Текст книги "Счастье взаимной любви"
Автор книги: Ирина Гончарова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
Наташка открыла дверь – сухая, как вяленая сельдь, сутуловатая, близорукая. По окончании школы ей-то и вручили медаль за отличные успехи в учебе и примерное поведение. Примерное поведение Наташки объяснялось ее полной непричастностью к внешкольной жизни класса, продиктованной тем, что внешность Наташки решительно никого из парней не соблазняла. Что касается внутреннего мира Збруевой, той же Коровы – Богдановой или ее самой, это, по убеждению Ани, не интересовало никого в мире.
– Зубришь? – спросила Аня.
– А что поделаешь! Поедом мамаша ест. Если не поступлю в институт, хоть в петлю лезь. Чаю хочешь? У меня торт есть.
– Давай.
– А растолстеть не боишься? – хихикнула Наташка, но Аня не боялась растолстеть – ни торты, ни макароны на нее не действовали.
– Ты вообще-то что делать думаешь, Ань? Будешь куда-нибудь поступать? Или работать пойдешь?
– Не знаю, – вяло сообщила Аня искреннюю правду.
Умненькая Наташка раскрыла свою крокодилью пасть, заглотнула огромный кусок торта и заметила деловито:
– По-моему, тебе нужно стать гетерой.
– Кем? – не сразу поняла Аня.
– Гетерой! Я тут недавно книгу одну читала, про Древнюю Грецию. Так вот, гетеры, оказывается, были основными носительницами культуры. Это у нас их считают проститутками, которые за деньги себя продают. Гетеры, конечно, занимались этим делом, но именно у них во дворцах собирались поэты, музыканты, философы. Дома-то мужики не сидели, дома им было скучно, там жена, дети… Вот они и бежали к гетерам.
– Ерунда это, – сказала Аня. – Я эту книгу тоже читала. Но, по-моему, как ни называй: гетера, гейша, куртизанка – все одно. Проститутка, и точка. При чем тут культура? Чушь это. Просто каждый торгует тем, что есть. И чем хочет. – Но тут она вспомнила про предложение подруги и спросила: – А почему ты меня в гетеры захотела пристроить?
– Да так, – замялась Наташка. – У тебя, понимаешь, склонность такая… Ты компании любишь, веселье и мужчин тоже. Не обижайся, конечно, но я думаю, что в гареме у какого-нибудь султана тебе было бы хорошо.
– В гареме? Скукотища! Один мужчина и куча баб. – Аня равнодушно улыбнулась. – Честно сказать, я бы свой гарем хотела иметь. Вот это да! Представляешь?!
– Как свой гарем?! Из мужчин?!
– Ну да! А что тут такого? – Аня оживилась. – Ты представляешь, какой кайф? Ты одна, а у тебя на любое твое настроение кто-то есть! Захотелось нежности – пожалуйста… А иногда, знаешь, хочется, чтобы было грубо, по-звериному. В этом есть своя прелесть.
– Не знаю, – застеснялась Збруева. – Мне как-то не до этого.
– Не хочешь сегодня поехать с нами на озера? Даже Корова едет.
– Зубрить надо. Я же тебе сказала.
– Открой окошко, покурим немного.
Збруева открыла окно, и они выкурили по сигарете, но разговор не получался: так или иначе, а Наташка все время соскальзывала на то, как она будет сдавать экзамены в Первый медицинский, где конкурсы совершенно сумасшедшие, чуть меньше, чем в театральные вузы.
– У тебя же золотая медаль! – сказала Аня.
– Химию все равно сдавать. А потом медаль моя…
Тут Збруева осеклась, поскольку чуть не выдала тайну. Мать перед экзаменами подарила директору школы сервиз «Мадонна», а учительнице русского языка – итальянские туфли. Взятки сыграли свою роль – по сочинению она получила «пять», хотя грамматика была слабым местом Збруевой и она не могла бы получить такую оценку при самой хорошей погоде. Но – написала. Видать, директор самолично исправил ошибки – за «Мадонну».
Выкурили по сигарете, покрутили на проигрывателе пластинку с записью Вертинского, и Аня снова вышла на улицу.
