Текст книги "Счастье взаимной любви"
Автор книги: Ирина Гончарова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
Студентики, сполоснувшись кое-как у колодца, протаранили двери столовой и минут двадцать на подворье было безлюдно. Из дома доносились голоса, солнце скрылось за кромкой леса, но сумерки легли светлые, золотистые.
Первыми вышли несколько девушек, сыто ковыряющих в зубах, потом пара парней, и все лениво двинулись к приземистому дому. Аня, продолжая прятаться, слышала беглые разговоры:
– Спать, что ль, пойдем?
– Да рановато… Может, на танцы съездим в их гребаный клуб?
– Ну их к черту, под гармошку не танцую.
– Сыграем в карты?
– Хоть бы они нам, суки, телевизор поставили.
– Телевизор уменьшает производительность труда, они не дураки.
Олег и Виктор вышли последними и сразу свернули чуть в сторону, вид у обоих был заговорщицкий, и Аня поняла, что день рождения все-таки состоится, кто-то из двоих припас бутылку, чтоб сейчас, после ужина, хоть как-то отметить праздник.
Она шагнула вперед, встала на виду, но ее не замечали.
Виктор сказал с отчаянной веселостью:
– Я, Олег, одного не пойму! Во всякой свинье, кроме жира, должно же быть хоть какое-то мясо? Хрюшка бы не выжила, если б состояла только из жира? Такого в природе не бывает! Так куда же девается мясо, если нам на стол подают сплошное сало и тухлый жир? Мясо где?
Олег по сторонам не глядел, закуривал на ходу, и Аня услышала его глуховатый голос:
– Наплевать. Ты хоть сала прихватил на закуску?
– Венька Левин надыбал помидоров, огурцов и какую-то консерву. Кого-нибудь еще пригласим, кроме Веника?
– Как хочешь. У нас всего бутылка.
– Веника надо позвать, – сказал Виктор и замер, наконец-то увидев Аню.
К этому моменту она успела принять соответствующую замыслу позу и выглядела на фоне сеновала как изящная статуэтка – в джинсах, на высоких каблуках, в обтягивающем свитерочке, а на голове игривая кепочка.
– Олег! – заорал Виктор. – Мама родная! Ты только глянь!
Первое мгновение и первая реакция – главное не только тогда, когда вслепую угадываешь цвет карты и масти. Первый взгляд и то, что в нем блеснет, решает все.
Олег повернулся и замер, выронив из рук только что раскуренную сигарету. Аня поняла, что цвет карты ею угадан.
– Это… Ты? – Глуповатая улыбка осветила его темное лицо.
– Я.
Обоим было нечего сказать, потому что к такой встрече Олег был совершенно не готов, да и для Ани, что там ни говори, встреча была неожиданной, потому что вдруг молнией мелькнула мысль: этого человека она абсолютно не знает, и кроме физических, грубых контактов между ними не было ровным счетом ничего! Он мог оказаться – любым! От псаря до царя. И надежд на то, что он хоть в чем-то будет соответствовать образу, который Аня придумала, не было никаких. «Я тебя вижу, – сказал древний грек-философ. – А теперь говори, чтоб я понял, кто ты».
Он, Олег, сказал то, что надо. То есть поначалу ничего не сказал. Твердо переставляя ноги в тяжелых резиновых сапогах, подошел к Ане, сильно обнял, ткнулся лицом в волосы и, чуть дрогнув, еле слышно прошептал:
– Хоть какая-то радость в этой подлой жизни…
Восторг мгновения, который хотелось продлить до бесконечности, нарушил, конечно, Виктор, без колебаний и размышлений переведший лирику на сугубо практические рельсы.
– Анюта, тебя никто из нашей кодлы не видел?
– Нет.
– Прекрасно! Сваливаем отсюда, чтоб не было свидетелей и лишних разговоров! У нас есть бутылка. Я же тебе говорил, Олег. Бог не допустит, чтобы мы не отметили твой день рождения по-человечески!.. Маловато, конечно, бодрящих напитков, но можно…
– Я все привезла. Возьми сумку, – сказала Аня, кивнув через плечо на сеновал.
– Идите быстро в коптильню! Я за вами! – Виктор метнулся к сеновалу, подхватил Анину сумку и быстро спросил: – А Веника все-таки позовем?
