Текст книги "Счастье взаимной любви"

Автор книги: Ирина Гончарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Так лучше уж так: для профанов она более двух лет была в Японии! Спасибо, Алка, оказывается, в твоем вранье есть и практическая польза.

Во втором часу пополудни Аня уже вышла из электрички в Электростали, но не пошла ни в центр города, ни в свой бывший дом. Смотреть на город ей было неинтересно (она была убеждена, что ничего нового и завлекательного там не увидит), а уж тем более не было желания встречать знакомых.

Она добралась до стадиона, свернула в лес и знакомой тропинкой дошагала до широкой просеки, на которой и располагались садовые участки рабочих завода «Электросталь».

Уже издали она увидела, что внешний вид их маленького домика изменился. Из голубенького он стал знойно-зеленый, а сбоку появилась пристройка. Когда подошла ближе, то увидела, что меж аккуратных грядок копается крепкая, как деревенский сундук, бабища.

Но оградка вокруг участка осталась прежней – низкая, по колено.

Аня остановилась около калитки и молча глядела на потеющую под солнцем женщину. Народу в будний день на участках не было, только в дальнем конце пара рабочих поднимала второй этаж кирпичной дачи – такое теперь разрешалось.

Женщина повернулась и спросила грубо:

– Тебе чего?

Заговори она человеческим языком – получила бы и культурный ответ. Но этот тон и, главное, настороженные глаза сразу подсказали Ане, что перед ней закаленный боец кухонных сражений, не чурающийся ни лютого мата, ни схваток со сковородками и утюгами. Было совершенно очевидно, что именно эта баба и подобный ей муж поселились в квартире Ани, нашли ходы, чтобы закрепиться там официально, и, мало того, подготовились к встрече с наследницей. В голове промелькнула мысль, что борьба за квартиру и прочее наследство проглотит всю оставшуюся жизнь…

– Что тебе, я спрашиваю?

– Того. Пошла вон отсюда!

– Да ты, сук… – бульдозером поперла было женщина и вдруг испугалась. Она мигом смекнула, с кем имеет дело, и тут же заголосила:

– А-анечка?! Племянница! Здравствуй, родненькая! Что уж ты так сразу – вон! Я же твоя тетя Клава! А дядя твой…

– Повторяю: пошла вон, – не повышая тона, сказала Аня.

Глаза тети Клавы загорелись звериной злобой, но приходилось искать пути спасения.

– Зачем же ты так, Аннушка?.. Ведь мы родственники. Нам всякие вопросы решать надо… Мы тебя искали.

– Искали бы, так нашли. Я вас не знаю и знать не хочу. Уходите отсюда, а завтра вернетесь. Потом мы не увидимся никогда.

Женщина поняла, что ее отпускают на свободу, да еще с добычей! Что слова могут только испортить положение. Не снимая фартука, не помыв рук, она прошла мимо Ани, но, видно, что-то дрогнуло в ее давно очерствевшей душе.

– Извини, Аннушка… Извини, жизнь такая… Кушай там, бери все что хочешь. Извини.

– Ничего, – смягчилась и Аня. – Где могила отца с матерью?

– Старое кладбище, четырнадцатый участок.

Аня кивнула и отвернулась. Вступать в переговоры было нельзя – потеряешь боевой настрой, разнюнишься, и с тебя снимут последнюю рубашку.

Она вошла в домик, и сразу стало ясно, что все здесь – другое. Дело не в перестановках, не в новых обоях. Дело в самом духе домика: это уже не ветхая конурка сталевара, что по выходным выпивал здесь с друзьями и для вида совал в землю три картошки, чтобы по осени вытащить две. Это была база городских землевладельцев, которые строили на ней свое будущее: поначалу – приварок к семейному бюджету, а потом после усердных трудов – автомобиль, квартира в Москве, дача у моря. Перед уходом следовало бы все это сжечь. Чтоб сгорел маленький домишко и не осквернялась память отца.

Но, открыв холодильник, Аня от этой мысли отказалась. В отличие от рестораторши Аллы, хозяйка этой емкости наполнила ее под завязку всевозможными продуктами, включая две бутылки водки и шампанское.

