Текст книги "Счастье взаимной любви"
Автор книги: Ирина Гончарова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
Дома Аня тут же позвонила Сарме и сообщила, что вечером они приглашены в «Лиру».
– Как, Кир сам передал для меня приглашение? – обрадовалась Сарма.
– Да.
– А под кого он меня подкладывает?
– Ни под кого. Просто компания. Сама выберешь, если захочешь, как я поняла.
– Тогда врешь! Ты меня ему навязала.
– Ну, около того.
Сарма помолчала.
– Все хорошо. Пойдем гульнем в «Лире». Я как-нибудь перед Киром повинюсь. Любым способом.
– Зачем тебе это?
– Дурочка. Если мы окажемся в команде Кира, считай, заживем без забот.
– Да?.. А я Кира, можно сказать, на крючок насадила.
– Точно? Вот это да! Ты, малявка, даешь! Вечером в «Лире» расскажешь… Подожди! Какая же «Лира», если и сегодня твой дядька за бугор сваливает, а я к тебе хотела переехать? Аня, я уже вою с тоски от своих родных! Лишнего часа их протокольные рожи видеть не хочу!
– Ах ты, дьявол!.. Ладно, я дядьку провожу, а ты приходи на вокзал к московскому поезду, но на глаза ему не попадайся. Он тебя испугается.
Объяснять Сарме, почему ее вид может испугать Мишеля, Аня не стала. Панический страх, что планы его отъезда в последний момент обязательно сорвутся, достигли в душе дяди клинической формы. В последние дни он никуда не выходил из своих комнат и бледнел, когда звонил телефон. Он бы и на поезд ушел втихаря, но три дня назад неосторожно просил Аню проводить его «в последний путь».
В сумерки они вышли из дому, у дяди был в руках только портфельчик. Мишель не простился с Бертой и Яковом, с которыми бок о бок, под одной крышей прожил почти двадцать лет. Без скандалов и сплетен.
– Нехорошо все-таки, дядя, – сказала Аня уже на улице.
– Ты не знаешь этих латышей! – нервно сказал Мишель. – Сядут сейчас на телефон и донесут! И меня снимут прямо с трапа самолета в Москве!
– Что донесут?
– Что я вывожу золото.
– А ты вывозишь золото? – удивилась Аня.
– Нет. Но они так скажут, и на таможне меня подвесят к турнику и заставят поднимать ноги, чтобы это золото высыпалось из заднего прохода!
– Да вранье это, дядя!
– Может, и вранье, но Фиру Гольдштейн сажали там в гинекологическое кресло и вытащили у нее изнутри шикарное золотое ожерелье.
– Она сама тебе об этом говорила?
– Я знаю, – твердо ответил дядя.
Перестраховка его не имела границ. Оказалось, что два чемодана уже лежали на вокзале в камере хранения, а тот чемодан, что достался на долю Ани, был неподъемной тяжести.
Но к вагону фирменного поезда подошли без происшествий, хотя дядя вздрагивал при каждом резком звуке, а любой мужчина в плаще и шляпе тут же представлялся ему чекистом, который прислан сюда за ним, Мишелем Шломовичем, чтоб схватить его и заточить в каземат на самом пороге выстраданного счастья.
Чемоданы втащили в купе и вышли наружу. До отправления фирменной «Юрмалы» оставалось минуть двадцать.
– Иди, – сказал дядя. – Соседям расскажешь, куда я уехал, дня через три-четыре. Постарайся сделать так, чтоб они не заметили, что меня уже нет.
– Хорошо.
– Не решилась еще уехать в Израиль?
– Нет, дядя. Счастливо тебе.
– Хорошо, деточка, возьми мой последний подарок, но рассмотри его только тогда, когда поезд отъедет. И не показывай никому неделю, пока я не приеду в Израиль.
Он сунул что-то ей в карман, поцеловал в лоб, неожиданно всхлипнул и нырнул в вагон.