– Да, – ответил Олег.
Остались они незамеченными или нет, Ане было безразлично, и почему ее появление надо было скрывать от всех, ей тоже было в высшей степени без разницы, поскольку производить впечатление на однокурсников Олега не планировалось. Для восхищения ею нужен был только он и еще Виктор, чтобы сгладить напряжение и неловкость первых минут, чтобы встреча все-таки обрела характер праздника, радостного для всех.
Задами-огородами они спустились к тихой маленькой речушке и остановились около аккуратненькой, потемневшей от времени и дождей хижины без окон, которая оказалась коптильней, хотя Аня так никогда и не узнала, что здесь, собственно говоря, коптили. На двери коптильни висел замок, но, как оказалось, фиктивный – Олег снял его без затруднений.
Внутри было чисто и темно, стоял тяжеловатый, но приятный запах прогретого жаром дерева и чего-то вкусного. Между парой скамеек – маленький столик, на котором вместо пепельницы поблескивала банка из-под селедки.
– Наш с Витькой приют, – пояснил Олег, прикрывая дверь. – Как одуреем от колхозного борделя, так здесь и прячемся.
Он снял с гвоздя керосиновую лампу и ловко запалил ее. В коптильне стало еще уютней. Внешний мир за золотисто-коричневыми стенками сразу был отрезан световым кругом лампы, будто его и не существовало.
– Ты сегодня очень красивая, – спокойно и твердо сказал Олег. – Хорошо, что приехала. Иначе я бы сошел с ума.
– Почему? – недоверчиво спросила Аня.
– Это мой первый в жизни день рождения, когда нет шумной компании, кучи друзей, музыки и другой подобной дребедени. Но, может быть, он самый лучший. Хочешь не хочешь, но мы с тобой, во всяком случае я, всегда будем помнить, как отметили его. Двадцать один год в моей жизни – это ты.
Он впервые произнес при ней такую длинную фразу, в которой к тому же был какой-то человеческий смысл.
Через минуту появился Виктор с маленьким чернявым парнишкой, который тащил на плече Анину сумку. Приветливо улыбнувшись, он сказал:
– Вас Аня зовут, правильно? А я Вениамин. Веня-Веник. Как вы такую тяжесть дотащили от Риги?
– Своя ноша не тянет! – пояснил Виктор, бесцеремонно полез в сумку и тут же завыл от восторга, вытаскивая на стол всевозможные деликатесы.
Аня отодвинула Виктора, достала бритву «Жилетт» в подарочной упаковке и буднично сказала:
– Ну, а это тебе, Олег, чтоб ты вспоминал меня каждое утро. Когда будешь бриться.
Все как-то примолкли, и не потому, что подарок был дорог, а скорее от того, как изменилось лицо Олега. Губы его искривились, словно он сейчас заплачет, глаза потемнели до черноты, нервными пальцами он провел по щетине на щеках и сказал сиплым, чужим голосом:
– Пойду побреюсь.
Встал и вышел.
– Сильно ты его приложила! – радостно заметил Виктор. – Подарок в самый раз! Чтоб не опускался, не дичал и вернулся к жизни.
– Одичания здесь не происходит, хотя колхоз рифмуется с «навоз». Просто вы оба здесь не на своем месте, – мягко, но убежденно сказал Веник. – Я даже не уверен, Аня, что когда-нибудь они кончат техникум. Олег уедет в свой Питер, а ты… ты, Витя, пойдешь по части культуры, когда поймешь, что техника – не твое дело. Вы оба родились для яркой жизни. Вы, Аня, – тоже. А мне предназначена жизнь серая и никчемная.
– Да что уж так! – удивилась Аня.
– А никаких талантов! – скрывая смущение, засмеялся Веник. – И главное – никакого характера. Стыдно признаваться, Аня, но если бы не Олег с Виктором, то наши саблезубые тигры на курсе меня бы давным-давно затравили, просто забили бы до того, как я окончу техникум. У нас на курсе сплошные неандертальцы.
– Ладно тебе, – перебил Виктор. – Выжил и радуйся.
– Выжил, – кивнул Веник. – Но нет надежд на будущее.
– Так вы живете без всякой надежды? – спросила Аня.
– Говорите друг другу «ты»! – взмолился Виктор. – Тоже мне, развели светский салон.
