Текст книги "Счастье взаимной любви"

Автор книги: Ирина Гончарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

– Это тема для разговора, – медленно сказал Штром. – Надо было сразу намекнуть на такой поворот. Хорошо, поговорим об этом в другой раз. Идите.

Аня встала.

– А ну-ка стой! – вдруг загремел Штром.

– Что такое? – обернулась Аня.

Штром держал в руках пестрый пакетик японских презервативов, оставленный на столе Сармой.

– Это что?! Ты зачем мне это оставляешь?!

– Это не я…

– Ах да! Сарма старается прощупать! Передай ей, что на такую дешевку меня не купишь! Не пользуюсь я этими штуками, даже японскими! Гуляй!

Аня вышла из кабинета. Она тут же сообразила, что глупую и рискованную игру в стукачки затеяла зря. Штром по своей системе тут же свяжется с Соболем, и за три минуты разговора весь Анин блеф проявится в полной неприглядности. Но, с другой стороны, у Соболя, по известным причинам, нет оснований откровенничать со Штромом, вряд ли он сообщит ему, что спал и с гражданкой Анной Плотниковой, и с ее мамой Сарой Шломович. Вряд ли. Скорее всего он не обольет Аню грязью, а даст ей приличную характеристику. Тем более что, с его точки зрения, они с Аней расстались друзьями. Ну, не признает ее своей секретной агентшей, только и всего! В стукачки к папашке Штрому она может устроиться и без рекомендации.

Аня даже засмеялась от удовольствия, гордясь своей изворотливостью. Никогда не была интриганкой, но жизнь учила и этому.

Она зашла в туалет, привела себя в порядок и вернулась в зал как раз в тот момент, когда Зига подскочил к микрофону и запел дурным, козлиным голосом пошлые куплеты на мотив популярнейшей песни «Миллион алых роз»:

Жил был художник-подлец,

Деньги имел и холсты,

Крепко он выпить любил,

Девок любил и цветы!

Миллион, миллион, миллион стопарей

Он не спеша засадил!

Миллион, миллион бутылей

Этот художник пропил!

Выпил бы рюмку еще,

Жалко вот денежек нет,

Вот и пропил он тогда

Красный партийный билет!

Миллион, миллион стопарей

Он под билет получил!

Миллион, миллион б…й

Он не спеша полюбил!

Вызвал его наш парторг.

«Что ж ты, подлец, натворил?

Ты без меня свой билет

В «Луне» с б…ми пропил»!

История несчастного художника, видоизменившаяся в полуночном угаре кафе, была бесконечна. Но вокальные упражнения Зиги могли плохо, совсем плохо кончиться, в этом Аня была твердо уверена. Но то ли Зига уже был пьян и ему все прощалось, то ли здесь подобного рода вещи допускались, но в зале раздавался лишь хохот одобрения. Судя по всему, искалеченная песня была коронным номером Зиги, исполнявшимся за полночь – на закуску.

Аня подошла к своему столу и услышала, как Кир сказал негромко, тыча сигаретой в сторону оркестра:

– Вот и все, что остается бедолагам-латышам, так они выражают свое недовольство советской властью! И еще должны благодарить Горбачева за его идиотскую перестройку! Ну хотя бы лаять позволили! Каждому свое. – Он заметил Аню и спросил озабоченно: – Как прошла беседа с представителем грозного закона?

– Нормально, – ответила Аня и села рядом с Сармой.

– Пронесло? – тихо спросила та.

– Да.

– Чуть было не купил нас с тобой, зараза хитрожопая! Я даже подумала, что ты действительно свою шкуру спасаешь и топишь меня с этой валютой.

– Ерунда.

Сарма покопошилась за вырезом своего платья, потом опустила руку под стол и прошептала:

– Возьми свои доллары.

Аня уцепилась за смятые бумажки, быстро глянула на них – они, родные, они заработаны цирковой акробатикой!

– Как ты догадалась их притырить?

– Что я, милицейских штучек не знаю, – презрительно усмехнулась Сарма.

– Он твои презервативы вернул. – Аня подала пестрый пакетик.

– Кир! – позвала Сарма. – Возьми свои гондоны! Не сработало!

Кир с сожалением покачал головой.

