тараско, – решил задействовать я Малого, увидев, что Екатерина присела перед вольмарским старостой в прощальном реверансе. – Иди, вырази королеве своё восхищение её умением танцевать.

– Чего?

– Задержи её хоть ненадолго, вот чего, – вздохнул я обречённо. Вот если бы я генерала польскую гусарию задержать послал, может и вышло бы чего путного, а тут… – Ладно. Иди уже!

– Не только освободили, но и, предоставив достойный его величества эскорт, отправили в Штеттин к Франциску, герцогу Померании, – с апломбом сообщил Максимилиан фон Траутмансдорф. – Более того, – торжественно продолжил он: – Его императорское величество готов поддержать возведение на польский престол королевича Карла с регентством его матери, королевы Екатерины.

– И что взамен? – усмехнулся я, наблюдая, как понурый Тараско плетётся следом за спешащей к нам королевой.

– Военный союз, разумеется, – удивился моей недогадливости посланник. – Взаимовыгодный союз трёх стран против враждебных нам государств, – уточнил он. – И в их число входит Турция. Или вы, ваше величество, надеетесь, что султан Мехмед простить вам захват Крыма?

– Мы подумаем над этим, барон, – дипломатично ответил Грамотин. – И не станем тянуть с ответом.

– Рада вас видеть, барон. Есть какие-то новости из Праги?

– И очень хорошие, – опередил я австрийца. – Густав с Карлом уже на пути в Померанию. Вернее, скорее всего, они уже в Штеттине.

– Вот только, боюсь, король Густав не совсем здоров, – оставил за собой последнее слово фон Траутмансдорф.

* * *

Спальня в восточной башне была небольшой, но уютной – стены, обитые тёмно-зелёным сукном, смягчали звуки, и даже ветер, завывающий за окнами, казался далёким и нестрашным. Два стрельчатых окна выходили на реку, и в них уже заглядывала полная осенняя луна, заливая комнату серебристым светом. Свечи в массивном бронзовом канделябре, стоящем на дубовом столике у кровати, догорали, и их жёлтый свет мягко сплетался с лунным, создавая странное, зыбкое сияние.

Кровать была широкой, с резными колоннами по углам, на которых держался тяжёлый балдахин из тёмно-красного бархата. Полог был полураздвинут, и его складки падали на пол, как застывшие волны. Простыни были льняными, грубоватыми, но чистыми, и пахли лавандой, которую местные служанки клали между тканями. Поверх простыней лежала медвежья шкура – тёплая, мягкая, она согревала лучше любого одеяла.

– Ты, правда, надеешься удержать Ригу? – Екатерина лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на меня. Её лицо в лунном свете казалось бледным, почти прозрачным.

– Это почти так же невозможно, как до этого было её взять.

Я провёз ладонью по её голове, пропуская сквозь пальцы мягкие волосы, чмокнул в ухо, пряча ироническую улыбку. Всё же больше расчёта, чем любви. Она уже добилась для старшего сына герцогского титула. Теперь, не пропустив мимо ушей намёк фон Траутмансдорфа, задумалась о том, что не плохо бы добавить к полученному герцогству Ригу, сделав её столицей.

– Почему?

– Город играет слишком большую роль. И не столько даже военную, сколько экономическую. Там скрещиваются интересы всех стран, что ведут торговлю в Балтийском море. И не одна из них не желает видеть Ригу под контролем царя московитов. Плюс явная недоброжелательность местного населения.

– Тогда зачем было нужно его захватывать? – не прекращался поток вопросов.

Я, спустив ноги с кровати, потянул со столика кувшин с квасом, жадно напился, вытерев с подбородка пролившиеся капли, затем, немного пошуровав в углях изящной кочергой, подбросил дрова. Здесь, в спальне, тоже был камин, значительно меньший по размеру, чем в большом зале, но с живым, потрескивающим огнём, который отбрасывал на стены пляшущие тени.

– Если ты побеждаешь в войне, всегда старайся захватить больше, чем тебе нужно. Будет что уступить, когда начнутся переговоры о мире. Хотя, посмотрим, как всё повернётся в будущем. Так просто я Ригу не отдам. Ты не спрашиваешь, что будет с Густавом, – обернулся я Кате. – И получится ли надеть польскую корону на Колю?