Не укорачивая себя ни в чем, Аня неторопливо приготовила ужин, выпила рюмку водки под огурец, разделась до трусов, нашла лопату и принялась копать землю у крыльца.

Заветный пакет с документами она нашла там, где и оставила. За два года не прогнило ничего. Паспорт был на месте. Этот документ позволял Ане скрыть от официальных органов, где она находилась в последние годы. Аня понимала, что при серьезной ситуации от КГБ, к примеру, ничего не скроешь, но до контактов с подобного рода заведениями она надеялась не дойти.

Как ни крути, а жизнь можно было начинать с чистого листа.

В сумерки Аня принялась за ужин, к полуночи выпила почти всю водку, дьявольски опьянела, плакала навзрыд, вспоминая родителей, а в полночь включила радио, нашла музыку и голой танцевала перед домом при свете луны. Танцевала до тех пор, пока полчища комаров не загнали ее в домик.

Но проснулась, как ни странно, со свежей головой и в бодром настроении. Быстро позавтракала и привела домик в порядок, то есть все, что оставалось в холодильнике, перегрузила в подвернувшуюся сумку.

Около полудня она прикрыла за собой воротца и, не оглядываясь, пошла прочь.

На кладбище она без труда нашла участок номер четырнадцать. Могилу родителей тоже обнаружила сразу. Из густой травы, буйно разросшейся на квадратном клочке земли за железной изгородью, торчала почти метровая пирамида из нержавеющей стали. Завод похоронил своего заслуженного сталевара с почестями: если не сломают, пирамида из качественной стали простоит века! На одной из граней пирамиды было написано, что здесь покоятся заслуженный сталевар В. И. Плотников, Герой Социалистического Труда (посмертно), и его жена. Это уточнение – посмертно – повергло Аню в какой-то необъяснимый суеверный страх, и только потом она сообразила, что утверждение отца в звании Героя проходило после его смерти и, может быть, за него еще пришлось бороться (ведь не герой помер, а уголовник). Но завод сделал все что мог. И за то спасибо.

Вот, папаня, и весь след, который ты оставил на земле. Тебе так и не удалось единственный сезон в жизни провести так, как проводят его цивилизованные люди. Все тебе готовила дочь – и виллу, и шампанское по утрам, и прекрасную женщину под бок, но… Не получилось.

Тот, по чьей воле это произошло, ответит за все, рано или поздно он заплатит по этому счету, даже если ей, Ане, придется пройти по второму кругу страданий.

Аня присела в траву около могилы, распаковала сумку, организовала «стол» на газетке, разлила остатки водки по трем стаканчикам, выпила, вздумала было взгрустнуть, но оказалось, что все слезы уже выплакала ночью. А потом расколола все три стакана, раскрошила птицам хлеб и пошла на электричку.

Подруги Аллы и ее мужа дома не оказалось – то ли задержались на приеме у английского посла, то ли горбатились на картофельном поле.

Аня наполнила ванну теплой водой, подлила шампуня и, разнежившись, незаметно для себя задремала. К счастью, не утонула, а проснулась, замерзнув в остывшей воде.

Натянув потрепанный махровый халат (в свое время его называли японским кимоно из натурального шелка), она вышла на кухню. Аня достала из сумки шампанское и уселась к телефону с записной книжкой на коленях.

Автоматическая связь с Ригой работала плохо. Только с шестой попытки на другом конце провода подняли трубку и манерно спросили:

– Хэллоу?

– Тетя Берта! Это Аня Плотникова! Лаб диен! Свейки!

Пауза. И – отчужденным тоном:

– По-русски не понимать.

А что тут было понимать? Имя есть имя, а поздоровалась Аня по-латышски.

– Аня это! Сарму позовите! Сарму!

– Нет здесь никакой Сармы.

И – конец связи.

Чего-то подобного Аня ожидала, но услышать об этом в такой форме от всегда вежливой соседки-латышки!..

Наудачу Аня решила позвонить Сарме по прежнему телефону, в дом ее родителей. И угадала!

– Анька! Матка Бозка Ченстоховска, чтоб ты сдохла! Я всю страну обшарила, найти тебя не могла! Где ты была?

– В Японии! – захохотала Аня, и мир засверкал алмазами.