Подарок Аня рассмотрела, едва спустилась по лестнице вниз, в зал ожидания, – тяжелый и широкий браслет ажурной работы, явно золотой, для очень состоятельной немолодой дамы. Как ни мало Аня понимала в ювелирных украшениях, но сразу можно было сообразить, что вещь невероятно дорогая. Смекнула Аня и то, что не от больших щедрот душевных уехавший дядя осчастливил ее таким даром, просто ему до самого последнего момента не удалось эту вещицу пристроить, а провозить через таможню такое украшение смелости у дядюшки не хватило…
Сарма уже ждала ее около газетного киоска с большой спортивной сумкой в руках, куда уместилось все ее барахлишко.
Они взяли такси и добрались до дому Ани, где их ожидал совершенно невероятный сюрприз – на дверях Аниной комнатушки при кухне висел большой амбарный замок.
– Не пойму, – поразилась Аня. – Что бы это значило?
Но Сарма оказалась догадливой.
– Это значит, что твои соседи после отъезда твоего дяди захватили эту комнату!
– Да они же права не имеют! Она у меня в ордере!
– При отъезде евреев делаются вещи и похлеще! Но на хитрую задницу есть прибор с винтом! Я сейчас с ними поговорю на нашем родном латышском языке. Ты отскочи, мы быстро поймем друг друга.
Она поставила свою сумку на кухонный стол, спросила, где двери в комнату соседей, и, когда Аня указала, с разбега шарахнула по этим дверям ногой, да так, что грохот потряс стены.
Первой в коридор испуганно вылезла Берта в халате, за ней – Яков в пижаме. Они и рта не успели открыть, как Сарма обрушила на их головы шквал ругательств на латышском вперемешку с русским матом.
– Анечка, Аня! – прокричала было Берта. – Ведь ваш дядя, уважаемый Мишель, сегодня уехал в Израиль, и мы думали договориться с вами! Вам остались такие большие комнаты!
Аня отвернулась, потому что Сарма и Яков снова принялись орать друг на друга по-латышски и смысла их речи Аня не понимала, да и не дослушала до конца. Ушла в комнаты дяди, хозяйкой которых теперь являлась. Через пять минут там же объявилась Сарма.
– Конфликт исчерпан! – с веселой дерзостью в глазах сообщила она. – Я этих тихих негодяев хорошо знаю! Эта сволочь понимает только такой язык! Идем, отметим новоселье!
В «Лиру» они так и не пошли, потому что обнаружили в серванте изрядный запас нетронутого алкоголя высшей пробы. Наскоро сготовили ужин и упились допьяну, после чего в полный голос исполнили дуэтом свою любимую песню:
Плачу я, но не жалею,
Что влюбилась не в жокея,
Не в торговца бакалеи,
А в бродягу моряка!
Ну и пусть, моряк, не скоро
Ты вернешься в этот город.
Корабли гуляют в море,
Словно в небе облака!
Затем исполнили песню про то, как у янтарного моря поет жаворонок, и на этой песне, скромно постучав в дверь и получив разрешение войти, появился Яков при глиняной бутылке черного бальзама в руках. Он был милостиво приглашен к столу, в темпе напился не хуже своих партнерш, догнав и даже перегнав их настолько, что разоткровенничался и сознался, что жену свою не любит, а в юные годы, до войны, состоял в организации айзсаргов. Из его объяснений Аня смутно поняла, что айзсарги[1] – это нечто вроде добровольного объединения патриотов, защитников Отечества, наподобие дружинников или той самой «черной сотни», о которой она знала по учебнику истории. Во всяком случае, с приходом в Латвию советской власти всех доблестных айзсаргов, кто не успел попрятаться, отправили в Сибирь, откуда большинство не вернулось.
Из слов Якова можно было понять, что сегодня представители этой команды – сейчас им всем под 60 лет – не пали духом и пытаются, пока не афишируя себя, возродить движение на новых принципах, имея своей целью мирную борьбу за федеративность Латвии. Сарма решительно сказала Якову, что политические разговоры она не любит, поскольку это может плохо кончиться и ей совершенно безразлично, будет ли федерация, появится ли в Латвии свой президент, лишь бы она могла приодеться, как положено красивой женщине, и питаться не как свинья любым подножным кормом, а калорийно и витаминно.
– Но ты же латышка? – возмущенно сказал Яков.
– Наполовину. Вторая половина – польская. А воспитали меня в русской школе на русский манер. Так что закрой рот со своими призывами, мне они до фонаря. Я следом за тобой в Сибирь топать совершенно не собираюсь.