– Что толку в короне, которая не даёт ни власти, ни богатства, ни могущества? Её даже нельзя передать по наследству. – Екатерина приподнялась в постели, ничуть не стесняясь своей наготы. – Я не жажду её для Коленьки, как не жажду для себя регентства. Пусть лучше что-то меньшее, но это должно быть его. Ты обещал моим сыновьям Задвинское и Курляндское герцогства и часть вотчин, утраченных Шуйскими. Исполни обещанное. Большего я не прошу.

– Я думал, ты честолюбивее. Мало кто, одев венец правителя, согласится добровольно его снять.

– А что мне дал тот венец? – неожиданно разозлилась королева. – Постель старика с вонючим ртом, едва не обернувшуюся для меня монастырём, а для сына казнью? Или бесконечные скитания по чужим дворам с гулякой-мужем, не пропускавшим ни одной смазливой служанки?

– Ну, Густав своё отгулял, – покачал я головой, вернувшись в кровать, приобнял Катю, поглаживая по плечу. – Раз ноги отнялись, далеко не ускачет.

– Как ты собираешься с ним поступить?

– На пенсию отправлю, – решил пошутить я.

– Куда⁈

– Выделю один из дворцов под Москвой, – хмыкнув, пояснил я. – Отказу ни в чём знать не будет, но к управлению даже малой деревушкой больше не подпущу. Хватит. Больше я такой ошибки не совершу. А Коленьке польскую корону на голову надеть всё же попробуем. Поможешь?

Она помолчала, не ответив сразу. Я терпеливо ждал, уткнувшись лицом в её волосы, от которых пахло лавандой и дымом.

– Скажи, ты ведь тогда в Брянске не потому, что я попросила, войну начал. У тебя полки, уже готовые к походу, стояли.

– Я бы начал её в любом случае, – решил не лукавить я. – Если бы Густав не поспешил, выждав ещё три года, всё было бы иначе. Мы вместе с ним разгромили бы Густава Адольфа, он стал бы королём Швеции, твои дети герцогами, а мне значительно проще было бы присоединить Ливонию с Эстляндией. Его отъезд в Прагу изменил всё, заставив и меня выступить в войну, последствия которой я не мог предсказать.

– Почему? Разве ты не мог остаться в Москве, наблюдая со стороны.

– И дать укрепится Густаву Адольфу в Ливонии, а Владиславу с Кшиштофом на Польском и Литовском тронах? Тогда года через два они сами бы пришли ко мне с войной и я в одиночку оказался бы против коалиции в лице Густава Адольфа, решившего отбросить Русское царства от Балтийского моря, Кшиштофа Радзивилла, мечтающего о Смоленске или Пскове, ненавидящего меня Владислава, который будет не прочь отторгнуть для Польши Северские земли и, возможно, султана Мехмеда, вспомнившего о потере Крыма. Сейчас, по крайней мере, этой коалиции не бывать. Но о твоих детях, Катя, я при этом не забывал. Император отпустил Густава с Колей не по доброте душевной.

– Но, в случае неудачи, мои сыновья найдут убежище на Руси? – всё же решила ещё раз уточнить Екатерина.

– Я уже завтра отпишу им часть вотчин, отнятых у Шуйских.

– Хорошо, – потянулась ко мне губами Катя. – Я помогу тебе.

Глава 18

2 октября 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Ревель был красивым даже в своей разрухе. Высокие черепичные крыши теснились за крепостными стенами, над ними вздымались шпили и пики башен. Но красота эта была обветшалой, как старое платье на нищенке. Стены, сложенные из тёсаного известняка, были изрешечены ядрами. В трёх местах зияли широкие проломы – чёрные, не заделанные как следует, лишь наспех заложенные грубым камнем и брёвнами. Видно было, что штурмовали город не раз, и каждый штурм оставлял свои следы.

Одна из башен – та, что стояла ближе к морю, – была наполовину разрушена. Её верхняя часть обвалилась, и сквозь зияющую брешь виднелось пустое небо. Из-за стен валил густой, серый дым. Он стелился над городом, смешиваясь с туманом, и пахло от него не только дымом, но и горелым деревом, сырой известью.

Я пришпорил коня и двинулся вниз, к раскинувшемуся под стенами города лагерю. Войско последовало следом, нарочито медленно, демонстрируя сидящим в осаде шведам подошедшее к их врагам подкрепление.

– А Мизинец даром времени не терял, – Тараско чуть наклонился в седле, поправляя саблю на левом боку. – Стенам изрядно, пока меня не было, досталось.