– Не взял, зараза? Вот ведь подонок, на чем-то ведь должен купиться. Ну что, девочки, переметнемся в ночной кабак? В «Русу»?

– Я устала сегодня, – сказала Аня. – С меня хватит. Завтра весь день проваляюсь в постели.

– С кем? – тут же спросил Кир.

– Одна.

– Правильно, – засмеялась Сарма. – Давай телефонами обменяемся. Такие ураганы с тобой пережили, что крепко повязала нас судьба.

На следующий день Аня удачно разменяла доллары у юркого барыги около «Альбатроса» и большую часть денег положила на книжку, прикинув, что общий счет уже достиг той суммы, при которой рыбацкий домик можно было снять даже в том случае, если цены в следующем сезоне подскочат вверх. Но она не собиралась на этом останавливаться, поскольку требовалось обеспечить красивый беззаботный отдых родителя на все летние месяцы.

Около полудня она позвонила Сарме, и они встретились в кафе «Турайда», где за бокалом кофе-гляссе и парой сигарет окончательно постановили, что будут ходить к близнецам по очереди. Но цену за сеанс назначат одинаковую и твердую – пятьдесят баксов и ни центом меньше.

4

В конце августа дядя Мишель Шломович стал непривычно суетлив и рассеян до крайности: забыл в трамвае свой любимый зонтик, который, по его словам, придавал ему вид английского джентльмена из Сити, точнее, клерка. Но вместе с тем дядя неожиданно ретиво взялся за дело прописки Ани на свою жилплощадь, мало того, он даже намекнул племяннице, что благополучное решение этого вопроса обошлось ему в золотые часы марки «Сейко». Пришлось подарить их какому-то столоначальнику. Но счет за эти расходы дядя племяннице не выставил, что было достаточно странным, учитывая стабильную скуповатость Мишеля. А тут вдруг золотые «Сейко», ничем не объяснимое транжирство! Затем он до обморока поразил своих соседей-латышей: ни с того ни с сего подарил им свой старый, но еще прекрасно работающий пылесос, хотя нового себе не приобрел. Подобная щедрость дяди казалась Ане по меньшей мере странной. А когда он принес к ужину две грозди фантастически дорогих бананов, то Аня решила, что дядя и в самом деле спятил или в его жизни намечаются значительные перемены. И это было тревожно, поскольку, как ни крути, а Мишель Шломович у Ани единственно близкий человек в Риге. Он без навязчивости помогал и делом, и копейкой, и советом, когда Аня теряла ориентиры в местных условиях.

Неожиданно Мишель перестал ходить на работу. Весь день куда-то выбегал, звонил знакомым, был возбужден, говорил что-то непонятное. В конце концов. Аня пришла к выводу, что дядюшка не придумал ничего лучшего, как жениться и уехать из Риги в Даугавпилс, где жила его давняя пассия – заведующая мясным магазином. Такой брачный союз сулил в будущем значительное улучшение материального благосостояния дяди и безмятежный душевный покой.

Аня делала вид, что не замечает дядиной суетливости, полагая, что все узнает в положенный срок. Но оказалось, что ее безразличие очень обижало дядю.

Как-то солнечным утром – Аня еще не вставала – он постучал, вошел в ее комнатушку, присел у нее в ногах и, лукаво глядя на голые плечи Ани, сказал:

– Грешно, племянница, такой смачной женщине, как ты, просыпаться утром одной!

И тут же сунул руку под одеяло, погладил ее по голому бедру.

Аня настолько была ошарашена таким вступлением, что даже слов не нашла.

– Однако, должен тебе сказать, ты бесчувственна и толстокожа, как бегемот! – проговорил дядя, не снимая руки с бедра Ани и продолжая гладить его. – Неужели ты не видишь, какой я хожу волнительный и возрожденный? Неужели ты такая невнимательная или тебе все без разницы, хоть трава не расти?

– Пусть растет, – ответила Аня и перевернулась на бок так неосторожно, что дядина рука попала ей между ног.

– Деточка, – умильно зашептал дядя, – у меня имеются очень большие перемены.

Глаза его затуманились, и Аня вдруг поняла, что он и не замечает, как похабно лапает племянницу. Мишель делал это автоматически, просто потому, что привык запускать руки под одеяло, если под ним лежит женщина.

– Женишься? – спросила она.

– Что?