– Я так и думала! Когда приедешь?

– Не решила еще!

– Давай скорей! Лето уже кончается, жизнь, правда, хреновая, да где наша не пропадала!

– Ладно! Тебя из моей хаты вышибли?

– И тебя вышибли! Всю квартиру захватили соседи, и не рыпайся! Тут вообще очень много перемен, а последняя новость – папашку Штрома выгнали с работы!

– За что?

– За то, что он не чисто латышского происхождения! Говорить-то он говорил, а писать по-латышски не умел! Все девочки-проституточки по этому поводу пьянствуют вторую неделю!

– А Кир Герасимов?

– Кир собирается открывать публичный дом и даже пробивает это официально! Я просилась бандершей, а он сказал, что я завязла в промежуточном возрасте! Для обслуги уже стара, а для бандерши еще молода! Жизнь такая хреновая, что если б не братья-циркачи, с голоду бы подохла! А они все крепнут год от года! Тебя вспоминают каждый раз! Ты приезжай, поделимся с тобой по-братски, как в старое время!

– Подожди, Сарма! Я выпью шампанского за твое здоровье!

– Ах ты зараза! У нас тут с выпивкой такая напряженка, как в пустыне Сахара! Черт бы побрал ваших идиотов из Москвы, нашли что придумать, лучше б голодом всю страну заморили! Ага! Спекулируют вовсю, конечно, и на этой спекуляции получил два года Гарик-саксофонист! Но ты приезжай, мы-то с тобой как-нибудь вырвемся!

Минут десять перемывали косточки остальным знакомым, пока Сарма не спросила:

– А ты Виктора Сартакова в Москве не встречаешь?

– Виктора? А он здесь?!

– Давным-давно! Поступил в МГУ, на журналистику! Ты что, его там на своих Бродвеях не видишь?

– Сарма, Москва не Рига, тут годами можно ближайшего соседа не встретить!

– Ну и жизнь у вас! Хуже, чем у нас, если такое возможно. Черт бы побрал эту перестройку-перестрелку! Жили как люди, кому это мешало?

Они проболтали добрых сорок минут и расстались на том, что Сарма будет ждать Аню через неделю.

Обе не знали, что это ожидание продлится шесть лет.

Уже засыпая, Аня подумала, что найти Виктора Сартакова в МГУ не составит большого труда, едва начнется учебный год. А до него всего полторы недели. И если он такой же, как прежде, то, слава те Господи, будет и здесь хоть один надежный, искренний друг.

3

Аня проснулась поздно и, не вставая с кровати, прикинула, как бы ей принарядиться на имеющиеся деньги. Потом поняла, что за время ее отсутствия шкала цен значительно изменилась (это она приметила даже при беглом взгляде на витрины), а потому рисковать не хотела, решив дождаться Аллы. Но выйти и сориентироваться в жизни не мешало, тем более что были выходные дни, а когда вернется подружка, было неизвестно. Скорее всего только в понедельник.

Аня неторопливо позавтракала, нашла в шкафу Аллину кожаную юбку, там же позаимствовала открытую кофточку и туфли на высоком каблуке. Аня знала, что Алле и в голову не придет обижаться на это. С детства они делились своими тряпочками, из-за чего Сара (мир ее праху!) устраивала крикливые скандалы, называя их обеих «девчонками из общаги», что было высшей степенью оскорбления.

Несколько труднее было с прической, но и она в конце концов получилась. В целом Аня стала похожа на строгую даму, не лишенную пикантности, как сказал бы Арвид Янович, о жизни которого Аня у Сармы не спрашивала, поскольку последняя его не знала.

По времени можно было уже и пообедать, но Аня решила, что сделает это в каком-нибудь хорошем ресторане – легкий обед с сухим вином. В честь… Все равно в честь чего.

Со светлыми надеждами в душе Аня заперла дверь квартиры и, не пользуясь лифтом, пошла вниз. Встретившийся на последнем пролете очень благообразный старик в скромном, но аккуратном костюме глянул на нее лукаво, поздоровался и добавил:

– Я бы, барышня, на вашем месте сегодня в город не ходил. Во всяком случае, в центр.

– Ничего, – беспечно ответила Аня, совершенно не поняв предостережений старика.