Она пошла было к станции с намерением поехать в Москву. Дел у нее там не было, но она всегда подчинялась внезапно нахлынувшим порывам, если даже они ничем не были обоснованы. Если ехать в Москву, то на пикник на озерах, понятное дело, не успеешь, но Аню это не волновало – пикников подобного рода она уже насмотрелась, была твердо уверена, что этот от прежних ничем отличаться не будет: напьются все до поросячьего визга и парочками полезут в кустики и палатки. Кто-то из ребят передерется, а потом пару дней с восторгом будут вспоминать с пользой и наслаждением проведенное время.
Однако когда она добралась до железной дороги и по шпалам подошла к платформе, то неизвестно почему изменила свои планы. На площади около станции женщина торговала горячими пирожками с мясом.
Аня набрала в большой бумажный пакет с десяток пирожков с мясом, которые в быту называли «пирожками с крысятинкой или с кошатинкой» – знающие люди утверждали, что так оно и было. В магазине купила бутылку лимонада и пошла к главной проходной завода. Громадный завод тянулся вдоль железной дороги, и если бы Аню не пропустили через проходную, то в бетонном заборе всегда можно было найти дыру, проделанную теми, кто проникал на производство, минуя строгости заводского режима.
Но обе вахтерши знали Аню, и она прошла беспрепятственно.
Плавильный цех с электропечами был неподалеку от входа; как раз распахнулись его громадные ворота, и едва Аня подошла к ним, как свирепый сквозняк подхватил ее, и она влетела внутрь, под высокий свод цеха.
Вдоль правой стены огромного ангара тянулись большущие горшки электропечей, пламя выбивалось из приоткрытых топок, здесь было сумрачно, гулко, душно от расплавленного металла, даже врывающийся в ворота воздух облегчения не приносил.
Своего отца она нашла около второй печи. Маленький, сухонький, остроносый, он сидел на скамье рядом со своим помощником и курил. Костистое тело отца прикрывала тяжелая брезентовая роба, жесткая, словно из жести, надета она была прямо на голое тело. Печь полыхала нестерпимым жаром, обжигала лицо, а по спине гуляли сквозняки.
Аня кивнула ему, села рядом и подала пакет с пирожками и лимонад. Она приходила на завод изредка, заранее ни о чем не договариваясь. Быть может, эти посещения были ей необходимы для того, чтобы понять, что, кроме истеричной и вздорной матери, у нее есть тихий и добрый отец. А сегодня, когда она поняла, что в родительский дом больше не вернется, ей, наверное, захотелось попрощаться с отцом, хотя бы условно. С матерью она уже попрощалась.
Он взял пакет, улыбнулся, вытащил из него пару пирожков, один протянул помощнику, а другой надкусил своими стальными зубами, среди которых было два золотых. Помощник проглотил пирожок, словно пельмень, и ушел, проявляя деликатность. Отец жевал неторопливо и запивал сочную крысятинку лимонадом. Он любил эти дешевые пирожки.
Аня смотрела на его сморщенную дубленую шею, видела, как прыгает острый кадык, как глубоко запали щеки и глазницы. Внезапно острая до боли жалость к этому загнанному, словно старая кляча, человеку сжала ей сердце.
– Пап, когда ты уйдешь из этого сортира?
Он улыбнулся.
– Это не сортир. Это передовое производство всесоюзного значения.
– Сортир, – ожесточенно повторила она. – Только рабы могут тут вкалывать.
– Рабам так хорошо не платят, – со скрытой гордостью ответил отец. – В ноябре, под праздники Октябрьской революции будут давать награды…
– Получишь Героя Соцтруда?
– Представлен, – смущенно улыбнулся он.
– Ну и что? Медяшка на груди. Толку-то что?
– Говорят, можно будет вне очереди купить автомобиль «москвич».
Купить автомобильчик, даже самый задрипанный, было давней мечтой отца. Прикопить деньжат при своей жене Саре он, понятно, не надеялся – все заработки захватывались ею и словно в прорву проваливались. Но Аня знала, что отец тайком копит деньги, откладывая их из премии, копит больше десяти лет. Но вопрос был не в деньгах, а в длиннющей, многолетней очереди на автомобиль. Желающих приобрести его на передовом и богатом заводе было достаточно. Так что Золотая Звезда Героя, помимо почета, могла бы помочь в осуществлении давней мечты.
– Ну, купишь тачку, а дальше что? – спросила Аня.
– Будем ездить куда-нибудь.