Яков с такой постановкой вопроса согласился, заверил, что именно свободы для всех, без различия наций, и желают патриоты-айзсарги, после чего принялся рассказывать о своих планах организовать кооператив, что с недавних пор было разрешено. Однако и эта тема была для Ани и Сармы решительно неинтересна, и они начали пытать Якова, были ли в Риге до войны публичные дома.
Яков поежился, прикрыл поплотней дверь в коридор и поначалу шепотком, а потом, осмелев, радостно принялся рассказывать, что подобные заведения не только были, но существовали и в нелегальных, и в официальных вариантах, что даже сам он мальчишкой посещал шикарный дом, который размещался совсем неподалеку, в помещении нынешней школы. И с точки зрения Якова, это был очень полезное, нужное заведение, которое привносило в общество порядок и организацию, а потому и сегодня в программе айзсаргов не самым главным пунктом, конечно, и не всеми одобряемым значится восстановление домов терпимости, их легализация и строгий государственный контроль, что допустимо, судя по всему, и при советской власти. Если верить его словам, то получалось, что начавшееся недавно кооперативное движение в перспективе приведет к могучему развитию частного капитала, который увенчается открытием целой сети публичных домов от берегов туманной Балтики до Тихого океана.
– А я открою маленький ресторанчик! – сообщила Сарма, навалилась грудью на Якова и предложила: – Пойдешь ко мне швейцаром?
– Настоящий айзсарг не может быть швейцаром! – гордо сообщил Яков, но, когда Сарма сообщила ему об условиях будущей работы, несколько заколебался.
Неизвестно, пошел бы Яков швейцаром в ресторан Сармы, но ее присутствие в данный хмельной момент его явно воспламенило, он сделался игрив, многозначительно намекая на свои неувядающие мужские способности, так что от греха подальше, чтоб вновь не напрягать отношений с соседями, Аня закрыла застолье, заявив, что уже поздно, а соседка Берта, конечно же, заледенела одна в своей супружеской кровати.
Без удовольствия, но Яков с ней согласился. Они выпили по последней за восстановление мира под крышей коммунальной квартиры, добавили по рюмке за то, чтоб Мишель Шломович нашел свое счастье там, где ему хочется, и после этого разошлись.
5
Первую пятидневку сентября лили безостановочные, круглосуточные дожди. Они наводили такую тоску, что Сарма не вылезала из кровати, крутила на радиоле пластинки, которые привезла с собой, и пила сладкие ликеры, закусывая кислыми яблоками. На третий день такого томного времяпровождения Аня предложила ей хоть пообедать куда-нибудь сходить. Сарма потянулась под одеялом, вздохнула удовлетворенно и сказала:
– Ох, Анна, если б ты только знала, какое это счастье – иметь свой собственный угол! Первый теплый угол за тридцать лет жизни! И никакая скотина не прокричит тебе: «Уже утро, лентяйка! Вставай, что ты лежишь! Иди в школу! Иди на работу! Вынеси помойное ведро! Накорми брата! Вымой свою морду!» Никто тебе ничего не прикажет, никто никуда не погонит, и ты лежишь одна! В своей кровати! Первый раз за тридцать лет! Куда ушла жизнь, черт побери?!
– Лежи, – сказала Аня. – Здесь тебя никто не гонит. Восьмого числа я с утра уеду. Может, появлюсь К вечеру, а может, и нет.
– Куда тебя черти несут?
– В колхоз.
– Что еще за колхоз! Крыша у тебя поехала, что ли? Дожди идут, а она в колхоз! Что тебе там делать?
– Меня на день рождения пригласили.
– Кто?!
Аня примолкла. Все эти дни она со злостью смотрела на непрекращающийся дождь и холодную хмурь, страшась, что сорвутся ее планы, но не в дожде было дело. Каждую минуту она вспоминала синеглазого Олега и даже не вспоминала, просто чувствовала, что он глубоко проник ей в душу, все время присутствовал в сознании, в памяти, и казалось, что он где-то рядом. Что бы Аня ни делала, о чем бы ни думала, часть ее существа жила только для этого человека, рядом с ним. Чувства переполняли ее, она уже не могла их сдерживать, с кем-то надо было поделиться, обсудить, пережевать и осмыслить их, а никого, кроме Сармы, рядом не было. Аня мучительно раздумывала, говорить ли с ней о бурях в душе или продолжать молчать, скрывая раздирающую сердце тайну.