– А толку? – я сердито сжал уздечку, и конь, почувствовав напряжение, коротко заржал. – Этак он всю зиму по этим стенам лупить будет, а мне полки в другом месте нужны. Сам же слышал, что Густав Адольф с Гданьска осаду снял. А мне его и встретить не с кем. Ладно. Вон Дмитрий Михайлович нас со своими генералами встречает. Вместе будем думать, как поскорее эту осаду завершить.

– Государь!

Я спрыгнул с коня, передав поводья подскочившему стремянному, потянулся, чувствуя, как ноги гудят от долгой езды, обнял подошедшего фельдмаршала.

– Здрав будь, Дмитрий Михайлович, – поприветствовал я князя под грохот рявкнувшей пушки. – Я смотрю, у тебя тут не скучно.

– Денно и нощно по городу ядра метаем, – сразу как-то сник воевода. – Не сдаются шведы. Крепко бьются, вражьи дети. Уже и на приступы не единожды ходили.

– А Литвинов что? – спросил я, обнимая подошедших вслед за фельдмаршалом генералов.

– Адмирал поначалу тоже из пушек палил, – с готовностью сообщил мне Семён Пудовка, – но теперь на случай появления вражеских кораблей ядра бережёт. Но блокаду с моря держит исправно. Не одной лодочке проскочить не даёт.

– Значит, три месяца никакого подвоза провианта в Ревель не было, – сделал вывод я. – Ещё не голод, но движемся в правильном направлении. Ладно, Дмитрий Михайлович. Веди к себе в шатёр. Наверняка же стол накрыл. Посидим, выпьем с дороги, что дальше делать обсудим и пошли парламентёра в город. Кто там обороной Ревеля ведает? Педер Густафссон Банер?

– Всё так, государь, – кивнул Пожарский. – Только переговоры с ним вести бесполезно. Упрямый, что твой вол.

– Я всё же попробую, – втянул я полной грудью влажный, морской воздух, что принёс с залива лёгкий ветерок. – Пусть генерал-губернатору передадут, что сам русский царь под стены Ревеля приехал и на пир его зовёт. И слово моё царское шведу передать, – жёстко присовокупил я. – Что ничего худого я против него не замышляю и Господом клянусь, что он обратно в Ревель без ущерба для себя и своей чести вернётся.

– Как повелишь, Фёдор Борисович, – Пожарский тут же отошёл, собираясь, отдав распоряжение, заодно проинструктировать посланца.

– Думаешь, придёт швед, государь? – проводил его взглядом Тараско.

– А чего ему не прийти? – зевнул, показав крепкие зубы, Никифор. – Оголодал там небось, за время осады. А тут на пир сам царь зовёт. И пожрать вдосталь можно, и честь великая.

– Тебе бы только пожрать, – засмеялся Гаврила Мизинец, в свою очередь обнимая главу государевой охраны, с которым был дружен. – А швед нипочём не придёт. Очень уж важный! С Дмитрием Михайловичем лишь через своих офицеров переговоры вёл.

Банер приехал ближе к вечеру, когда веселье, царившее в шатре, было в самом разгаре. Я встал из-за стола, нарочито удивившись «неожиданному гостю», приветливо кивнул коренастому тридцатилетнему мужчине в синем камзоле.

– Господин губернатор, я рад, что вы приняли моё приглашение.

– Не откликнуться на зов августейшей особы, было бы слишком невежливо, ваше величество, – швед склонил голову, ровно настолько, чтобы не выйти за рамки приличий. – Как губернатор Эстляндии, не скажу, что рад вас приветствовать на шведской земле, но тешу себя надеждой, что в личной встрече мы решим это недоразумение.

Я аж икнул, вылупив глаза от изумления. Вот это завернул! Так изящно на три буквы меня ещё никто не посылал. И главное, стоит передо мной весь из себя такой важный: золотая цепь с королевским вензелем на груди, на поясе шпага в чёрных ножнах с серебряным эфесом, до блеска начищенные сапоги с изящными шпорами. Хорошо хоть шляпу с головы снял, но и ту, не отдав слуге, в руках держит.

Ну, ладно. Правильно говорят, что встречают по одёжке, а провожают по чём придётся. Тронуть, не трону – слово дал, но настроение подпортить я тебе постараюсь!