Аня не стала спрашивать, куда, потому что знала – на садовый участок площадью в четверть теннисного корта, где росла буйная крапива и дикая малина. Участок отец получил вместе с орденом Трудовой Славы в позапрошлый юбилей. На участки тоже была своя очередь. Но для обслуживания этого клочка земли никакого автомобиля не требовалось: от дома до участка было с полчаса пешего хода.
Однако, к удивлению Ани, отец размечтался.
– Купим автомобиль и поедем с тобой к морю. Ты ведь еще моря не видала.
– Без матери поедем? – спросила Аня.
– Да, – улыбнулся отец. – Встанем пораньше, соберемся и смоемся. А ей только записку оставим. В Крым поедем. На следующий год.
– Ты умрешь до следующего года, – без эмоций сказала Аня. – Умрешь, если будешь здесь работать. Сталевары не доживают и до сорока. А тебе уже больше.
– Точно, – не стал возражать отец. – Может быть, и умру. Но думаю, что еще потяну.
Он привстал на скамье, что-то кому-то крикнул в глубь гудящего цеха и снова сел. Аня сказала тихо:
– Пап, ты потерпи еще немного. Чуть-чуть. Я возьму тебя отсюда. Не знаю, как, не знаю, на какие деньги, но возьму. Я не хочу, чтобы ты здесь горбатился.
В серьезном и грустном тоне дочери было что-то такое, от чего отец не стал отшучиваться, а слегка сник, помолчал и сказал так же негромко:
– Хорошо… Но что бы ни случилось, никогда не работай на заводе. И на фабрике тоже. Это дело не женское, да и не мужское. Большие деньги ничего не решают, если нет хорошей жизни. Да и что за деньги платят? Ведь я получаю много больше средней зарплаты, а толку?
– У нас мама такая…
– А! Что мама! Не в том дело, Аннушка, не в том. На хрена мне было в город лезть? Сидел бы в деревне, на старости лет стал бы пчеловодом, пасеку бы завел… Воздух свежий и никакой тебе высококачественной стали для космоса. Ни электрической печки, ни мартеновской.
– Я никогда не пойду на завод, – заявила дочь с безразличием, за которым стояла абсолютная убежденность. – Но тебя я отсюда вытащу. Ты только немного потерпи.
Отец повернулся, посмотрел на нее внимательно, потом вытащил из пакета очередной пирожок, отвернулся и произнес:
– Я тут подумал, Аня… Может, тебе уехать в Израиль? Насовсем? Финкенштель Семен уехал… Соседу написал. Говорит, там жизнь человеческая.
Аня удивленно взглянула на отца.
– Ты что, пап? Чернил выпил? Если я уеду, ты тогда о своей Звезде Героя и не мечтай! И машины не будет!
– Плевал я на эту звезду. Лишь бы тебе было хорошо. Честно говоря, я и сам чувствую, что скоро окочурюсь. Попробуй, Ань?
– Нет, – ответила она. – На то, чтоб отсюда вырваться, уйдет года три-четыре. И за это время мы все такого нахлебаемся, что тошно станет. Будто ты не знаешь. Да и мама…
– А что будешь делать? Пойдешь учиться в ПТУ?
– Черт его знает! Куда-нибудь пойду.
– А в институт так и не хочешь?
– Да на кой хрен, папа? У тебя здесь инженеры вдвое меньше тебя зарабатывают. Инженер сейчас пшик, ноль. Пять лет мучиться ради нищей жизни? К чертям собачьим! В Москве есть какое-то ПТУ, выпускает портних. Может, туда рыпнусь.
– Да, для женщины специальность портнихи – дело хорошее. Но поразмысли насчет Израиля… У матери там родственники есть. Хуже, чем здесь, не будет.
– Ты думаешь?
– Да. Ты красивая, умная. Выйдешь замуж. Там, я думаю, совсем другая жизнь.
– Наверное. Ладно, папа, свалю за бугор, в Израиль, а потом вытащу туда и тебя.
– А что? – улыбнулся отец. – Должен же я в конце концов получить какой-то навар с того, что женился на такой озверелой еврейке, как твоя матушка? Уедем в Израиль, а она пусть здесь куролесит, раз тутошняя жизнь ей по нраву.
– А раньше… когда женился, ты ее любил, па?
Спокойная улыбка осветила его темное лицо.
– Я, Аннушка, и сейчас ее люблю. Сам не знаю, почему да за что, а люблю.