– Ах да! – осенило Сарму. – Все дело в твоей бессмертной любви! Твоего студентика загнали в колхоз на картошку?
– Какого студентика? – пролепетала Аня. – Я тебе ни о чем таком не говорила.
Сарма ехидно засмеялась:
– Конечно, не говорила! Ты просто все время проговаривалась! То вдруг не к месту ляпнешь что-то о синих глазах, то спросишь, где находится электротехнический техникум, к тому же целую неделю не ходишь на танцульки, так что выводы, моя дорогая, сделать не сложно.
– Какие выводы?
– Твой бубновый интерес – студент техникума! Отправлен в колхоз на картошку! Через пару дней у него день рождения, ты собираешься подвалиться к нему и устроить там большой праздник! А потому тебе мешает дождь и все прочее! Но я не мешаю! Я – наоборот!
– Как это – наоборот?
– Так что я тебя поздравляю, сочувствую и полностью с тобой согласна. Такой момент в жизни, уж поверь мне, больше никогда не повторится. Ради него и стоит жить. И все можно поставить на кон – душу, тело, все свои капиталы.
– И умереть, что ли? – неестественно засмеялась Аня.
– Умирать не надо. Впереди много хорошего. Но такого безоглядного, чудесного в своей глупости чувства не будет, глупость – это дар Божий! А влюбленная глупость – вообще вещь ни с чем не сравнимая! Доживешь до моей дряхлости и поймешь, что именно сегодняшний твой день был самым главным! Именно сегодня ты живешь, а не протухаешь!
– Но…
– И никаких «но»… Хочешь, я тебе один карточный фокус покажу, и ты все поймешь?
– Ну?
Сарма сползла с кровати, достала из своей сумки колоду затрепанных карт, мастерски перетасовала ее и сказала:
– Смотри на верхнюю карту и сразу, с лету, быстро, не думая, угадывай цвет: красная или черная! Без раздумий. Давай!
– Красная, – сказала Аня.
Выпала дама червей.
– Давай!
– Красная.
Туз бубей.
– Черная!
Шесть червей.
– Черная!
Десятка пик.
– Красная!
Семь червей.
Аня вошла в азарт и, глядя на колоду, подряд выкрикивала карту за картой, пока не осталась последняя.
– Красная! Черва!
Лег король червей.
Общий результат оказался потрясающим – Аня угадала цвет примерно в восьми случаях из десяти. Она сказала растерянно:
– По теории вероятности должна быть половина на половину…
– Вот именно! – самодовольно засмеялась Сарма. – А у всех получается больше! Если не думать, а поддаться внутреннему чувству! Я всем этим гадалкам и экстрасенсам не верю, но когда сама вот так гадаю, так иногда до того дохожу, что угадываю цвет по десять-пятнадцать раз подряд! Тут главное – не примериваться, не размышлять! И попадешь как надо.
– Да ты просто классный карточный шулер! – захохотала Аня.
– Возьми карты сама, перетасуй и попробуй. Наверняка получится еще лучше, – спокойно возразила Сарма. – А показала я тебе этот фокус для того, чтобы ты поняла: не всегда надо ломать голову над тем, что делаешь. И даже если все окажется дрянью, потом поймешь: ты прожила в этот миг лучшие дни своей жизни.
– Крути еще раз! – попросила Аня.
Прокрутили, результат оказался еще выше.
– Поеду, – твердо решила Аня. – Я бы и так все одно поехала, хотя там меня, может быть, никто и не ждет.
– Ждет, ждет! – успокоила Сарма. – Я думаю, какие-то флюиды между живыми людьми на земле всегда летают. Ты вся напряжена и трясешься, значит, посылаешь сигнал в небеса и кто-то его обязательно улавливает.
– Может быть, – неуверенно ответила Аня. – Только вот дождь этот проклятый.