Она прошла по переулкам, заглядывая в магазины, и убедилась, что хотя Василий Федорович оказался более чем щедр, шиковать на имеющиеся деньги не придется.

Она пошла вверх по Столешниковому переулку, намереваясь выйти к памятнику Юрию Долгорукому, который любила за мужественность всадника и мощь коня. Уже издали Аня услышала невнятный гул голосов, перекрываемый ревом моторов.

В остальном на лицах встречных людей не было особого волнения.

Однако около памятника творилось нечто странное.

Вдоль тротуаров по обеим сторонам улицы Горького стояли толпы людей, а между ними с грохотом, выбрасывая сизую гарь, мчались танки. Издали картина эта показалась Ане настолько мирной, что она решила, что идут киносъемки какого-то фильма из времен войны. Потом подумала, что готовятся к параду. Однако до ноябрьских праздников было еще далеко, поскольку сейчас конец августа.

Когда она подошла к толпе вплотную, то поняла, что парадом, тем более киносъемками здесь и не пахнет. Танки имели вполне грозный вид, двигались весьма целенаправленно, а люди на тротуарах кричали с яростью, озлобленностью, кто-то плакал, а пожилую женщину двое мужчин удерживали, чтоб она не бросилась под гусеницы. По перекосившемуся от гнева и боли лицу этой женщины Аня сразу поняла, что та не ломает комедии, не играет роли перед кинокамерой, и, если у мужиков не хватит сил, она действительно ринется под гусеницы.

Происходящее совершенно не взволновало Аню. Пульс – 60. Танки гремели, проносясь мимо нее, она шла мимо толпы. Послышались какие-то странные слова – ГКЧП, «мятеж», но Аня и не хотела во всем этом разбираться.

От памятника Юрию Долгорукому Аня зашагала к памятнику Маяковскому, которого не любила и как поэта, и как человека. Маршрут был родным и привычным. Но вдруг колонна танков встала, и народ полез на броню.

Кафе-мороженое было открыто, Аня вошла в него, присела к столику и заказала порцию шоколадного – вот уж чего давно не ела! За соседними столиками сидели люди, они были возбуждены и громкоголосы. Какой-то парень выкрикнул истерично:

– А я вам говорю, что это крысиный кошмар! Они наверняка уже казнили президента Горбачева и сейчас будут штурмовать, Белый дом!

Друзья принялись его урезонивать. Аня вяло подумала, что в новом и непривычном еще звании президента Горбачев Михаил Сергеевич настолько далек от нее, что если его и казнили, то черт с ним! Найдется другой президент – не лучше, не хуже прежнего.

Она доела мороженое, и, как всегда, после него у нее разыгрался аппетит. Она опять вышла на Горького, но искать здесь какое-нибудь заведение, где можно было поесть, не хотелось, поскольку на улице продолжалась возня, лишенная смысла, с точки зрения Ани.

Она покинула улицу Горького, побродила по переулкам у Тишинского рынка, пока не нашла небольшой, весьма приличный ресторанчик. Но выбор блюд в нем оказался скуден, а официанты небрежны. Когда Аня собралась было покапризничать, немолодой официант сказал ей раздраженно:

– Нашла тут время выкобениваться! Завтра нас всех гебушники к стенке ставить будут, а она брюхо набивать собралась!

Аня давно взяла за правило с халдеями не спорить. И, видимо, это ее молчание сыграло свою роль. Он вернулся через десять минут и виновато доложил, что кое-что вкусненькое, несмотря на обстоятельства, подыщет, и все по божеским ценам, потому как если завтра всех расстреляют, то к чему сегодня деньгу копить?

Пока она долго обедала в пустом зале, официант стал ей если не родственником, то весьма близким другом. Он все время интересовался, не надо ли еще чего, а потом принес и себе тарелку с маринованным языком и графинчик водки.

– Пропадай такая жизнь! – сказал он уныло. – От вас каким-то покоем веет, хоть душой успокоюсь. Давайте про этот путч не говорить!

– Про какой путч? – безмятежно спросила Аня.

Официант вытаращил на нее глаза, проглотил рюмку водки и сказал хриплым голосом:

– Весь ваш обед – за мой счет.