– Женишься на своей мясорубке?

Дядя захохотал и ответил решительно:

– Такую глупость я буду иметь всегда!

– Тебя в тюрьму сажают?

Дядя испугался.

– Чтоб твои кишки на сковородке поджарили!

– Так что случилось?

Дядя до боли сжал ее ляжку и сказал высокопарно:

– Мишель Шломович едет домой!

– В Бердичев?

– Какой Бердичев?! – всполошился Мишель. – Зачем мне вонючий Бердичев?! Я еду на свою настоящую родину, в край моих древних предков!

– В Израиль? – охнула Аня.

– Да! Я еду в Израиль! Прости, что я тебе об этом раньше не сказал, но это было очень опасно.

– Что опасно?

– Опасно, когда уезжаешь, – решительно сказал Мишель. – Сколько я настрадался, пока оформлял документы! Два, нет, три года кровавых страданий! И если бы кто-нибудь узнал, мне бы обязательно нагадили! Написали бы анонимку, что я шпион, что не люблю советскую власть и поэтому меня выпускать нельзя! А если говорить честно, то все совсем наоборот!

– Что наоборот, дядя?

Он наконец осмыслил, где блуждает его шаловливая рука, и испуганно выдернул ее из-под одеяла.

– Да. Совсем наоборот, Аня! Все уезжали, а я не хотел. Вся еврейская Рига уже в Израиле, а мне здесь нравилось. Хорошая была жизнь! Имел свой кусок хлеба, работу, свой гешефт и уважение общества. Все уезжали и спрашивали меня: «А ты когда уедешь?» Понимаешь, я оставался, а был виноват за тех, кто уезжал! Это же такая большая глупость, которую не придумаешь! И они до того меня заспрашивали, когда я уеду, что я решил уехать. Вот так. Но ты никому не говори, что я уехал, пока не получишь от меня письмо.

– Все еще боишься? – улыбнулась Аня.

– Может быть. У нас такое счастье, что можешь быть спокойным, только когда ляжешь в гроб.

– Когда ты едешь?

– В среду. Поездом до Москвы, а там на самолет и до Вены. А оттуда в Германию.

– В Германию? Ни хрена не понимаю! – удивилась Аня. – Ты же в Израиль собрался!

– Я еще думаю. У меня еще несколько дней. Как только перелечу границу, я буду свободным человеком. Сейчас у меня маршрут в Израиль. Когда прилечу в Вену, то на аэродроме меня будут уговаривать лететь в Израиль. Но я могу передумать и направиться в богатую, солидную страну, которая не воюет. Израиль воюет с нашими двоюродными братьями – арабами. А фашисты не воюют. Они чувствуют себя виноватыми перед нами и принимают нас хорошо. Стоит подумать, Аня, надо ли быть в Израиле. Там у меня всего двое родственников, а в Германии больше. Но мы имеем и другую сторону – я не люблю немцев. В Германии лежат кости твоих предков. В Германии и Польше. Но такая жизнь, которая начинается здесь, в Латвии, мне тоже не нравится. Скоро здесь все будет по-другому.

– Что по-другому?

– В нашем Советском Союзе творится что-то непонятное. Ты газет не читаешь, телевизор не смотришь, и это очень хорошо для нервов. Но в Латвии – еще непонятней. Латыши стали смелыми и ругают Москву, ругают русских, а это означает, что скоро начнутся еврейские погромы. Генеральный секретарь КПСС Горбачев – умный человек, но не понимает, что делает.

– Ну, ты даешь! – засмеялась Аня.

– Я не женщина, чтобы давать, – нахмурился дядя. – Я мужчина, и умный мужчина. Тебя в школе учили, что во время войны сажали в лагеря и расстреливали евреев немцы, фашисты. Но поверь мне, здесь, в Латвии, евреев уничтожали латыши. Добровольно, по собственному желанию, без всякого немецкого приказа.

– Да хватит тебе! – Аня села на кровати. – С чего вдруг такие песни?

Он покосился на нее и сказал без улыбки:

– У тебя пышные еврейские плечи. Это хорошо. А здесь будут погромы. Я это чувствую. Сперва латыши выгонят русских и будут для этого заигрывать с евреями. Потом они, конечно, примутся делать гонения на нас.

– С чего вдруг?