Восьмого числа утро занялось чистейшим голубым небом и ясным солнцем, в котором хоть и не было летнего тепла, но все вокруг разом повеселело. Аня, и без того твердо решившая осуществить свои планы, теперь отринула все сомнения, почувствовала, что ее душа переполнена беспредельной бодростью, и принялась действовать по четкой, тщательно продуманной программе.
В восемь утра открывалась баня, Аня подошла к открытию, заказала номер с ванной. Общего отделения она не любила, сборища голых женщин всех возрастов и темпераментов не переносила, и, хотя в номерах, понятно, не было парилки, зато менять воду можно было хоть десять раз и пользоваться любыми импортными шампунями без страха, что их сопрут не столько из глупой корысти, сколько из глупой зависти. Она оплатила два сеанса подряд и до десяти часов отмачивалась то в холодной, то в горячей воде, а потом, еще разгоряченная и невысохшая, отправилась в парикмахерскую. К этому времени у нее уже была своя мастерица, которая если и не блистала высоким искусством, зато работала быстро – Аня не любила засиживаться в дамских салонах.
В полдень, благоухающая и уверенная в себе до дерзости, она вошла в учебную часть электротехнического техникума и потребовала адрес того колхоза, в котором трудится коллектив второго курса электромехаников.
Пожилая подслеповатая латышка лишь осведомилась, кем она приходится Олегу Рябикову, на что Аня уверенно соврала:
– Я сестра, приехала из Магнитогорска.
Поверили ей или нет, но через минуту она уже знала, что ехать надо до городишка Лудза, там пересесть на местный автобус, который за полчаса довезет до правления колхоза «Коммунарс». Вся дорога займет не больше трех, от силы четырех часов.
Из техникума она отправилась в сберкассу и ополовинила свой счет. С толстой пачкой денег в сумочке она доехала до Центрального универмага, поднялась на третий этаж и без труда разыскала отдел мужской одежды.
Она недолго колебалась в выборе – услужливая продавщица, быстро сообразив, что ей требовалось, сообщила, что пришла партия мужских костюмов с острова Крит: чистая тонкая шерсть и элегантный, модный фасон. Она подвела Аню к вешалкам, демонстрируя это чудо швейного дизайна. Костюмы были пижонскими, при жилетках, красивого серо-коричневого оттенка, в тонкую, едва приметную белую полоску.
Сложнее оказался вопрос с выбором нужного размера. Аня прикинула, что ей нужен примерно 52-й, но продавщица и тут нашлась. За полчаса поисков подобрали в зале мужчину – по фигуре он был вылитый Олег, только двадцатью годами старше, что, разумеется, значения не имело.
Мужчина быстро понял, что от него требуется, улыбнулся, зашел в примерочную и первый же костюм сел на него как влитой. Продавщица упаковала его в красивый пакет, а Аня предложила незнакомцу:
– Выпьем по коньячку? На пятом этаже.
На пятом этаже универмага располагался ресторан, но мужчина улыбнулся и ответил:
– Спасибо, не пью. Желаю вам удачи.
Бог ты мой, кто-то еще может оказать услугу и ничего взамен не требовать!
Не снижая стремительного темпа, Аня забежала на рынок, затем на такси вернулась домой, надела джинсы, кроссовки, весь свой багаж упаковала в спортивную сумку Сармы, у нее же выпросила игривую кепочку с длинным козырьком и попрощалась.
– Приеду завтра! А может, и позже!
– Погадать на дорогу? – Сарма взялась за карты.
– К черту!
– Тогда и так все будет хорошо.
Солнце сияло на безоблачном небе, когда автобус по мосту перекатился через Даугаву и вылетел за город. Дорога была грунтовой, но очень ухоженной, гладкой, машина шла ровно, в навевающем дрему темпе.
Аня, может быть, и уснула бы, проспала бы до Лудзы, но впереди, через два ряда увидела братьев-близнецов Петерса и Томаса, как всегда, одинаково одетых, пышущих здоровьем и энергией. Они оказывали повышенные знаки внимания двум немолодым женщинам делового вида. Разговор у них, судя по всему, был серьезный, то братья, то дамы показывали друг другу какие-то документы и бумаги. Аня решила не напоминать братишкам о своем существовании, чтоб не ставить их в неудобное положение.