– Обязательно решим, господин Пе́дер, – со вкусом произнёс я имя шведа, случайно перепутав одну букву. – Для того и звал. А пока прощу к столу. Отведай, чем Бог послал. Я тут с генералами праздную.

– Позвольте полюбопытствовать что? – швед сел за стол словно на кол; спина неестественно прямая, подбородок выставлен вперёд. – Уж точно не взятие Ревеля.

Нет, всё-таки зря я слово дал. Но кто же знал, что Банер этаким хамлом окажется? Он что, бессмертный? Нет, понятно, что сегодня его никто не тронет. Я своё слово не на помойке нашёл. Но ведь Ревель рано или поздно падёт. И скорее рано, чем поздно. И так уже восточная стена собою решето напоминать начала. Так что же он о последствиях не думает?

– Бог даст, скоро возьмём, – жёстко припечатал Гаврила Мизинец, недобро смотря на шведа. – А празднуем мы возведение королевича Ивана герцогом Задвинским и принесение им царю-батюшке вассальной присяги.

– И взятие Риги Якимом Подопригорой, – при виде того, как сморщился губернатор, радостно оскалился Семён Пудовка. – Всего с тысячью ратников наскоком город взял!

Я удовлетворённо кивнул, не сводя взгляда со шведа. Вот теперь в яблочко попали. Вот как болезного перекорёжило. Весь лоск вместе с высокомерием и холодным презрением куда-то пропал. Ничего. То ли ещё будет. Я бы хотел на его рожу взглянуть, когда мы над замком Тоомпеа русский флаг поднимать начнём.

– Так что, господин Банер, – не стал я больше изгаляться над именем шведа. – Выпьешь с нами?

– Благодарствую, ваше величество, – на щеках губернатора явственно заходили желваки, – но я перед визитом сюда плотно пообедал. Лучше перейдём к делу.

– К делу, так к делу, – тяжело вздохнул я. Вот не получается у меня химии со шведом. Правильно Мизинец сказал – слишком упёртый. – Тогда слушай мои слова господин генерал-губернатор. Внимательно слушай. Сегодня у нас мир. Ни одно ядро в сторону города до завтрашнего рассвета в город не прилетит. Но завтра, если к рассвету Ревель не сдастся, я начну штурм.

– Ещё один? – Банер уже окончательно пришёл в себя после известия о падении Риги, вернув себе холодный, отдающий лёгким налётом ироничности тон. – Отобьём и этот. Не в первый раз.

– Не отобьёшь, – сузил я глаза. – Вместе с войском, что со мной пришло, я четырнадцать тысяч ратников наберу. А у тебя в гарнизоне и тысячи воинов не наберётся. И стены дырявые. Вон Гаврила, – кивнул я в сторону Мизинца, – то дерьмо, которым вы бреши залепили, из пушек повыбивает и я разом все силы на стены брошу. Не перебивай! – рявкнул я на открывшего было рот шведа. – Но не это главное. Главное, что, если ты к утру город не сдашь, я весь твой гарнизон вырезать прикажу. Никому пощады не будет. А город своим ратникам на три дня на полное разграбление отдам.

– Но это же варварство! – побагровел Педер Банер.

– Так мы и есть варвары, – развёл я сокрушённо руками. – Что с нас взять?

– И какие условия капитуляции ты хочешь мне предложить? – судя по тому, губернатор моей угрозы ничуть не испугался.

– Свободный выход из города с оружием и знамёнами, – забарабанил я пальцами по столешнице. – И обещаю не чинить препятствий по дороге до города, который ты мне назовёшь. Даже припасов вм дорогу дам. Только в Везенберг идти не советую. Там крепкой осады нет, но все окрестности Ефим со своими головорезами крепко патрулирует. Только голодных ртов добавите.

– Тогда куда же мне податься, ваше величество?

И вновь сквозь нарочито вежливый тон, проскальзывает налёт холодной иронии. Нет, не договоримся! Но как же не хочется завтра своих людей на крепостные стены кидать. Даже если и возьмём город, кровью изрядно умоемся.

– А ты к Пернову иди, господин генера-губернатор, – смачно захрустел огурцом Тараско. – Ваш генерал Делагарди, когда мы его войско погромили, в ту сторону утёк.

– Только условие, господин Банер, – уже ни на что не надеясь, всё же продолжил я. – Ты теперь по моим землям пойдёшь. Если будут твои люди по дороге деревеньки разорять и жечь, нашему договору конец.