– С того, что мне не нравится политика товарища Горбачева. Он не понимает, что делает. Латыши заговорили о своей свободе, и это означает еврейские погромы. Первые с топором придут наши соседи Берта с Яковом и сразу забудут, что я подарил им пылесос. – Он вдруг подскочил, словно в голову ему пришла неожиданная мысль. – Аня! А почему я не могу вызвать тебя в Израиль? Ты хочешь жить в Израиле?!

– Нет.

– Почему?

Аня вспомнила анекдот и ответила:

– Там призывают женщин в армию. А я, как женщина, неправильно понимаю военную команду «ложись»!

Он захихикал, потирая ладони о свои жирные ляжки.

– Ай, какая чепуха! Там совсем другая армия! Если ты ляжешь, то совсем не значит, что на тебя тоже кто-то ляжет!

В этот момент Аню осенило, что перемены в жизни дяди принесут заметные перемены и в ее собственную жизнь.

– Дядя… А твоя квартира?

– С моими комнатами я сначала хотел быть подлецом, – решительно сказал Мишель. – Я хотел их продать. Но потом решил, что буду благородным и все останется тебе! И обстановка тоже. Себе дороже заказывать контейнер и тащить это барахло через полмира. Так ты серьезно не хочешь в Израиль?

– Может, и хочу, но нужно, чтоб разрешение подписала мама. А этого никогда не будет.

– Да… Наша Сара стала русской женщиной. Или ей это так кажется. Она не поедет.

– Но если потом… лет через пять я надумаю улететь туда, ты поможешь?

Он неожиданно задумался, погрустнел и негромко спросил:

– А зачем тебе это надо, Аня? Ты наполовину русская по крови. А по душе вообще русская. Здесь была и будет, что бы ни случилось, большая и добрая страна. Жить здесь можно. Я так и не затащил тебя в синагогу, на Пасху ты не любишь кушать мацу, тебе там нечего делать. Обменяешь эти комнаты на Электросталь или Москву, и так будет лучше. Хотя ты можешь вызвать сюда своих родителей.

– Нет, – тут же ответила Аня. – Я хочу здесь жить сама, а им и там хорошо.

– Вот и славно! – вновь повеселел Мишель и встал. – Но никому не говори про мой исход на землю обетованную! Я не поверю в свое счастье, пока не ступлю на берег своих предков!

Он ушел, так и не зная, куда, собственно, убывает.

Аня повалялась в кровати еще часа полтора, дремала, просыпалась, строила планы на день, но, как всегда, ничего конкретного в голову не приходило. Поэтому, встав с постели, она и оделась так, чтоб и на улице выглядеть эффектно, и на пляж можно было съездить или зайти в ресторан. Универсальный туалет состоял из узкой юбки, босоножек, белой кофточки с вырезом и купальника под ней.

Около полудня она дошла пешком до кафе «Турайда». Сарма уже сидела на обычном месте. На ее столике стояла тарелка с яичницей, чашка бульона, две чашки кофе. Она курила. Трое парней, сидевших за соседним столиком, оказывали ей навязчивые знаки внимания, но она презрительно не замечала их заигрываний, отчего они только раззадоривались.

– Привет, – сказала Аня и присела напротив подруги.

– С добрым утром. Ты сияешь как медный самовар, – хмуро ответила Сарма, по утрам страдавшая меланхолией.

– У меня перемены, – сообщила Аня.

– Повестка в милицию?

– Нет. Комнаты дяди будут моими.

– Сваливает в Израиль?

– Да.

– Молодец. Тебя с собой не возьмет?

– Не хочу.

– Твое дело. Я бы отвалила. Подожди-ка! Ведь ты же можешь сдать мне свою комнатушку за кухней! А? Я буду платить!

Именно эту мысль Аня и обдумывала, пока шла к кафе.

– Денег я с тебя не возьму, – спокойно ответила она.

– Такого мне не надо! – тут же возразила Сарма. – Подобное милосердие плохо кончается! Мы с тобой потому не ругаемся, что все между нами четко! Не хочешь брать деньги – значит, каши не сварим! Хрен с тобой, буду жить, где жила. Но я тебе это припомню!

– Ты мне договорить не дала, – улыбнулась Аня. – Платить тебе придется, но немного другой валютой.