Но когда прибыли на центральную площадь аккуратненькой и чистенькой Лудзы, когда вышли из автобуса, братья приметили Аню сами, обрадовались и тут же подскочили к ней, забыв про своих спутниц. Глазенки у них загорелись, щеки разрумянились, и было совершенно очевидно, что, застоявшись в своем гигиеническом режиме, они готовы были хоть сейчас вспомнить забавы минувшего лета.
– Анечка! – в два голоса пропели они и дружным дуэтом расцеловали ей обе руки. – О, какая вы красивая сегодня! Как вам идет этот спортивный наряд!
Сами акробаты были одеты на какой-то немецкий манер. Штаны по колено, прочные куртки, крепкие ботинки, рюкзаки и тирольские шляпки с перышком. Просто два гнома из сказок братьев Гримм.
– Да, – ответила Аня с туповатой гордостью. – Конечно. Я сегодня красивая.
В глазах братцев засветилось столь откровенное вожделение, что их спутницы отвернулись с презрительными гримасами на перепудренных лицах, но ни Петерса, ни Томаса это не смутило. Аня попыталась было их различить, но без отметки, которая, естественно, уже смылась, сделать этого не смогла.
– Вы очень красивая! Файн! Почему вы не звоните нам в город?
– У вас режим, – ехидно сказала Аня.
– О, какая мелочь! Всякий режим хорош потому, что его можно нарушать!
– Попробуем? – с вызовом спросила Аня. – Прямо сейчас?
– Но… Здесь нет комфорта! – потерянно оглянулся в поисках удобств один из них, кажется, Петерс.
– Да вон лесочек виднеется! – засмеялась Аня.
– Но у нас сегодня очень важные дела, – откровенно заколебался другой, наверное, Томас, хотя Аня видела, что, нажми она на них понастойчивей да улыбнись с томной придурью в глазах, оба забудут и про дела, и про своих фыркающих в сторонке дам, побегут в лесочек, хоть за реку.
– Да-да! – заторопился и засмущался, но подхватил колебания брата Петерс и, путая от повышенного возбуждения русские и латышские слова, пояснил: – Мы сегодня хотим купить свой хутор…
– Старый латышский крестьянский хутор! – ликуя, добавил Томас. – Где родились наши дедушка и бабушка. Это наш хутор! Колхоз должен отдать!
– Почему? – беспечно спросила Аня, полагая, что колхоз никогда ничего не отдаст.
– В России, под Москвой, такую усадьбу отдали одному старому дворянину! Возвращается справедливость! Мы читали в газете! У нас будет хутор, и мы вас пригласим!
– На хутор бабочек ловить? – засмеялась Аня. – Ладно, покупайте свой хутор, а там посмотрим. Но чтобы там был настоящий комфорт, файн!
– Конечно-конечно! – обрадовались Томас с Петерсом и наконец, опомнившись, заметались между своими дамами и Аней, попросили ее обязательно позвонить завтра. На этом расстались.
Аня без труда нашла остановку местного автобуса, но оказалось, что машина будет лишь минут через сорок, и потому она стала прогуливаться по ухоженной площади, заглядывая в маленькие уютные магазинчики.
Прежде всего она наткнулась на сувенирную лавку, где торговали не столько импортными мелочами, сколько предметами народного творчества, как их называли в газетах. Ане очень понравился комплект из двух кукол – жениха и невесты, они были очень красиво приодеты в свадебные национальные костюмы: невеста – в домотканом платье, с красивой короной на голове и янтарной сактой на груди, а жених – в черном котелке, добротном костюме и постолах. Пара была очень трогательной, и Аня уже потянула деньги из сумочки, но опомнилась, поняла, что если такой подарок вручить Олегу, то это может быть воспринято как намек на определенные обстоятельства и ее, Ани, мечты. Однако удержаться от какой бы то ни было покупки она уже не могла и потому купила мужской несессер с бритвой «Жилетт», которая, как слышала Аня, очень высоко ценится мужчинами. Ведь еще неизвестно, как воспримет Олег купленный ею костюм, подарок был слишком дорог и многозначителен, поэтому Аня составила особый план вручения презента.