За разговором они просидели до сумерек. Официант поведал Ане о своей нелегкой доле возле третьей жены, о бессчетных алиментах и жадной до стервозности любовнице. Аня тоже кое-что рассказала о себе, но большей частью использовала методику Аллы.

В зале народу не прибавилось. В конце концов подошел какой-то местный начальник и сказал, что вечером ресторан работать не будет.

Аня тепло простилась с официантом, который вторично наотрез отказался от денег, вышла на улицу и почувствовала, что туфли Аллы все-таки натерли ей ноги. Она проходила мимо серенького микроавтобуса «Латвия», когда из открытых его дверей лопоухий парнишка окликнул ее:

– Девушка, едем с нами?

– А куда? – безразлично спросила она, разом приняв решение отказаться от предложений «посидеть послушать музыку» или потанцевать в хорошем месте.

– Как куда?! К Белому дому! Защищать демократию!

Аня ничего не собиралась защищать, кроме самой себя. И если б не жали туфли, не Предстоял скучный вечер в одиночку, она бы отказалась.

– Едем, – уверенно согласилась она, и, к ее удивлению, это решение вызвало бурную радость в переполненном автобусе.

Через минуту она оказалась на коленях лопоухого парня, и машина тронулась.

– Вы студентка? – спросил лопоухий.

– Ага.

– Откуда!

– Из иняза. – Аня проверки не боялась, хотя она тут же началась. Парень выпалил что-то на английском, и Аня ответила такой отточенной и сложной фразой, да еще с американским акцентом, что тот лишь почтительно почмокал губами.

Автобус влетел на мост, потом спустился, почему-то покружил и наконец остановился. Аня с удивлением обнаружила, что попала если не на первомайскую демонстрацию, то, во всяком случае, на какой-то спортивный праздник. Тут и там мелькали зажженные фары автомобилей, где-то натуженно ревели моторы, народу было видимо-невидимо, иногда мелькали люди при оружии, вместе с тем из портативных магнитофонов визжала музыка, а публика была в основном молодого возраста.

Покинув автобус, Аня бочком-бочком отмежевалась от своей компании, поскольку лопоухий хоть и ехал защищать демократию, но не забыл прощупать все ляжки Ани до самых трусиков.

Если что и удивило Аню всерьез, так это большое количество незнакомых ей трехцветных флагов – бело-сине-красных. Потом она вспомнила, что таким, собственно говоря, был российский флаг. Ситуация тем не менее не стала более понятной, и вообще к восприятию действительности Аня не была готова, а главное, не хотела ее воспринимать. Есть толпа примерно одинаковых по возрасту людей, и слава Богу, к тому же музыка, костры.

Оказалось, однако, что двигаться неспешным, прогулочным шагом нельзя, это вызывает косые, недоуменные взгляды. Аня ускорила поступь и приняла озабоченный, деловой вид.

Мимо нее с криком протащили остатки арматуры, садовые скамейки, урны. Аня отошла в сторонку, туда, где звучала музыка. Самое странное, что прямо на асфальте люди умудрились установить несколько палаток. И устанавливали еще.

Единого руководящего центра, судя по всему, еще не было. Собравшись в группы, молодые ребята выкрикивали какие-то лозунги, вещали на различные темы. И все это было похоже не на митинг, а на субботник по сбору металлолома.

Аня приостановилась около одной такой компашки. Парень, стоявший к ней спиной, наверное, так долго вещал в течение дня, что голос его окончательно осип, но он все же продолжал хрипло выкрикивать:

– Да не было никакой диктатуры пролетариата! Была власть уголовников, которые строили новую жизнь по типу концлагеря! И страной правили те же паханы, и главный пахан назывался генеральным секретарем!

На плечи парня была накинута какая-то жилетка мехом наружу, а голова повязана трехцветной тряпкой под раскрас российского флага.

– Но время трепотни прошло, дамы и господа! Пора что-то делать, и никто, кроме молодежи, с этим не справится!

Последние слова он произнес свистящим шепотком, публика сочувствующе засмеялась и разошлась. Одни направились к другой группке, другие метнулись туда, где перетаскивали скамейки и спиленные деревья, строя баррикады.