– Какой?

– На следующий год летом здесь будет отдыхать мой отец. Я уже договорилась о домике в Пумпури. Он очень хороший, добрый человек, всю жизнь простоял у плавильной печи, ничего, кроме работы, не видел, нигде не был.

– Что-то ты крутишь, – оборвала ее Сарма. – Хочешь, чтобы я спала с твоим отцом?

– Да. Но не совсем так. Я хочу, чтоб ты была при нем все будущее лето. Месяца два. Чтоб у него была другая жизнь.

– Сколько ему лет? – строго спросила Сарма.

– Чуть за сорок, но выглядит старше.

– А если я ему не понравлюсь?

– Такого не может быть, – убежденно ответила Аня.

– Зачем тебе это надо?

– Это зарок. Я обещала ему, что он увидит хорошую, вольную жизнь. Но всю весну и лето мне снится, что он умер. Я не очень-то верю в эту ерунду, но все-таки боюсь опоздать.

– А матушка?

– Для нее у меня другой план. Она будет жить вечно.

Сарма взглянула на нее через край кофейной чашки, усмехнулась и сказала с ревнивым одобрением:

– Странная ты все-таки девчонка. Кажешься ленивой рохлей, мягкой, ко всему безразличной. А внутри у тебя – хребет железный. Мой братишка, когда ходил на танцы, таскал с собой гирьку на цепочке и заворачивал ее в меховую перчатку. Называлось это «куколкой». Если начиналась драка, братишка шлеп кому-нибудь по черепушке, так враг его с ног летит и лежит, не дышит. Ты такая же «куколка». Гирька в меховой рукавице.

– Заряжаем дело или нет? – настойчиво спросила Аня.

Сарма рассеянно глянула в зал, отвернулась от парней, обрадованных ее вниманием, закурила новую сигарету и сказала задумчиво:

– В принципе, дорогая подруга, следующим летом я собиралась выйти замуж.

– Набиваешь цену?

– Нет. Просто идут годы. Каждое утро морда моя хиреет, еще немного – и никакой макияж не спасет.

– Брось. Фигура у тебя, как у девчонки.

– Ага. А рожу платочком прикрывать? Да и не в этом дело. Лет пять-семь у меня еще есть, а потому пришла пора подумать, что делать дальше. Может быть, и детей завести успею.

– Это еще на кой черт?! – поразилась Аня.

– Не знаю. Но я свое отгуляла. Когда переезжать?

– Дядя уезжает в среду.

– Значит, в четверг? Не обращай внимания на этих молокососов. Пришли из первого плавания, получили жалкую копейку и думают, что весь мир у их ног.

– Мне они до фонаря, – ответила Аня.

– Вот именно. На завтра нас с тобой приглашает Кир Герасимов. Шашлыки на озерах.

– Тебя приглашает или меня?

– Обеих. Его лично мы не интересуем. Для него даже ты старовата! Какие-то его друзья приехали из Ленинграда. Так кого же мне изображать перед твоим отцом?

– Никого. Я ему уже написала, что самая близкая моя подруга – Сарма, полулатышка, полуполька, и у нее есть на море дом. За зиму он дозреет и решится приехать.

– Хорошо. Докурила?

– Да.

– Отрываемся. Мне на этих дешевок смотреть противно.

Они оставили деньги на столе, встали и тут же вышли из кафе, прежде чем невезучие кавалеры осмыслили происходящее.

Они оказались на улице и двинулись неизвестно куда и неизвестно зачем, поскольку никаких планов у них не было. Аня любила такие прогулки – просто так, когда никуда не надо было спешить, не было никакой цели, никто ее не ждал и самой тоже некого было встречать. Она могла ходить так часами, пока не заболеют ноги. Бездумно шагать – и все. Ноги сами по себе заносили ее на Бастионную горку, к каналу, потом в Старый город к Пороховой башне, затем она шла по кривым переулкам и, оставив позади здание филармонии, оказывалась у Домского собора. Она из любопытства несколько раз посещала концерты органной музыки.

Орган ее потрясал. Могучий, безбрежный гул громадного инструмента нравился ей до изумления. Музыка казалась неземной, нечеловеческой, словно кто-то с небес подавал вещий голос, карал, миловал и что-то обещал.