Где-то в мрачной глубине угрюмого цеха низким басом загудела сирена.
– Время, – сказал отец и свернул пакет. – Пора выдавать сталь. Ты сходи в бытовку, открой мой шкафчик, там в ботинках носки. В правом носке денежка есть. Возьми себе сколько надо. Все возьми. Погуляй, повеселись. Не стесняйся, школу ведь кончила.
– Хорошо, – сказала она.
Отец встал неожиданно легко, сунул пакет с оставшимися пирожками за ящик, подмигнул и пошел к печам.
Аня прошла в бытовку, нашла шкафчик отца и в не совсем свежих носках обнаружила изрядную сумму денег. Подумала – и взяла все. Сигареты у отца были, а выпивку, заветную бутылку, он держал дома, в туалете, в сливном бачке. Перед обедом или ужином заскакивал в туалет, освежался, потом садился к столу, а Сара по этому поводу кричала на весь двор:
– Я должна вам сказать, можете, конечно, не верить, что мой мужик пьянеет от одного супа с курочкой! Придет с работы совершенно трезвый, помоется как приличный человек, я подаю ему курочку, он ее кушает и тут же становится совершенно косой!
Отцовская бутылка в бачке не иссякала, он за этим следил, и в последний год, когда на душе стало совсем муторно, Аня тоже пользовалась этим тайничком для успокоения души. Но она не любила водки. Шампанское или портвейн – другое дело.
К двум часам она вновь оказалась на центральной площади, забыв, что намеревалась съездить в Москву. У газетного ларька никого из ребят не было, сидела компания из другой школы, но Аню это не волновало. Раз их нет здесь, значит, они через площадь, в пивнушке.
Пивная располагалась на углу. В небольшом зале с парой столов и полками-стойками у стен с утра до вечера кипела жизнь. Особенно если продавали пиво. Когда же пива не было, все равно здесь все бурлило – магазин был рядом и бутылку дешевого портвейна «Кавказ» купить можно было без проблем. «Кавказ» называли чернилами: если стакан после выпивки не помыть с вечера, то утром на его стенках оставался грязно-мутный твердый осадок. Поговаривали, что этот портвейн гнали то ли из угля, то ли из нефти, подкрашивая его для цвета эссенциями. Но никого это не пугало.
Сегодня в пивной пили пиво. Родное, «Жигулевское». Толпа народу теснилась у прилавка, получая в руки заветную кружку из рук Машки Дурмашиной. Машка славилась тем, что откровенно признавалась: пиво в кружки она, конечно, не доливает до положенной нормы, зато: «Я ЕГО НИКОГДА НЕ РАЗБАВЛЯЮ ВОДОЙ! – кричала она на весь зал. – А УЖ ТЕМ ПАЧЕ НИКОГДА НЕ СЫПЛЮ В ПИВО СТИРАЛЬНОГО ПОРОШКА ДЛЯ ПЕНЫ, КАК ЭТО ДЕЛАЮТ В МОСКВЕ!» За такую принципиальность и заботу о здоровье трудящихся Машку Дурмашину очень уважали и даже гордились тем, что пьют у нее чистое пиво, не приносящее вреда организму. Пусть не доливает – ей тоже жить надо. Уборщица бабка Вера, гнутая, злющая старушенция, жила с того, что подбирала, а потом сдавала в пункт приема тары порожние бутылки из-под «Кавказа» и водки. За это она выдавала нуждающимся граненый стакан, и упаси Бог, если кто-то унесет опорожненную тару с собой! Это был заработок бабки Веры, и если ее лишали его, то злопамятная старушенция в следующий раз стакана не выдавала, а пить водку или портвейн из тяжелых пивных кружек совсем уж некультурно. В кисло пахнувшем, продымленном мире пивной были свои неписаные законы, нарушать которые никому не рекомендовалось. Иначе и по морде можно было схлопотать.
Витька Мазурук стоял у стола и разливал водку по стаканам. В компании у него были двое мужиков затрапезного вида. Видно, скинулись «на троих», и теперь Мазурук, как самый молодой, разливал дозы. Чтобы, наливая, не обидеть кого ненароком, около стакана поставили спичечный коробок торцом – уровень порции в каждом стакане, если пьешь «на троих». А если коробок положить на другой бок, то получится точная доза «на четверых».
– Мазурук! – окликнула его Аня. – Мы едем на природу или нет?