Она вернулась на остановку. Подкатил замызганный сельский вездеход, дверца приоткрылась, и круглолицый парень с растрепанной копной соломенных волос весело спросил с сильным акцентом:
– Мейтене, вы не в «Коммунарс»?
«Мейтене» – это девушка, но как он угадал, что ей надо именно в «Коммунарс», оставалось непонятным, и Аня среагировала не сразу.
– Вы студентка? Из техникума? – спросил веселый водитель.
– Да, – сказала Аня, и соломенный шофер тут же открыл боковую дверцу.
– На картошку, да? Я довезу.
Аня отважно села в машину – здесь не город, люди другие, и если они взялись подвезти, то именно это и делают.
– Электротехникум, да? – все так же улыбаясь, без всяких причин поинтересовался водитель.
– Да.
– Второй курс или первый?
– Второй.
– Тогда на хутор Янсона! Но они еще работают! До шести. А потом – ужин.
Аня глянула на часы и подумала, что лучше появиться после ужина, чтобы не вносить лишней сумятицы в жизнь друзей.
Латыш-водитель продолжал говорить о студентах, дескать, работают они с ленцой да прохладцей, толку от них немного, но Аня его не слушала, потому что неожиданно для себя задалась вопросом: а зачем она, собственно говоря, едет?
На день рождения? Допустим. На день рождения являются без приглашения, это везде принято. Но праздник можно было перенести и на более поздний срок, отметить его с большим изяществом, нежели здесь, под сенью деревьев, где нет музыки, обслуги и прочего комфорта, короче, «файна», как сказали бы братья Томас-Петерс. Получалось, что праздник как таковой вовсе даже здесь ни при чем. Что же оставалось? Переспать с любимым в стогу сена? Занятие само по себе достойное, не лишенное поэзии, но, скажем прямо, если это происходит в прохладной и чистой спальне, на кровати, на полу, на ковре, на столе, на подоконнике, на люстре, оно все же удобней и веселей, хотя бы потому, что возможностей для разгула фантазии много больше!
Или же она едет, чтобы только увидеть Олега, потому что жизнь без него невыносима? Да, это существенно, это серьезный повод.
Но потом Аня поняла, что главной была одна-единственная причина – надо было определить характер их отношений, узнать, есть ли они, эти отношения, или нет?
Если между ними возникнет нечто стоящее, неторопливо размышляла Аня, то по боку все связи с Киром и его командой, никаких звонков братьям-акробатам, ну их к бесу вместе с их хутором! И придется идти на качественное изменение жизни, устраиваться на тот же ВЭФ или в галантерейный магазин.
Именно этот вопрос и следовало решить, чтобы знать хотя бы приблизительно, как строить свою жизнь дальше.
– Вам у нас нравится? – услышала она вопрос водителя.
– Где?
– В деревне. Рига – это не Латвия. Настоящий латыш – крестьянин. Наше богатство – луга, корова, свинья, бекон, молоко. А всякая там электроника, радио, хоккей, бобслей – не латышский товар. У нас нет нефти, железа, угля, ничего нет, только глина. Зато хорошие продукты.
– Хорошие, – рассеянно ответила Аня. – Мне у вас нравится.
Она поглядела сквозь ветровое стекло машины: мимо проплывали поля и луга, рощи и перелески, в общем-то мало отличающиеся от подмосковных. Такой же багряно-золотистый убор осиротелых осенних деревьев, такая же жухлая, жесткая трава и унылые поля с остатками сжатой пшеницы, такая же тяжелая, перепаханная на зиму земля.
– Вас подвезти к правлению или где они работают?
– Где они живут, – попросила Аня.
– Тогда на хутор Янсона, – заявил шофер и через десять минут остановил машину около пары каменных домов, стоявших посреди сжатого поля, невдалеке от заболоченного берега тихой реки.
– До свидания, – быстро сказал желтоволосый водитель, и Аня сообразила, что он не хочет получать мзду за свою работу, поскольку дорожную беседу счел столь увлекательной, что она показалась ему достаточным вознаграждением. А может быть, здесь за такие услуги расплачиваться было не принято.
Аня неторопливо пошла к хутору. Издали казалось, что он вымер, никакого движения, никаких признаков жизни. Только из трубы дома, что поприземистей, вился дымок.