Она никогда не интересовалась, кто исполнитель, что он играет, как имя композитора – ей это было безразлично. Слышала, конечно, имена: Бах, Гендель, Моцарт, но они ничего для нее не значили по сравнению с такими корифеями современной музыки, как Джексон, Мадонна, битлы, Пугачева, «Машина времени», «Пинк Флойд», Пристли, Патрисия, Игнасио, Демис… Однако серьезных размышлений ни один из них не стоил… Орган – другое дело, но Аня чувствовала – познавать его тайны ей еще рано. Нравится, волнует – достаточно на сегодняшний день.

Во всяком случае, тащить за собой на органный концерт подругу Сарму не имело смысла.

– Заглянем в «Альбатрос»? – предложила Сарма.

– Зачем? – спросила Аня.

– Может, новый товар выкинули.

– Ну и что?

– Посмотрим!

– А мне ничего не надо.

– Говорили, зимние шубейки должны быть.

– У меня есть.

– Другую купишь, модную!

– И так сойдет.

– Ты в свой дохе на старуху похожа!

– Когда разденусь, разберутся.

– Задница отмерзнет!

– Отогреют, кому надо.

– Ты пошлая русская дура!

– А ты польская потаскуха, свинья. Даже трахаешься без удовольствия, лишь бы платили.

И все это было сказано беззлобно, дружелюбным и веселым тоном.

– Тогда пошли в «Дзинтарс»! Я своему хахелю куплю одеколон «Рижанин».

– У меня два пузырька. Один тебе отдам. Попрыскай ему на задницу, а то он моется раз в полгода.

– Ну тогда пошли в кино!

– Идем.

Они прошли мимо памятника Ленину, который стоял посреди города со вздернутой к небу рукой. Цветов у памятника не было, но с недавних пор поблизости ходил милиционер. В городе поговаривали, что неделю назад ночью какие-то неизвестные лиходеи надели на голову Ильича грязное ведро, а к руке умудрились приладить метлу, отчего и появилась охрана. Аня подумала, что на такое хулиганство способны только убежденные в своей справедливости люди, поскольку памятник был высок и забраться на него можно было лишь с альпинистским снаряжением.

Около кинотеатра «Сплендит-Палас» Сарма застонала, прочитав афишу.

– Индийский фильм, Аня! «Сын магараджи»!

Индийское кино Аня не любила. Вернее, разлюбила его несколько лет назад, когда еще училась в школе.

– Да ну его! – сказала она. – Пойдем в другой кинотеатр.

– Ты не любишь индийские фильмы?! – поразилась Сарма. Ну и идиотка!

– Все они одинаковые, – безразлично ответила Аня. – Сопли и сахар. Могу тебе рассказать, в чем там дело.

– Ну, расскажи!

– У богатого старика магараджи родился сын… От простой, но красивой девушки. Магараджа ее страстно любил, но жениться не мог потому, что принадлежал к другой касте… А сыночек исчез или его похитили… Потом парнишка вырос в джунглях среди волков и случайно полюбил девушку, которая жила во дворце магараджи… Принцесса местная… Мама, потерявшая сына, разбогатела, потому что магараджа, умирая, оставил ей несметные сокровища… Несчастная женщина лет двадцать искала своего сына по всему миру. А он жил через улицу, в соседнем доме, и каждый день приносил ей бананы, которыми торговал… Он тоже не знал, что это его мама, а любимая девушка – его сестра. Никто из них друг про друга ни х… не знал!

Аня даже не думала о том, что рассказывает, а Сарма вся извелась от нетерпения, ей хотелось узнать, чем все кончилось.

– Потом сын магараджи попал в какую-то уголовную заварушку, убил пахана, но любимая девушка его из тюряги выручила… Они любили друг друга – просто жуть, но пожениться не могли, потому что опять же была путаница с этими кастами… И наконец мама узнала своего сына, девушка узнала, что с кастами у них все в порядке, и она быстренько побежала и нырнула к нему под одеяло!

– К своему брату? – ужаснулась Сарма.

– Да нет. Оказалось, что они не брат с сестрой. Ну, потрахались, как водится. Сперва, конечно, была свадьба, а уж потом перепихнулись. А в середине много танцевали, пели противными голосами, а свадьба происходила во дворце, с обезьянами и слонами.