Парень в меховой жилетке прокашлялся, согнувшись пополам, потом разогнулся и встретился с Аней взглядом.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, затем он еле слышно просипел:

– Анна?.. Это ты, что ли?

– Ага.

– Откуда?

Она пожала плечами, чувствуя, как от груди к животу прокатилась горячая судорога.

– Здравствуй, Витя, – проговорила она, смущенно улыбаясь.

– Забодай меня коза… Это действительно ты?

– Да я же, я! Я хотела искать тебя в сентябре…

– Она хотела искать меня в сентябре! – Голос его от возмущения прорезался. – В сентябре! Я ее ищу уже несколько лет! В эту гребаную Электросталь ездил, с каким-то одноногим инвалидом целый день водку жрал! На кладбище твоих родителей ходил! Черт тебя побери, Анька, что бы там ни было, можно же было дать знать о себе?! И Сарма там сходила с…

– Здравствуй. – Она шагнула к нему и обняла за плечи.

– Ну, здравствуй…

Они стояли, обнявшись, внимания на них никто не обращал, лишь чей-то голос произнес одобрительно:

– Правильно, агитатор! Надо и передохнуть!

Виктор взял в ладони ее лицо, всмотрелся в глаза.

– Ты все такая же. Где ты пропадала?

– Да не все ли равно? Долго рассказывать.

– Ну, конечно. Надо же столкнуться в такой момент! Это судьба!

– Пойдем отсюда, – сказала Аня.

– Да. То есть нет! Черт, как все смешалось! Мне же надо так много тебе сказать! А нас сейчас танками давить будут!

– Да ну тебя!..

– Все может случиться. Понимаешь, эти гады решили все повернуть вспять! И пусть мы тут подохнем ночью…

– Витя. – Она обняла его за пояс и сказала тихо: – Мне наплевать на этих гадов и негадов. Пусть они хоть переубивают друг друга. Я тебя столько лет не видела, а ты…

– Анюта, ты молодец, конечно, но это же моя жизнь! На сегодняшний момент, во всяком случае!

За спиной Ани усилился рев моторов, кто-то закричал, Виктор вздрогнул и обернулся. Потом сказал:

– Нет. Это еще пустяки. Штурм начнется после полуночи.

– Ты что, будешь прыгать под гусеницы?

Он слабо улыбнулся.

– Мы все будем прыгать под гусеницы, Аня, – потом вдруг заторопился, оглянулся и вновь возбужденно проговорил: – Но я полагаю, что до этих лихих подвигов время еще есть! Подожди минутку! Стой на месте и никуда не уходи.

Он исчез в толпе. Аня стояла и смотрела, как приказали, лишь отодвигалась в ту или иную сторону, когда мимо нее пробегали взволнованные до умопомешательства люди.

Виктор вернулся очень быстро, что-то придерживая под полой своей жилетки.

– Пойдем, десять минут у нас есть. Успеем немного потрепаться. Хрен его знает, может, эти подонки и действительно начнут штурмовать. Пойдем. Ну, кино! Надо ж встретить тебя именно в такой момент!

Они протиснулись сквозь взволнованную толпу. Грохот моторов стих, послышался дружный, многоголосый хохот.

Добрались до одной из палаток возле лестницы. Виктор откинул полог и кивнул Ане.

– Ныряй. Ненадежный блиндаж, но все же…

Аня согнулась и пробралась в палатку. На земле лежали три надувных матраца и ворох курток.

– Вы ночевать тут собираетесь? – спросила она.

– Не ночевать, а оборонять Белый дом! – обиделся Виктор.

Он протиснулся следом за ней, вытащил из-под полы бутылку сухого вина и несколько яблок.

– Отметим встречу. Стаканов нет, но обойдемся.

Они уселись на матрацах. Над голубым пологом палатки метались всполохи света от фар автомобилей и пламени костра.

– Ты серьезно собрался здесь помирать? – спросила Аня безо всякой насмешки: этот псих действительно мог умереть неизвестно за что.

– Не. Не собрался. Хочу выжить и остаться героем, если честно сказать. Мужчина, Анюта, иногда должен ставить свою жизнь на карту.

Он выдернул из горлышка пробку.