– Надежда есть, – спокойно ответил Веник. – Но пассивного свойства. Закончу техникум и постараюсь устроиться работать на атомную электростанцию. Пусть облучение, пусть стану импотентом и облысею, но это единственная возможность зарабатывать приличные деньги. Мне с моим карликовым ростом и хилостью рассчитывать на многое не приходится. Я на все смотрю реально.
– Так нельзя, – возразила Аня.
– Во-во! – игриво подхватил Виктор. – И потому, Анечка, я даю тебе боевое задание! Найди Венику такую женщину, которая вдохнула бы в нею боевой дух! Он умнейший парень, но весь какой-то… облинявший! Найди ему жеребца в юбке, пусть она ему для начала порушит девственность! И как только он почует себя мужчиной, сразу будет мыслить иначе!
Говоря это, Виктор с женской сноровкой и скоростью опытного официанта накрывал на стол, перед этим он успел сбегать куда-то и принес вилки, ножи, тарелочки. А потом вернулся Олег, побритый, в свежей рубашке, повеселевший, и сказал со скупой улыбкой:
– Ты молодец, Анна. И правильно позаботилась: миловаться с небритым мужиком – занятие не из приятных.
Он сильно прижал ее к себе и поцеловал в губы.
А когда уселся и разлил коньяк по рюмкам, то сказал легко и весело:
– Первая – не за меня, а за солнце, которое осветило наше мерзкое существование, мужики. За тебя, Анна.
Простейший тост произвел на всю компанию глубокое впечатление, не говоря уж об Ане. Она понимала, что и Виктор, и скромный Веник завидуют своему приятелю в данный момент, но так и должно быть. Она сама себе завидовала. У них впереди никакой ночи не было, а у нее – была. И как она пройдет, зависело от нее.
– За тебя, наше солнце! – весело потянулся к ней со своим стаканом Виктор. – Я тоже придумал для тебя подарок! Ребята, поклянемся при Ане, что сегодня не будем ругаться матом! Я заметил, что она дергается, когда мы изволим выражаться!
Он угадал – матерщину Аня слышала с тех пор, как себя помнила. В славном городе Электростали любят смачный, легко доступный для понимания язык. Сама Аня тоже ругалась будь здоров, но только в крайних случаях.
– Ты чуткий, зараза, – сказала она Виктору.
– Я ж тебе говорил, что у меня женское сердце!
– А мы здесь, Анна, все трое с комплексами, – негромко заметил Веник. – Олег географически не на месте, о Питере мечтает, Виктор не на месте душой, а я физически рожден не тем, кем должен был родиться.
– А по второй?! – воскликнул Виктор, прерывая тему. – За именинника!
– Не части! – придержал его Олег и в упор взглянул на Аню. – Я не хочу сегодня надираться.
Аня и не ожидала такого бесценного ответного подарка, ей самой хотелось намекнуть, чтоб он не напивался сегодня, чтобы главным на эту ночь было не дружеское застолье до пьяной отрубки, а первая близость, потому что предыдущую встречу принимать в расчет было никак нельзя.
– А вас ваши педагоги не хватятся? – спросила Аня.
– Не хватятся! – засмеялся Виктор. – Мы их, гадов, к ногтю прижали, они у нас пикнуть не смеют!
– Почему?
– Потому, что вместо педагогов – он! – Виктор ткнул вилкой в Олега. – Педагоги переругались с колхозным начальством, а Олег с ними нашел общий язык, хоть ни одного слова по-латышски не знает!
После тоста за именинника выпили за его родителей, за женщин вообще и за красивых в частности.
Этот странный праздник в коптильне Аня вспоминала долгие годы как один из лучших в своей жизни. Почти свадьба в тесном кругу друзей, состоявшем из малознакомых людей, сразу оказавшихся близкими друг другу.
Около полуночи Виктор принес гитару, втроем, без Олега, который сказал, что голоса у него нет, а со слухом дела обстоят еще хуже, попели немного.
Тактичный Веник глянул на часы и подмигнул Виктору, а тот сунул в руки Олега гитару и сказал:
– Ладно, козел безголосый. Спой хотя бы свою персональную песню.