– Не будут, – покачал головой швед. – Моим воинам и здесь дело найдётся.

– Найдётся, коли так, – согласился я. – Я своё слово сказал, а ты его услышал. А теперь ступай отседова, раз хлеб со мной преломить не хочешь. Такой гость мне самому не в радость. И думай крепко. До утра время есть. Тебе судьбу города решать.

Я вышел из лагеря, когда над морем только начинал разгораться рассвет. Небо на Востоке было бледным, как перламутр, и на его фоне чёрные силуэты кораблей в гавани почти сливались с горизонтом. Утренний ветер – солёный, холодный, ударил в лицо, и я на миг зажмурился, чувствуя, как ветер шевелит волосы, выбившиеся из-под шапки.

Я спустился по тропе, извивающейся между поросшими мхом валунами, и вышел на узкую полосу песка. Постоял немного, вглядываясь в сторону Ревеля. Город просыпался, ещё не зная об ожидавшей его судьбе. Над его стенами мерцали огни факелов, слышалась брань сержанта, распекавшего нерадивого ратника, бряцало оружие.

– Они не сдадутся.

Я оглянулся на замершего рядом Никифора, прищурился, стараясь разглядеть чернеющее в сумерках лицо.

– Знаю, что не сдадутся. Педер Густафссон Банер, на редкость упрямая скотина.

– И ты отдашь город на разграбление, государь?

– С ума сошёл⁈ – я раздражённо пнул сапогом песок. – Сегодня Ревель станет моим. Кто же свой город разоряет? Да и шведов, кто вовремя сдастся, в плен возьмём. Только Швеции они больше не увидят, раз их военачальник от них отказался. Мне ещё Сибирь заселять.

– В Сибирь сколько людишек не посылай, всё мало, – хмыкнул Никифор, подходя. – Словно камень в реку. Сколько не кинь, всё мало.

– Не скажи, – хмыкнул я в ответ. – Умеючи кидая и реку перегородить можно. Ладно пошли. Нас Пи… пфу ты! Педер в гости заждался. Вот уж кто от меня пощады не дождётся! На городских воротах повешу, не посмотрю, что губернатор.

* * *

Султан Мехмед шёл по мраморным коридорам дворца Топкапы, и его шаги гулко отдавались в тишине. Стражники у дверей гарема расступились, опуская глаза, и султан вошёл в покои своей матери.

Гарем Кёсем-султан был устроен с восточной роскошью, но без излишней вычурности. Пол был устлан мягкими персидскими коврами с геометрическими узорами, стены выложены изразцами цвета бирюзы и индиго. Воздух был прохладным – фонтан в центре комнаты тихо журчал, и его мелодичный звук смешивался с запахом ладана и свежих фруктов. Узкие окна, затянутые резными решётками из сандалового дерева, пропускали мягкий свет, который падал на подушки, разбросанные по полу.

У входа, на низких табуретах, сидели две служанки, молодые черкешенки с длинными тёмными косами, одетые в шёлковые шаровары и короткие куртки, расшитые золотой нитью. Они держали на подносах кувшин с шербетом и серебряные чаши. Увидев султана, девушки упали на колени и коснувшись лбами пола.

– Встаньте, – коротко бросил Мехмед, не глядя на них.

Он прошёл в центр комнаты, где на низком диване, обложенном парчовыми подушками, сидела Кёсем-султан.

– Ты звала меня, матушка? – Мехмед поцеловал её руку, затем приложил ко лбу.

– Ты стал реже навещать меня, мой лев, – ласково улыбнулась валиде-султан (титул матери султана), жестом пригласив сесть напротив. – Выпьешь шербета?

Не дожидаясь ответа, она сделала жест рукой, и служанка с поклоном поднесла наполненную чашу.

Юноша выпил прохладный, с лёгкой кислинкой напиток, опёрся локтем о валик дивана и пристально посмотрел на мать

Кёсем-султан было тридцать четыре года, но она выглядела значительно моложе – тонкое лицо с высокими скулами, большие миндалевидные глаза, густые чёрные брови, подведённые сурьмой. Её волосы были убраны под высокую шапочку, расшитую жемчугом. На ней было платье из тёмно-фиолетового шёлка, плотно облегающее стройную фигуру, и длинная золотая цепь на шее с крупным бриллиантом, подаренным северным царём Москова.