– Едем, – ответил он, старательно исполняя почетную обязанность виночерпия.
– А что ж ты уже пьешь?
Один из нетерпеливых собутыльников с укором взглянул на нее.
– Ты, девушка, под руку-то человеку не говори! Видишь – делом занят.
– Ничего, – ответил ей Мазурук. – Я чуть-чуть. Надо оказать уважение соседу. У него вчера теща умерла.
Мазурук выжал из бутылки последние капли, и, словно из четвертого измерения, из пустоты, появилась сухая лапка бабки Веры и вцепилась мертвой хваткой в порожнюю тару. За наполненные стаканы взялись три мужских трудовых руки, кто-то сказал: «Мир ее праху, поехали» – и выпили, каждый получил свое.
– Не курите здесь, заразы! Работать невозможно! – для порядку заорала Дурмашина. – Вон, на улицу!
Дурмашина держала в узде своих разгульных клиентов. Разговаривала, пользуясь лихим лексиконом пьяной шоферни, и превосходила их в забористой матерщине. Но ей все прощали, потому что работала она справно, а когда было пиво – даже без обеденных перерывов. Правда, поговаривали, что в такие напряженные часы она, чтобы в туалет не бегать, отскакивала за баки с пивной кружкой в руках, задирала подол и писала прямо в кружку. Разумеется, потом кружку эту она тщательно мыла, за чем опытные люди бдительно послеживали.
– Пиво будешь? – спросил Мазурук.
– Нет. Я его не люблю. – Аня взяла со стола скрюченную засохшую воблу и разорвала ее по хребту. – Так едем или не едем?
– Едем. Лешку с его колымагой ждем. Он нас подкинет.
– А где ребята?
– За углом. Лешка светиться боится.
Лешка был старшим в их компании и зарабатывал на жизнь тем, что возил на автобусе покойников на кладбище. Хорошо зарабатывал. Его желтый автобус с широкой черной полосой по борту знал весь город. Частенько Лешка пользовался своим катафалком для личных нужд, но проделывать этот фокус надо было осторожно.
Мужички от принятой дозы разом захмелели, поскольку она была не первой. Тот, что стоял справа от Ани в затрапезном пиджачке со свитыми в серпантин лацканами пиджака, сказал с радостным удовлетворением:
– Хорошо у нас все-таки в Электростали. Говорят, в Москве облавы устраивают прямо в пивных, в банях. Берут всех, тащат в ментовку и там допытывают, почему это ты пьешь в рабочее время, почему не на вахте?
– Ага, – подтвердил второй. – Зять рассказывал, даже в кино выход как-то перегородили и всех свезли в милицию. Проверяли, почему на дневном сеансе сидели, а не вкалывали на работе.
– Ладно, пойдет и это, – сказал Анин сосед. – Может, еще сообразим по одной?
– Без меня, мужики, – ответил Мазурук, допил пиво и кивнул Ане: – Пошли. Все уже, наверное, собрались.
Они вышли из пивной, и Аня вспомнила, что куда-то надо девать отцовские деньги. Компания могла о них узнать, обнаружить случайно или она сама разгуляется, да и начнет шиковать, поить всех за свой счет. А это ни к чему. В глубине души она уже отсекла от себя одноклассников. Збруева пойдет в мединститут. Парни годик пошляются, похулиганят и попрут под знамена Вооруженных Сил СССР исполнять свой священный долг. Богданова – Корова слиняет в Москву, ей вроде бы уже подыскали местечко в ЦК комсомола – для начала будет бумажки перебирать, а потом делать карьеру по этой линии. Сделает. С такой задницей свою личную жизнь она устроит. Мишка Клюев, хитрован и ловкач, от армии непременно увернется. Может, специально триппер подхватил, чтобы от армии ускользнуть, хотя для выполнения подобной задачи подготовку начал чересчур рано. А все остальные из тридцати двух человек – в ПТУ! Множить ряды рабочего класса, как усиленно призывали в школе весь минувший год. Директор утверждал, что влиться в рабочий класс – это значит встать в ряды самого сознательного, самого передового отряда общества, который в нашей социалистической стране является основой основ, в отличие от подозрительной интеллигенции и ненадежных колхозников.