Олег взял гитару, неумело подобрал примитивный аккорд и улыбнулся сумрачно:
– Это из одной старой кинокартины… Я почему-то люблю эту песню, хотя она не совсем в моем духе.
Он взял стакан, прихлебнул коньяку и хрипловато запел:
Тяжелым басом рванул фугас,
Взметая фонтан огня.
А Боб Кеннеди пустился в пляс —
Какое мне дело до всех до вас,
А вам – до меня?!
Трещит земля, как пустой орех,
Как щепка, трещит броня
А Боба вновь разбирает смех —
Какое мне дело до вас до всех?!
А вам – до меня?!
Но пуля-дура вошла меж глаз
Ему на закате дня.
Успел сказать он последний раз —
Какое мне дело до всех до вас?!
А вам – до меня?!
Простите солдату последний грех
И, памяти не храня,
Не ставьте в поле печальных вех —
Какое мне дело до вас до всех!
А вам – до меня!
Пел он без аффектации и надрыва, глухо, хрипло и тяжело, но, что называется, от души, и мрачноватый смысл песни немного приглушил веселое настроение.
Перед уходом Виктор с прежней ловкостью прибрал стол и ушел вместе с Веником, посоветовав оставшимся перед сном проветрить коптильню от табачного дыма. Веник пообещал через минуту принести пару одеял, что и сделал с неимоверной скоростью, не забыв прихватить два комплекта и две подушки.
Двери оставили открытыми, ночь наступила темная, ясная и прохладная, но в коптильне уютно светилась керосиновая лампа и было тепло.
– У тебя хорошие друзья, – сказала Аня.
Он помолчал и ответил:
– У меня нет друзей.
– Совсем?
– Совсем.
– И в Ленинграде?
– Они продали меня. Все продают.
– А дома, в Магнитогорске?
– Я никогда не жил в Магнитогорске.
Аня поняла, что беседа ему неприятна, что касаться этой темы он не хочет, и решила, что пока пусть остается при своих тайнах. Хватало и того, что он, судя по всему, не врал ей, как врал здесь всем и во всем.
Он отодвинул стол и скамейки, постелил одеяла на пол и положил в изголовье подушки.
– Не замерзнешь?
– Зависит от тебя, – засмеялась Аня.
– Не замерзнешь.
– Не туши лампу, – попросила она.
– Как хочешь.
– Не будем пока раздеваться. – Она легла на пол и натянула на себя второе одеяло.
– Хорошо.
Он опустился рядом с ней. Аня сразу прижалась к Олегу грудью и бедрами, вбирая в себя ровное тепло его тела.
– Ты очень тепленький.
– Хотя бы так.
– Почему «хотя бы»?
Он помолчал, обнял ее за плечи и сказал без выражения:
– Ты должна знать. Я не Виктор. Женщины – не самое главное в моей жизни.
– Это не так уж плохо. Не люблю бабников.
– Но любишь секс?
– Да… С тем, кто…
Она не смогла подобрать слов. Сказать, что любит с тем, кого просто любит, было бы неправильным, да и не ко времени. Сказать, что любит эту работу с мастерами своего дела, – тоже неточно, поскольку лишь одного технического мастерства для достижения восторга далеко не всегда хватает.
– Люблю, когда по настроению. И – желанию.
– Да… Так и должно быть.
– А что для тебя главное?
Он не ответил.
– Ты стесняешься сказать?
– Нет. Ты не поймешь.
– Зато буду знать.
– Что самое главное?
– Да.
– Свобода. Деньги. Одно невозможно без другого.
– Ну что тут сложного для понимания?
– Много сложного, если подумать. Наш Веник полагает, что на атомной электростанции у него будут деньги. Чушь это. Платят там мало, если говорить серьезно. И облысеть да евнухом стать вероятность сохраняется. А свободой при этом и не пахнет. Но ты этого не поймешь. Потому что, несмотря ни на что, по-настоящему свободна. И даже не подозреваешь об этом.
– А ты?
– Нет.
И на эту тему, поняла Аня, говорить не следовало, потому что все тело его напряглось, он буквально выдавливал из себя слова, будто его пытали на допросе.
– У тебя среди однокурсниц девушки нет? – спросила она. – Не бойся, я не буду ревновать. Я же понимаю.
– Мне на них смотреть противно.
– Почему?
– Я не перевариваю женщин в сапогах и ватниках.