– Ты видела эту кинуху! – решительно сказала Сарма.

– Не видела.

– Спорим на бутылку ликера?

– Давай.

Они взяли билеты в кассе и через полчаса оказались в полукруглом зале. По бокам экрана стояли колонны в виде пальм, в задних рядах были кабинки лож. Кинотеатр был старый, говорили, что до войны здесь находилось кабаре, варьете или еще какое-то веселое заведение. Но Аня любила этот кинотеатр потому, что здесь продавали самое вкусное в Риге мороженое.

Она взяла две порции и пошла с ними в зал. Сарма сказала, что жрать мороженое в зале кино неприлично, что так ведут себя только хуторские девчонки.

Аня принялась лизать мороженое, чмокать и чавкать до тех пор, пока и Сарма не сбегала с горя за своей порцией.

Фильм начался с того, что старый магараджа в результате дворцовых интриг не мог жениться на любимой девушке из рыбацкой семьи. А потом – родился сын…

Аня смотрела на экран и с трудом сдерживалась, чтобы не заснуть. А когда начинались танцы и песни, порой вздрагивала.

По ходу картины Сарма несколько раз сладко всплакнула. К концу сеанса лицо ее распухло, и она сразу превратилась в немолодую бабу.

Фильм кончился, и все поднялись с кресел. Сосед Ани, пожилой седой латыш, глянул на нее и спросил:

– Вам, барышня, фильм не понравился?

– Нет, – сказала она. – Смотреть нечего.

– У вас хороший вкус, – ответил старик и отвернулся от Сармы, у которой при этих словах глаза засверкали огнем беспредельного возмущения. Она была готова биться как львица, отстаивая высокохудожественное качество картины. Но старик отвернулся и исчез в толпе.

– Какой фильм! – воскликнула Сарма, едва не падая в обморок. – Заскочим в кафушку, выпьем кофе с ликером, и я пойду на второй сеанс!

– С ходу? – спросила Аня.

– Да. Надо все обсмаковать. А ты все-таки видела эту картину! – сказала она убежденно.

– Может быть, – не стала спорить Аня и в кафе заплатила за ликер.

Они договорились встретиться вечером или созвониться, чтобы сходить на танцы или куда-нибудь еще.

Оставшись одна, Аня испытала некоторое облегчение. Она любила Сарму, но в больших дозах с трудом переваривала подругу. Задумавшись об этом, Аня вдруг поняла, что в больших дозах она не переносит никого. Для гармонии души ей необходимо было время от времени оставаться одной – часами валяться с книжкой в кровати, слоняться по городу, а еще лучше – лежать и смотреть на море. Пролежать у кромки прибоя, разглядывая дымный горизонт, перебирая в голове неясные воспоминания и мечты, она могла целый день.

Наверное, эта тяга к морю и привела ее на вокзал. День был серенький, но теплый, и на пляже можно было посидеть на какой-нибудь скамейке под задумчивый шум сосен.

Она сошла на станции Дубулты, а когда электричка откатила, увидела на другой стороне речку. Не задумываясь, она перешла через рельсы и обнаружила неподалеку лодочную станцию.

Желающих покататься было немного, и, оставив в залог часы, Аня получила напрокат небольшую лодку с веслами. Какой-то парень – Аня на него даже не посмотрела – набивался в попутчики, но она оттолкнулась от причала и выгребла на середину реки.

Когда-то она гребла достаточно хорошо – обучили одноклассники, все как один увлеченные рыбалкой. Мастерство как таковое не пропало, но из-за отсутствия практики через двадцать минут на ладонях появились волдыри, которые тут же лопнули, и пришлось обматывать руки платком. Обратно Аня догребла, едва не плача от боли.

На город уже спустились сумерки. Когда Аня ступила на перрон, надо было уже звонить Сарме.

Аня подошла к телефону-автомату. Двое парней стояли в будке. Стройный блондин сердито покосился на Аню, давая понять, что она мешает. Он был довольно привлекателен, но Аня лишь скользнула по нему взглядом. Все ее внимание было приковано к спутнику блондина. Среднего роста, с мощным торсом и мышцами, раздирающими тесную рубашку, он, оскалив крупные зубы, кого-то раздраженно выслушивал, прижимая к уху телефонную трубку. У него было темное лицо, очень густые прямые брови и ослепительно синие глаза. Мощная челюсть придавала его лицу суровость, но общее впечатление смягчали эти удивительные глаза.