Услышал бы директор школы, как полчаса назад папа Ани, без пяти минут Герой Социалистического Труда, советовал своей дочери поискать лучшей доли в Израиле, где, по уверениям всех газет, царствовал растленный Капитал, мало того, он подавлял, тиранил и жестоко измывался над коренными жителями этой страны – арабами.
Аня даже засмеялась, когда эти мысли промелькнули у нее в голове. Мазурук глянул на нее и понял все по-своему.
– Ты на ночь сможешь из дому отвалить? Потрахаемся на природе, я с собой палатку беру и надувную лодку.
– Посмотрим, – уклончиво ответила Аня.
Они направились к городскому пруду.
На следующем углу толпилась вся их компания – вчерашние выпускники школы, пока еще друзья. Богданова пыталась командовать по-прежнему, ощущая себя комсомольским вожаком, но ее не слушали. В силу вступали иные законы – законы взрослой жизни, и было наплевать, донесет ли Богданова на одноклассников, уличив их в плохом моральном поведении, или нет. Доносить-то ей пока некому.
Ленька Селиванов осторожно придерживал на спине огромный рюкзак, который при каждом его движении слегка позвякивал – выпивки набрали от души, почти на все деньги.
– Рыбой вас кормить буду! – гордо пообещал Мазурук. – Я удочки взял, и если до Соловьиного озера доберемся, будем делать шашлык из рыбы! Только бы Леха подъехал.
– А не подъедет, тогда что?
Они стали прикидывать, что будут делать в этом случае. Придется пешком выйти за город, мимо стадиона добраться до пруда и устроиться там. Но это чересчур близко от родных да знакомых, рискованно, появится много ненужных свидетелей. Пока шли эти разговоры, Аня незаметно зашла за мусорные баки, вытащила из сумочки деньги, туго свернула их и засунула под груду ящиков. Шансы, что деньги пропадут, были минимальными. Здесь понадежней сохранятся. А прятать их в лифчике или трусах – пикник есть пикник, и трусы там не тайник – пустая затея.
Когда она вернулась к компании, оказалось, что к ним уже присоединился Марат Гаркушенко, который привел с собой незнакомого парня – высокого, круглолицего, с реденькими усиками, очень похожего на кота. Он что-то рассказывал, поблескивая живыми глазами.
– Ну, понятно, что все у нас у Киеве к Первомайскому празднику готовились, как всегда, и до тридцатого апреля только слухи ходили, что там у Чернобыле что-то грохнуло. Потом вдруг поясней стало, что действительно атомную станцию рвануло, взрыв – что тебе пятнадцать Хиросим, точно!
– Пятнадцать Херосим, так и от твоего Киева бы ничего не осталось, – насмешливо бросил Мазурук.
– Точно тебе говорю, – обиделся парень. – Я ж потом сам видел!
– Хиросиму? – спросила Тамара.
Все засмеялись, а Богданова возмутилась:
– Как вам не стыдно! Это ж такая трагедия для людей! Ну а что дальше, Николай?
Киевлянина не смутило общее недоверие, и он так же напористо продолжал:
– Ну, мы после демонстрации у парк пошли. Все чин чинарем, никто ничего не толкует, даже не сказали, чтоб окна закрыли и чтоб с водой поосторожней. В парке джазуха наяривает: «Мы желаем счастья вам!» Как ни в чем не бывало! Но тут мой папаша-хитрован, он в гараже горкома работает, домой прибегает и голосит: «Все партийное начальство города своих детей самолетом из Киева увозит! Рвем когти! Здесь везде радиация, передохнем, как крысы!» Ну, матка наша кое-что в этом деле понимает, сеструху мою и братана под мышку и деру в Полтаву! И остальные, кто поумней, из Киева деру. А я остался, потому как еще никакой паники и никто ничего не говорит. А потом, значит, Гришка, кореш мой, приходит вечером, говорит: давай туда рванем, там весь город пустой, магазины открыты, все разбежались!
– А охрана? – недоверчиво спросил Селиванов.
– Охрану дня через три только поставили! – радостно засмеялся Николай. – Ну, сели на мотоцикл и – туда! Приехали ввечеру, город почти что вымер! Мы до первого магазина, но опоздали, уже чистенький стоит, обобрали до нас! Потом лавку все-таки нашли и полную коляску товаром набили! Тут тебе и водка, и вино, и горилка в граненых бутылках, запеканка! Дюже добре обогатились! Раза два еще ездили, пока там охрана появилась и кого-то из добытчиков подстрелили.