– Но ведь приходится, они не виноваты.
– Ага. Но вечером можно бы и переодеться. А они так и спят. Разве что сапоги скинут.
– Хочешь, я разденусь?
– Замерзнешь. Да я и не хочу сегодня.
– Меня?
– Никого. От этого дня рождения пусто в душе. Не обижайся, не в тебе дело.
Аня почувствовала, что сейчас заплачет. Куда бы она ни толкалась, пытаясь разбудить в нем нежность, везде натыкалась на стену, везде было табу, рожденное его прежней жизнью, которой она не знала и не могла себе даже представить. А проламывать эту стену тоже опасно, можно потерять даже эти крохи откровенности.
Разогнать его и добиться пылкой физической близости было несложно, это она чувствовала, но будет ли от этого большая радость? Окажись в такой ситуации Сарма, она бы не растерялась и долго голову не ломала. Аня словно услышала голос многоопытной подруги: «Прижмись лобком, а грудью – по лицу, губам, затем по этому месту. Возьми в рот, не торопись, чуть прибор привстанет – пощекочи его головку ресницами, глазками над ним поморгай, потом волосами укутай, между грудей зажми, руками – поменьше, больше – сиськами. Встанет и разъярится даже вчерашний мертвец».
Ничего, решила Аня, до утра времени много, весь этот арсенал можно оставить в качестве резерва, если у Олега так ничего и не екнет в душе, не говоря уже о том, что между ног.
Неожиданно он заговорил сам, сумрачно, монотонно, словно читал с листа:
– Я родился в Свердловске, школу там окончил, а попал в переплет в Питере.
– Какой переплет?
– Скверный. Должен одним подонкам кучу деньжищ. И за мной идет охота.
Аня вздрогнула.
– Тебя хотят убить?
– Может быть, и так. Но они желают получить свой долг. А уж если не получат…
– Много?
– Много.
– Но они тебя еще не нашли?
– Нет.
– Ищут?
– Конечно. И уже ограничили мою свободу.
– Ты хочешь вернуться в Ленинград?
– В Питер, в Москву, куда угодно… Только не сидеть в этой вонючей провинциальной дыре. Они тут в своей тухлой Риге корячатся под западный образ жизни, думают, что живут, как белые люди, им даже в голову не приходит, что в этой убогой провинции они протухают без перспектив, без размаха, вообще без жизни.
– Рига – хороший город. Культурный все-гаки. Видел бы ты мою Электросталь. Просто деревня при громадном заводе.
– Это лучше, чем деревня Рига без завода. Да наплевать мне на все города, когда решаются другие страшные дела.
– Подожди… Всегда есть выход из положения. Надо только поискать.
– Смотря из какого положения. Ты не понимаешь, как я влип.
– Почему не понимаю? Я тоже увязла очень серьезно.
– Да? – насмешливо спросил он. – Мальчика с подругой не поделила? У слепой старушки кошелек украла со всей ее пенсией? Или какую-нибудь венерическую заразу подхватила? Это все чепуха. Все это преодолимо.
– А что, по-твоему, не чепуха?
– Все то же. Свобода. Деньги… И кровь.
– И только? – Аня заставила себя засмеяться.
– Дурочка. Так ты ничего и не поняла. Спи лучше. Я сегодня разбит по всем статьям. Ты тоже нынче руку приложила, чтоб меня добить. Понимаешь?
– Нет, – ответила Аня. – Но… Я… Я убила человека.
Он полежал неподвижно около минуты, потом приподнялся на локте и спросил ошеломленно:
– Это правда?
– Правда. Он хотел меня изнасиловать, а мне под руку попался автомат Калашникова. Я и выстрелила.
– Случайно?
– Не знаю… Раньше думала, что случайно. А потом… У нас ведь в школе была военная подготовка. Мы, правда, из автомата не стреляли, только из малокалиберной винтовки.
– ТОЗ?
– Ну да, тульская, спортивная. Но я часто видела в кино автомат. И знала, что там надо нажимать. Не такой уж я чайник, чтоб не понять, за что уцепилась… Но не в том дело. Если бы в тот момент я стреляла обдуманно, я бы тоже не промахнулась. Значит, я его убила специально, намеренно. Это очень страшно. Но…
– Не жалеешь?
– Не знаю.