– Девушка, мы еще долго говорить будем! – обратился к Ане блондин. – Тут неподалеку несколько свободных автоматов.

Но Аня сказала спокойно:

– Я подожду.

И улыбнулась одной из тех улыбок, после которых принято заводить знакомство.

Но, судя по всему, ни блондина, ни его товарища эти игры в данный момент не интересовали, парни были слишком взвинчены.

– Горим! – орал в трубку синеглазый. – Понимаешь ты, горим! И ничего не придумаешь!

Аня уже разглядела, что синеглазый сегодня не брился и, несмотря на мрачноватое, уже мужское лицо, лет ему было не больше двадцати с хвостиком. На безымянном пальце его правой руки мерцало тяжелое, толстое кольцо с красным камнем – дешевая подделка под золото с рубином.

– Девушка, – нервно сказал блондин, – нам еще нужно сделать два, а может, три звонка.

– Подожду, – ответила Аня, поражаясь своему упрямству.

– Пошла вон, лахудра! – процедил блондин. – Я тебе сейчас ноги выдерну!

– Попробуй, – ответила Аня.

Разговор привлек внимание его приятеля, он обернулся и на миг обжег Аню синим пламенем глубоко посаженных глаз. Он смотрел как бы сквозь нее, целиком сосредоточившись на телефонном разговоре.

– Попытаемся что-нибудь сделать, но ничего не обещаю. Буду звонить.

Он бросил трубку и отошел в сторонку. Блондин метнулся за ним, а Аню синеглазый лишь слегка отодвинул плечом, словно неживой предмет, и быстро направился в глубину зала ожидания.

Аня взяла трубку, развернулась и посмотрела вслед парням. У синеглазого были широкие покатые плечи, узкие бедра и слегка кривоватые ноги, отчего в походке его ощущалось нечто звериное. Он был похож на красивого, молодого и сильного хищника, беспощадного к своей добыче, свирепого в любых жизненных ситуациях.

Совершенно забыв про Сарму, Аня положила трубку, так и не набрав номера, и двинулась за уходящими парнями. Они шли быстро, уверенно, но Аня поняла, что с вокзала они не уйдут, потому что все дела, которые у них «горели», были связаны с ним, и, следовательно, их можно будет разыскать здесь. Значит, торопиться незачем.

Аня не знала, к чему ей все это.

Никакого желания еще раз увидеть синеглазого бровастого парня она не испытывала. Была лишь неудержимая подсознательная тяга – словно стоишь на балконе двенадцатого этажа и смотришь вниз, тебе страшно, пропасть бездонна, но невесть почему хочется прыгнуть вниз. Чтобы познать восторг полета, удара о землю – и конец всему.

Незнакомцы замедлили шаг возле дамского туалета, почти остановились напротив запрещенных для них дверей, но потом, словно их кто-то подстегнул, пролетели мимо, устремившись к лестнице на второй этаж.

Нетрудно было догадаться, что их целью было кафе, где иногда давали выпить чего-нибудь крепенького. Ане казалось, что она совершенно точно угадывает все поступки синеглазого. Она уже решила подняться следом за ним в кафе, шагнула на ступеньку, и тут сзади ее негромко окликнули:

– Плотникова.

Она обернулась.

В сереньком костюме при тонированных очках перед ней стоял папашка Штром, а рядом низкорослый мужчина, прятавший под пиджаком какой-то прибор – фотоаппарат, наверное.

– Поди сюда, Плотникова, – негромко, но очень требовательно сказал Штром.

С невероятным трудом она удержалась от грубости. Ей хотелось крикнуть: «А пошел ты к черту, сука!», но слова застряли у нее в горле, потому что ни к чему хорошему это привести не могло и надо было искать другие способы отвязаться от него.

Аня заставила себя улыбнуться и проговорила уверенно:

– Паспорт у меня с собой. И в нем прописка. Я прописалась.

– Знаю, знаю, – рассеянно ответил Штром. – Молодец, что прописалась. У меня к тебе небольшая просьба.

– А я в туалет хочу! – тут же придумала она отговорку. Штром чуть не подавился от смеха.