– Выпьем потом, – мягко, но уверенно сказала она, обняла его за плечи и потянула к себе.

– Анька, – с трудом сказал он, слегка сопротивляясь, – это слишком большой подарок даже для умирающего героя.

– Ты еще не умер.

Они опрокинулись на матрацы и несколько секунд лежали неподвижно, тесно прижимаясь друг к другу.

Снаружи пронзительно завизжал сигнал милицейской сирены, и Аня почувствовала, как Виктор вздрогнул.

– Не двигайся, – прошептала она ему на ухо.

От острейшего, лихорадочного желания Аня плохо соображала и меньше всего обращала внимания на вновь вспыхнувшие за палаткой крики. Она стянула с бедер кожаную юбку, сорвала с плеч кофточку.

– Черт меня дери! – дрогнувшим голосом произнес Виктор. – Слишком много для меня в этот день…

– Не дай Бог, он будет последним.

Она протиснулась под него и обхватила его шею руками. Через несколько секунд полог палатки показался ей пронзительно голубым, как солнечное июльское небо. Аня тихо вскрикнула.

Она даже понять не могла, долго ли это продолжалось, но когда они мягко расцепились, Аня ощутила безмерную, но спокойную усталость, от которой не могла двинуть ни рукой, ни ногой.

Они лежали молча, а вокруг, за палаткой, словно прислушиваясь к ним, все тоже стало стихать. Кроме негромкой музыки, не было слышно ничего.

– Выпьешь?

– Ага.

Он протянул руку, взял бутылку, облизал горлышко и осторожно поднес к ее губам. Аня сделала несколько глотков, красное вино потекло по ее шее и груди, а он слизывал, сцеловывал его с гладкой кожи.

– У тебя ведь женское сердце, – хихикнула Аня. – Как же ты оказался в этом бардаке?

– Это не бардак, Аня. Можно сказать, что сегодня делается история, только неизвестно какая. – Она почувствовала, как его тело затряслось от еле сдерживаемого смеха. – И я делаю эту историю, скажем прямо, очень многопланово! Тут тебе война и любовь! Но мы запомним этот день на всю жизнь. Как начнут вспоминать нынешние события, так и…

– Никто их не будет вспоминать. Черт с ними!

– По-своему ты права… Ты стала еще красивей… Только скажи, ты сейчас со мной так, как будто я – Олег? Не обижайся, конечно, я не хочу ничего сказать…

– Олег? А кто это такой? – помолчав, спросила она.

– Не надо, Аня. Ты прекрасно помнишь, кто такой Олег.

– Нет, Витя. Не помню. Даже не ненавижу. В памяти пустота. Не могу представить, как он выглядит, какой у него голос. У меня на него и обиды-то нет. Ничего нет, зачем мне врать?

– Ты даже не хочешь знать, как и что с ним?

– Нет. Не хочу.

Виктор сел, поставил между ног бутылку и сказал монотонно:

– Его убили. Зарезали. Без всякой особой причины. По пьянке. В мелкой воровской компании. Дешевые рэкетиры на рынке в Питерс…

– Земля ему пухом.

– И я никак не могу понять, – с болью произнес Виктор, – почему человек с такими большими задатками, столь одаренный от природы, жил так мелко?

– А ты, Витя?

– Я?.. Стараюсь быть на острие времени. И ты тоже на этом острие, хотя думаешь, что стоишь в стороне. Мы еще поговорим с тобой о многих вещах. Есть одно дело, которое сейчас не ко времени… Не обижайся, я был бы здесь с тобой хоть до последнего утра моей жизни, но…

– Я не буду обижаться. Тебе надо бежать под танки… Беги. Но я хочу, чтобы ты вернулся.

Ей вдруг показалось, что она говорит совсем не то, получается нечто многозначительное и серьезное, а на такие слова она и права-то никакого не имеет, во всяком случае, по отношению к Виктору. Случайная встреча, секунда в стремительном полете Времени, не более того. И она сказала торопливо:

– Я к тебе не пристаю, ты не подумай. У тебя, наверное, есть девушка, своя компания, а что я?