Он сел на полу, дотянулся до сигарет на скамье и закурил. Потом встал, закрыл дверь, прикрутил фитиль в лампе и снова сел рядом.
– Легко сошло с рук?
– Не легко. Мне не хочется об этом говорить.
– Тогда не надо было начинать.
– Ты прав. Но я об этом никому никогда не говорила. Никто не знает. Но… Может быть, ты должен знать. Чтобы спастись, мне пришлось спать со следователем. Один раз. А потом он спал с моей матерью. И, может быть, спит с ней до сих пор. Хотя не думаю. Она бы намекнула в письме. Нет, все прошло.
– Думаешь, он отстал?
– Да. Он больше не настаивал. Но я все-таки уехала. И уже больше года все спокойно.
– Странно, – сказал он задумчиво. – Ты такая беззаботная, беспечная, сонная какая-то, спокойная… А тоже пришлось хлебнуть лиха. А сейчас ничего не боишься? Тебе не страшно?
– Нет. Я не думаю о том, что прошло.
– Да. Конечно. Тебе удалось красиво обрубить хвосты.
– Мы что-нибудь придумаем с твоим делом, – осторожно сказала она и вся напряглась, опасаясь, что он вновь отодвинется от нее за это «мы придумаем» и все возникшее между ними, хрупкое, близкое и доверительное, тут же рассыплется в прах.
– Что придумаем? – неприязненно улыбнулся он, по-звериному оскалив зубы. – Не ляжешь же ты, чтоб меня спасти, под этих моих подонков? Этого еще не хватало! Твое безотказное женское оружие в данном случае все равно не сработает.
Она не ответила, понимая, что в ее молчании он угадает ответ: лягу, лягу под кого угодно, если это надо для тебя.
– Нет, – сказал он и тихо засмеялся. – До такого я еще не дошел. Да этой публике на такой подарок наплевать. У них другие ценности в жизни. Надо придумать что-то другое…
По его внезапной решительности Аня поняла, что он ухе что-то придумал, но, быть может, еще не наступил момент рассказывать ей об этом плане. Она решила рискнуть и спросила с резкой, непререкаемой требовательностью:
– Что ты решил?
Он вдруг стремительно повернулся к ней, лег, прижался, обнял за бедра и сказал наигранно детским голоском:
– Решил стянуть с тебя джинсики!
И все-таки когда после прелюдии, через четверть часа, началось основное, в нем было больше злости и отчаяния, чем нежности, он стремился спастись от своих бед, забыть их, хоть на миг оторваться от безысходности, от страха и совершенно не заботился о радости для нее.
Перед рассветом, когда во вновь приоткрытые двери коптильни вполз зябкий и сырой туман, когда потухла керосиновая лампа, отчего в серых сумерках стало как будто еще холодней, они туго укутались в одеяла, и Аня спросила:
– Мне приехать еще раз?
– Мы вернемся через неделю. Не надо, – мягко ответил он.
– Тогда я буду тебя ждать?
Он ответил не сразу, понимая, что она ждет не ответа как такового, а целой программы жизни на ближайшее время. Во всяком случае, для себя.
– Я не ограничиваю ничью свободу, – сказал Олег. – Но не позволяю ограничивать и себя. Делай что хочешь.
– Но мы будем встречаться?
– Как хочешь.
– А ты чего хочешь? – жестко спросила Аня. – Скажи чего? И, может быть, я смогу помочь. Нельзя же так плакаться всю дорогу и прятаться! Надо что-то делать.
– Я знаю, что надо делать.
– Что? – Аня не сбавляла напора. – Что?!
– Надо найти «жирного кота», – невыразительно сказал он.
– Кого?
– «Жирного кота». Мужика с деньгами. Из подпольных деляг. И получить у него эти деньги.
– Отнять?
Он не ответил, неподвижно лежал рядом, укутанный в одно одеяло, и ровно дышал Ане в шею.
– Это опасно, Олег, – с трудом сказала она.
– Другого выхода просто нет. Ни на какой атомной электростанции я никогда своих долгов не отработаю. Да и сколько потребуется для этого времени?
– Но ведь это означает, что даже при удаче, – Аня с трудом ловила ускользающую мысль, – даже при удаче ты еще глубже увязнешь в опасной грязи! Тебя уже не только твои кредиторы будут искать, но и милиция!