Искать кого-то и расспрашивать Аня не хотела. Она не собиралась знакомиться с учащимися, заводить с ними дружбу, поскольку уже знала, что и сам Виктор, и Олег относятся к своим сотоварищам с некоторым пренебрежением. Только почему-то, подумала Аня, сами уже второй год не могут понять, как это они, аристократы и умницы, достойные лучшей доли, оказались в этом техникуме, а, скажем, не в Кембридже, Принстоне или, на худой конец, не в МГУ?
Аня отошла в сторонку, нашла высокий навес, под которым было свалено сухое сено, присела и принялась вести наблюдение. По ее расчету, до появления тружеников оставалось минут двадцать.
Через пяток минут она уже поняла, что дом, где топилась печь, – кухня и столовая, потому что из него время от времени, направляясь к колодцу, выскакивали девочки в белых передниках и с ведрами в руках.
Значит, отдыхали и спали студенты в другом доме, просторном, приземистом, сложенном из тяжелых серых камней. Ане почему-то казалось, что в этом доме-спальне никаких перегородок нет и все спят там вповалку без различия пола. А что, если у Олега есть здесь дама сердца? И ее, Ани, появление, будет выглядеть совершенно нелепым? Что тогда? На ночь глядя отправляться в обратный путь? Вместе с подарками и мечтами о ночи на душистом сеновале? Даже от мысли о подобном паскудном варианте бросало в дрожь.
Аня взялась за сумку, расстегнула «молнию», вытащила пакет с костюмом, зашла под навес и в дальнем углу закопала пакет глубоко в сено.
Потом вернулась на свой наблюдательный пункт, вырвала из записной книжки листочек и сверху написала:
«КЛАД СТАРОГО ПИРАТА».
А затем составила то ли карту, то ли схему, позволяющую определить, где спрятала в сене костюм. Вручить его Олегу заочно, после своего отъезда, – таким способом можно оказаться забавной и оригинальной и обезопасить себя от незаслуженных оскорблений. Черт его, дикаря, знает, а может, он оскорбится таким подарком! Ее здесь уже не будет, а Олег до своего возвращения в город остынет, да и Виктор объяснит ему что к чему. А в том, что подарок мог вызвать нежелательную для Ани реакцию, она не сомневалась: настоящий мужчина не любит подаяний, настоящий сам любит дарить. Даже на серебряную свадьбу любящие жены не всегда позволяют себе такие сюрпризы, не говоря уже о потаскушках, которые согласны «лечь в койку с первого раза».
Тускнеющее солнце коснулось кромки леса на горизонте, когда к хутору подкатил открытый грузовик. Из него попрыгали на землю парни и девчонки, одинаково одетые – куртки, телогрейки и штаны – и одинаково замызганные грязью.
– Жратва готова? – услышала Аня громкий голос Виктора и тут же разглядела Олега.
Тяжелой походкой, в резиновых сапогах и ватнике, он шагал к колодцу, раздеваясь на ходу. Какой-то маленький парнишка обогнал Олега, а затем услужливо окатил его обнаженную спину водой из ведра.
Аня поняла, что и здесь ее Олег пользовался авторитетом, если не властью.
Она сидела, стараясь оставаться незамеченной: не дело появляться в тот момент, когда люди, усталые и грязные, приехали с картофельного поля и жаждут усесться к обеденному столу. Голодный и усталый мужик в основном думает о куске жареного мяса, и любой, даже самый эффектный приезд прекрасной дамы ему решительно безразличен. Что ни говори, а для любви тоже предпочтителен сытый мужик.
Аня терпеливо сидела на сене, спрятавшись за колонной навеса. Хотя больше всего ей сейчас хотелось выскочить на подворье, выхватить из рук маленького паренька ведро и самой поливать ледяную воду на спину Олега. Но нужно было, как в сказке, явиться пред его очами во всем блеске своей красоты. Звезда оперетты, например, выходит на сцену лишь в тот момент, когда статисты распелись, истомились, она спускается сверху по ступеням высокой лестницы, и все остальные превращаются в безликую массу. Надо было подождать, каких бы жесточайших мучений это ни стоило.