– Ты же мог радиацию подхватить, – озабоченно сказал Клюев.
– Да наверняка подхватил, – убежденно заметил Мазурук, из всех предметов учивший только физику. – Рентген двести-триста обязательно набрал.
– А я про всякие там рентгены не знаю, – радостно засмеялся киевлянин. – Только усы у меня вдруг та-ак начали расти, что мне их и брить стало совестно!
– И напряжеметр по утрам стоит? – озаботился Клюев, но киевлянин его не понял.
– Что стоит?
– Да прибор твой между ног – работает?
– А! Это! По-моему, еще лучше прежнего! Вы на зеленую конференцию, на шашлыки собрались, да, пацаны? Так я сейчас пойду пива куплю. Страсть как пиво люблю.
Он метнулся к магазину, из которого мужики тащили пиво в бутылках, а Мазурук сказал Марату:
– Ты, Марат, вот что, забирай своего парубка и отваливай. Нечего его с нами тащить.
– Да ты что?! – удивился Марат. – Хороший парень, башли у него есть…
– У него, кроме башлей, – ОБЛУЧЕНИЕ. Ты, двоечник, не понимаешь, что он сейчас, может быть, светится и всех нас облучает? Трудно догадаться, да? Хиросима там не Хиросима, а народу уже передохло несколько сотен.
– Как тебе не стыдно, Селиванов! – вспыхнула Богданова. – Человек такое пережил, у тебя совесть есть? Он же пострадал, а тебе бутылку водки на него жалко.
– Он не страдалец, а мародер! – обозлился Мазурук. – Пустой город грабил. Если ты его жалеешь, то иди и обнимайся с ним сама. А я не хочу, чтоб Анька и прочие наши девки из-за него потом двухголовых уродов без пиписьки рожали.
– Ладно, – сказал Марат. – Я его уведу. Хотя вы, конечно, подонки, кореша. Трусливые подонки.
Он отошел от компании и двинулся вдогон за отвергнутой жертвой чернобыльской катастрофы. Корова – Богданова заколебалась было, качнулась за ним следом, но поразмыслила и осталась.
– Похоже, Лешка не приедет. Загулял на каких-то поминках, – тоскливо протянул Селиванов.
Но тот не подвел. Его жутковатая машина подкатила через минуту. Веселый рыжий Лешка Иванов выскочил из кабины, громко, на всю улицу пропев жестяным голосом:
Как увидишь рюмку водки – пей, пей, пей, пей!
Как увидишь комсомольца – бей, бей, бей, бей!
Как увидишь комсомолку – суй, суй, суй, суй!
Промеж ног ей свой прекрасный – ой, ей, ей, ой!
Он весь светился от счастья, как творец, только что создавший нечто нетленное. Подобные песенки он выпаливал при каждой новой встрече, и все они были одного сорта – скользкие, похабненькие. Но Лешка был добрым, открытым парнем, для друга готовым снять с себя последнюю рубашку.
– Загружайся, только песен не петь! – крикнул Лешка. – Мильтонов на дороге полно! И вообще морды делайте траурные, будто хороните кого! Витька, на Соловьиное махнем?
– Точно, – ответил Мазурук, подхватил Аню за талию и, слегка оторвав от земли, затолкал в автобус.
– О’кей, – согласился похоронный водитель. – Но я рано утром уеду, часов в шесть. А то погорю, и машину отнимут.
Они сели в автобус, Лешка покатил на проспект, а Тамара Раскина с мрачной торжественностью запела похоронный марш, тыкая пальцем в Богданову, отчего начался такой хохот, что все чуть со скамеек не попадали. Ясно было, что Корову не хоронить едут, а предстоит ей сегодня потерять свою девственность.
Из соображений безопасности сразу за городом Лешка свернул с магистральных путей на необъезженную боковую дорогу, разбитую и размытую – так ему было спокойней. Здесь уже запели во всю глотку, потому что никакого маскарада не требовалось. Но оказалось, что расслабляться было рановато.
Едва миновали густой еловый лес и выскочили на опушку, откуда уже проглядывалось Соловьиное озеро, как невесть откуда на дорогу выскочили два милиционера и, самое удивительное, за ними два солдата с автоматами через плечо.
Старший милиционер требовательно поднял руку, и Лешка застонал.
– Влипли, заразы! С какой стати они пасутся здесь, подснежники вонючие?!