– Я же сказал, нужен «жирный кот». – Голос его был невыразителен и настолько спокоен, что Ане стало жутковато. – Они сами воры. И когда теряют долю наворованного, то не жалуются. Им это невыгодно. Сколько у них ни возьми, а всегда сохраняется недосягаемый загашник. Они хитры, жадны и опытны. Их можно пощипать. И пощипать как следует. Без большого риска. В Риге «жирные коты» бродят большими дикими стаями. Но я еще ни одного не вычислил. Они очень ловко прячутся.
– Подожди, – встрепенулась Аня. – Ради этого ты спутался с Киром Герасимовым?
– Да. Его наркобизнес меня не интересует. Грязноватое дело. Я думал через него выйти на настоящего «жирного кота».
– А он сам?
– Кир – пустозвон. Связи, конечно, есть, и всякие мелкие делишки. Он не «жирный кот». Те ведут другой образ жизни. По кабакам не шикуют. Но и с Киром сорвалось.
– Хорошо, – терпеливо сказала Аня. – Допустим, найдешь ты «жирного кота». Допустим, получишь свои деньги, расплатишься с долгами. Дальше что?
– Дальше начнется жизнь. Свобода и деньги.
Аня замолчала. Ждала, что к свободе и деньгам Олег присоединит и ее, Аню! Но продолжения не последовало.
Аня спросила безразлично:
– Вернешься в Питер? В университет?
– Наверное.
И снова замолчал. Самым лучшим было бы сейчас встать, собраться и уехать, потому что было совершенно ясно: в большом или малом его, Олега, будущем места для Ани не было. Но… оставался еще сегодняшний, завтрашний день. Как много! Это тоже время жизни. Пусть короткое – но время.
– Скажи конкретно, сколько ты должен? – настойчиво пошла она по второму кругу.
– У тебя есть солидные башли? – не скрывая издевки, спросил он.
– Нет. Но, может быть, я узнаю что-нибудь про твоих «жирных котов».
Он не отвечал очень долго.
– Двенадцать тысяч.
– Рублей?
– Долларов.
Крупно, очень крупно. Даже на половину такой суммы вряд ли потянет золотой браслет, оставленный дядей. Очень крупно на сегодняшний день. Таких денег ни у кого не займешь.
– Ты в карты проигрался?
– Не имеет значения. Забудь про этот разговор. А я забуду про твое убийство. Я понял тебя, ты поняла меня. И это – все.
– Во сколько мне уйти?
– Во сколько хочешь. Поспи сейчас. А в восемь приедет бригадир задавать нам урок. Если будет желание, я посажу тебя в его машину. Довезет до Лудзы.
– А если я останусь на день-другой?
– В коптильне?
– В коптильне.
– Не пори чепухи. Здесь нет ванны. Ты сравняешься с нашими саблезубыми неандерталками. Я уже засыпаю, завтра тяжелый день. Надо для троглодитов выбить хоть курятинки к обеду в воскресенье… одним жиром-салом потчуют…
Он то ли действительно заснул, то ли притворялся, но Аня лежала до рассвета неподвижно и неторопливо размышляла: «Олегушка, мой дорогой, ты, конечно, похож на настоящего мужчину, очень похож, но пока до подлинного «настоящего» тебе еще тянуться да подтягиваться! И этой подтяжкой придется заниматься мне, мой милый, поскольку без меня ты в такую лужу сядешь, что не выберешься из нее до конца дней своих».
Ровно в восемь на потрепанном вездеходе приехал бригадир – грузный, краснорожий, сипатый мужчина. Студенты уже позавтракали и толпились на подворье. Ане пришлось гордо дефилировать мимо них от коптильни к машине, шагать рядом с Олегом, не глядя по сторонам.
Бригадир лишь кивнул, когда Олег попросил его подкинуть Аню до Лудзы.
– Целоваться не будем, чтоб мое быдло совсем от зависти не закисло, – сказал Олег. – До встречи. Приеду – позвоню.
– Буду ждать, – ответила Аня. – Да! Чуть не забыла! В коптильне под лампой я оставила тебе пиратскую карту, на ней указано место, где захоронен клад. Найди и, я надеюсь, ты порадуешься.
– Что еще за номера? – слегка нахмурился он.