– Я знаю, ЧТО и КТО ты. Я про тебя знаю больше, чем ты сама про себя. Но у нас будет время обсудить эти проблемы. А теперь иди отсюда домой. Очень прошу. Я не хочу, чтоб ты здесь торчала.

– Но ты сам – здесь?

– Это моя жизнь. А тебе не нужно находиться здесь. Данное не означает, что кто-то герой, а кто-то равнодушный трус. Просто у каждого своя дорога. Запомнишь мой телефон? Записать нечем.

– Запомню.

Он продиктовал номер телефона, и Аня его трижды повторила.

– К утру все кончится, так или иначе. Звони мне завтра весь день. Буду ждать. Вечером обязательно увидимся. Нам надо увидеться.

– Я буду звонить каждые полчаса.

– Сартаков! – надрывно закричал кто-то снаружи, и он приподнялся.

– Ну вот, это уже за мной.

– Иди. Я найду дорогу.

– Обязательно уходи! – сказал он поспешно. – По набережной иди. Ну, до завтра.

Он поцеловал ее в губы и исчез.

Аня неторопливо оделась и, не выходя из палатки, выкурила сигарету. На сердце у нее было тихо и тепло, она решила, что неважно, был ли это скоротечный случайный момент в жизни или начало чего-то большего, но хорошо, что так произошло. Многим не достается даже такого.

Когда она вышла из палатки, на площади перед Белым домом суматохи и грохота стало поменьше, но чувствовалось общее нервное напряжение. В нескольких местах она приметила лоточников, бесплатно раздающих бутерброды и всякие напитки. Пьяных заметно не было, а возбужденная молодежь была взвинчена и без спиртного. Каждый, кто пришел сюда, встречал эту ночь по-своему.

Приземистый парень подскочил к Ане и сказал весело:

– Сартаков просил, чтобы вы повторили его телефон!

Аня повторила.

– Правильно! А потом он велел вас отсюда прогнать! Считайте, что я это сделал!

Аня кивнула, отвернулась и пошла к набережной.

Корову – Богданову она узнала сразу. За минувшие годы она еще больше раздалась в бедрах, а объем ее груди превзошел все нормы приличия. Она стояла в группе парней около раскладного столика и с ловкостью заправской буфетчицы раздавала бутерброды с колбасой и сыром.

Аня зашла сбоку и окликнула ее:

– Привет, Корова!

Богданова не оглянулась, ее давно уже, видно, так не называли, и от школьного прозвища она отвыкла.

– Богданова!

Она наконец обернулась и охнула:

– Плотникова?! А ты-то как здесь?

– А где я должна быть?

Они стояли друг против друга и никакой радости от встречи не испытывали. Чувство давней неприязни холодной волной возвращалось из прошлого. Старое не забылось.

– Я не знаю, где тебе быть, в бардаке, наверное, но не здесь же! – презрительно засмеялась Богданова.

– А я так… гуляю, – беспечно повела бедрами Аня. – Ты ведь лютой комсомолкой была, Корова! А тут, как я понимаю, компания другая.

Богданова отошла от столика и нахмурилась.

– Во-первых, я давно не «корова». Это для тебя время не двигается, как шлюхой была, так ею и осталась. Мальчиков здесь кадришь?

– Правильно, – согласилась Аня. – Только что натрахалась в палатке по самые уши. А что, комсомол развалился? Или тебе по рангу кадровой проститутки все равно под какими лозунгами бегать, какие идеалы-одеялы защищать?

Богданова не ответила, дышала она тяжело и глубоко, а потом попыталась улыбнуться.

– Нам что, Плотникова, после того, как столько лет не виделись, и поговорить больше не о чем? Ведь все-таки в одном классе учились.

– Правильно, – согласилась Аня. – Обе мы большие дуры.

Они засмеялись и обнялись.

– Ну и здоровущая ты стала, Богданова!

– Ох, не говори, никакие диеты не помогают! Но, – она игриво улыбнулась, – кое-кому это нравится! Уже замужем побывала и второй раз зовут. А ты как?

– Так. Никак. Как там наши?

– Ну, подожди… Дай вспомнить… Твой красавчик Мазурук, помнишь, ты с ним на резиновой лодке любовью занималась, так он…

– А ты, выходит, тогда подглядывала? – удивленно перебила ее Аня.