Но машину пришлось остановить. Лешка вылез из кабины, прихватив какие-то бумажки, которыми собирался оправдать свой рейс без мертвеца, а в автобусе наступила напряженная тишина – весь пикник мог сорваться.
Мазурук сказал тихо:
– На всякий случай – мы едем с похорон любимой учительницы. Лешка везет нас по домам, в Черноголовку.
Аня прыснула:
– А какую гниду из учителей хороним?
– Да по мне хоть бы они все разом передохли, – ответил Мазурук.
Аня видела, как милиционеры принялись расспрашивать Лешку, солдаты с автоматами стояли в сторонке. Лешка махал руками и с каждой секундой чувствовал себя явно уверенней. Кажется, пронесло. Потом один из милиционеров заглянул в автобус – лицо у него было жестким, глаза внимательно скользили с одного лица на другое. В нем было что-то столь грозное и настораживающее, что ребятам даже не пришлось изображать печаль, делать серьезные физиономии. Все притихли. Милиционер внушал безотчетный страх. Осмотр занял у него не больше минуты, он спрыгнул с подножки на землю и сказал громко:
– Ладно! Проезжай, халтурщик! Если б не это дело, я б тебе показал турпоход! Проваливай!
Лешка скакнул к рулю, перевел дух и, улыбаясь, проговорил дрогнувшим голосом:
– Пронесло. А то прощай работа, да и права могли бы отнять!
– А что там? – спросил Клюев.
– Солдат какой-то из своей части сбежал. С автоматом Калашникова, десантный вариант, короткий откидной приклад. И два рожка патронов к нему. А эти дураки думают, что он здесь прячется. Давно небось у своей бабы в Москве схоронился! Ладно, едем!
Солдаты из войсковых частей, которых было полным-полно вокруг Электростали, сбегали и раньше. Пару раз в три года обязательно ходили слухи о дезертирах. Но Аня не помнила, чтоб их так усердно отлавливали. Видно, дело было в автомате.
Ей и в голову не могло прийти, что через несколько часов она очень близко познакомится не только с упомянутым автоматом, но и с основным принципом работы этой смертоубийственной игрушки, созданной гением не шибко образованного старшины.
Через полчаса они подкатили к кромке озера, покрутились минут пятнадцать, выбирая место поуютней, затем Мишка Клюев вытащил из рюкзака пару бутылок «Кавказа» и заорал:
– Начнем для разминки! По портвешку, а водяру оставим под шашлыки!
Выпили прямо в автобусе. Корова – Богданова поначалу покочевряжилась, заявив, что папа с мамой употребляют только сухие грузинские вина, но таковых с собой не оказалось, и черно-красный портвейн она выпила с лихостью, которую одобрил даже шофер Лешка, уже притиравшийся бочком к толстым бедрам и могучей груди комсомольского вожака.
Они выскочили из автобуса на желтый прибрежный песок. Солнце, только заваливающееся за горизонт, грело еще в полную силу, и Мазурук прокричал:
– Девочки, готовить стол! Мальчики, работать с шашлыком! Я попробую рыбки наловить. Гуляй, рванина!
Он выдернул из автобуса зачехленную резиновую лодку и принялся накачивать ее ножным насосом. Аня стянула с себя платье, Мазурук подмигнул:
– Поплывем со мной. Рыбку половим.
По его блестящим глазам Аня сразу сообразила, что рыбалка интересует Мазурука меньше всего.
Захмелевшая Богданова принялась было командовать обустройством палаточного городка, но ее схема остальных не устроила. Она пыталась выстроить палатки в ряд, на солдатский манер, но коллектив предпочитал к ночи разобщиться, забраться подальше друг от друга, в кусты, под деревья, оставив общим местом сбора только пятачок у костра. Наивная Богданова этих устремлений не понимала, кипятилась и доказывала свою правоту. Чтобы ее успокоить, Лешка нашел неизвестно в каких своих запасах бутылку «сухача» – грузинского «Цинандали», которое Богданова тут же и выпила наполовину, а остальные снова приложились к «Кавказу». Лешка подсоединил к аккумулятору магнитофон, поставил на него катушку с пленкой, и обожаемые битлы в полную мощь заорали над Соловьиным озером своими надрывными голосами. Соловьи, если бы они здесь и были, никакой конкуренции составить им не смогли бы.