– Да так, пустяки.
Она помахала Виктору и Венику рукой и полезла в машину.
Бригадир сел к рулю и сообщил:
– А мне в Ригу надо. Сойдет?
– Еще бы! Бутылка с меня!
– Жизнь понимаете, – одобрительно сказал бригадир.
До Риги добрались за полтора часа – молча и без происшествий. Но от предложения зайти в магазин и получить заработанную водку бригадир отказался, заявив, что он еще не настолько стар, чтобы «жрать водку из рук молодых женщин», он сам предлагает зайти в ресторан на улице Дзирнаву и за его счет пообедать в ожидающей его компании механизаторов, выпить по бокалу-другому «Черного Кристала», то бишь водки с бальзамом. От этого предложения, в свою очередь, отказалась Аня, и они расстались очень довольные друг другом.
– Не обижайте студентиков! – вдогон бригадиру крикнула Аня.
– Их обидишь! – ответил он.
6
Студенты должны были вернуться 18 сентября, и весь этот день Аня просидела дома, выбегая в коридор на каждое позвякивание телефона. До полуночи перезвонили все, кроме Олега. Аня решила, что в связи с небывалым урожаем картофеля студентов задержали еще на неделю (Сарма поддержала такую версию) и, слегка успокоившись, решила дежурить у телефона и весь следующий день. Но сидеть дома не пришлось по той простой причине, что кончились деньги. Она отправилась в сберкассу и с удивлением обнаружила, что ее стратегические запасы резко сокращаются, и летний отдых отца становится проблематичным. Но Аня успокоила себя тем, что впереди еще вся зима, до лета далеко и, коль задача поставлена, за такой срок с ней можно будет справиться.
Из кассы она зашла на Главпочтамт, получила письмо от матери. По совершенно непонятной причине Аня с самого начала получала все письма «до востребования», а своего адреса не давала. Впрочем, и писали ей только мать и Алла Простова, письмам которой верить было решительно нельзя, потому что по ним получалось, что эта болтушка уже стала лауреаткой нескольких международных конкурсов, дважды съездила в Америку на гастроли, а Юра со своей командой регбистов побывал во Франции, где ему якобы предложили играть от клуба города Марселя. Все это, как всегда, было враньем, Аня не очень верила даже описанию их свадьбы в ресторане «Националь», на которой якобы гуляла вся Москва и, конечно, торжество показывали по телевидению. Скромности Аллы хватило лишь на то, чтоб уточнить: фрагменты ее бракосочетания с Юрой транслировались по московской, а не по всесоюзной программе.
Письмо от матери было, как всегда, путаным, мысли и события она излагала через пень-колоду, и, чтобы хоть что-то понять, приходилось перечитывать послание дважды, а то и трижды.
В целом получалось, что жизнь в городе Электростали ни в чем не изменилась, а друзья и подруги Ани как были никчемными, непригодными для жизни людьми, так и остались. За исключением Коровы – Богдановой, которая по комсомольской линии быстро продвигалась и уже дважды выступала по телевизору с призывами к молодежи. Слегка удивило и насторожило Аню то, что в конце письма не было обычной приписки отца. Он всегда писал несколько ничего не значащих строк, а на этот раз даже этого не сделал. Ане показалось, что в жизни родителей что-то не в порядке, она перечитала письмо в третий раз и почувствовала в послании матери скрытую тревогу и неуверенность. Но никаких прямых жалоб не было, и Аня решила, что это попросту ее мнительность. Фраза матери: «А тебя здесь все уже забыли и, когда я иду по улице и встречаю всяких людей, о тебе никто не спрашивает» – означала одно: вся история на озере, смерть неизвестного солдата, изнасилование Богдановой – все забыто и память о том поросла быльем-травой, во всяком случае, никто эту память не тревожит и последствий минувшего можно было уже не опасаться.
Но у родителей что-то случилось, Аня это чувствовала. Мелькнула мысль, а не съездить ли на новогодние праздники домой, но отмечать Новый год в скучной Электростали среди прежних друзей (да и остались ли они?) было бы тоскливо. Их судьбы Аню напрочь не интересовали – разобраться бы в своей.
Про письмо матери она забыла уже через полчаса, а еще раньше улетучилась и легкая тревога, вызванная этим письмом.