– Ты же знаешь, султаним, каждый визит сюда – счастье для меня. Но править такой огромной страной нелегко. Визири, улемы, паши. В дело каждого нужно вникать.

– Нельзя объять необъятное, сын мой, – слегка улыбнулась Кёсем. – Ты ещё юн, потому и стремишься всё сделать сам. Все эти визири и паши здесь для того, чтобы снять часть непосильной ноши с твоих плеч.

– И главный из них, Каюз Мехмед-паша?

– На то он и великий визирь, – пожала плечами валиде-султан. – Мехмед-паша опытен и мудр. И главное он предан тебе, мой повелитель.

– Скорее он предан тебе!

Султан, вскочив с дивана, быстро подошёл к фонтану, замер, на мгновение, затем, присев, коснулся рукой воды. Кёсем вздохнув, взяла кальянную трубку, сделала медленный, глубокий вдох, и сладкий дым, смешанный с яблочным табаком, вырвался из её губ тонкой струйкой. Мехмед был слишком юн и горяч, чтобы править самостоятельно. Слава Аллаху, для этого есть она.

– Он предан нашей семье, так как женат на твоей сестре. И он помог тебе в своё время, Мехмед.

– Он стал противиться великому походу на Запад!

– Вот как, – лёгкая усмешка тронула губы женщины. – И что он говорит?

– Он говорит, что дороги к Венеции лежат через горы и труднопроходимы, что мы не сможет протащить по ним пушки и повозки с продовольствием, что, даже если прорвёмся к городу, то он располагается на островах, а мы не сможет построить даже плоты. – Мехмед резко обернулся от фонтана. Лицо его исказила гримаса раздражения, пальцы сами собой сжались в кулак. – Зачем тогда мы готовились к походу, матушка? Зачем собирали огромную армию на Балканах? Зачем отдали Крым? Зачем⁈ И почему мне об этом никто не рассказал раньше⁈

Кёсем не спешила с ответом, давая сыну время, чтобы справится с гневом. Она взяла с подноса виноградную гроздь, отщипнула ягоду, бросила в рот сочную, прохладную мякоть и, не спеша, прожевала.

– Потому, что все теперь ждут нашего похода на Венецию. Папа, дож, император, царь Москова. А мы ударим там, где нас не ждут. Там, где победить будет гораздо легче.

– Лёгкая победа? – молодой султан подошёл к столу, взял чашу с шербетом, осушил её одним глотком и с силой поставил обратно. На губах остался приторно-сладкий привкус, и он раздражённо слизнул его, словно пытаясь смыть. – Мне нужна не лёгкая победа, а великая! Иначе мне не простят потери Крыма. Хотя, – юноша сузил глаза, подозрительно уставившись на мать. – Может, ты этого и добиваешься? Свергнут меня, на престол сядет кто-то из моих малолетних братьев. А править, пока они растут, будешь ты!

Кёсем побледнела так, что даже её смуглая кожа стала пепельной. Стиснув зубы, она удержала в себе рвущийся наружу резкий ответ, опустила руки, сжав их в замок перед собой.

– Ты знаешь, что это не так, сын мой. Твоим языком говорит гнев. Что же касается великой победы, то выгнать императора из его дворца в Вене, будет не менее знаменитым деянием, чем навестить папу в Риме. Тем более, что до Рима ты бы всё равно не дошёл.

– Но как же наш договор с царём Фёдором? – растерялся Мехмед.

– А ты думаешь, он не знал, что тебя ждёт под Венецией, мой лев? – усмехнулась валиде-султан, облегчённо выдыхая. – Царь знал, что ты юн и не искушён в интригах и хотел обмануть тебя. Но пока рядом стоит твоя мать и мудрый великий визирь, этому не бывать.

– Значит, мы будем воевать с императором?

– Нет, – покачала головой Кёсем-султан. – Мы собирались воевать с императором. Но теперь, когда весь Север горит в огне войны, мы ударим именно туда. Мы возьмём столицу польского короля, Варшаву, уничтожим логово запорожцев, наказав их за дерзкие набеги на наши земли, мы выйдем к Балтийскому морю, расколов христианский мир на две части, – лицо матери султана скривилось в хищной улыбке. – Мы сделаем именно то, чего так хотел избежать царь Фёдор, пытаясь отправить тебя в гибельный поход. Мы ударим ему в спину.