Текст книги "Счастье взаимной любви"
Автор книги: Ирина Гончарова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
Аня влезла в резиновую лодку, Мазурук столкнул посудинку с мелководья, вскочил в нее сам и принялся энергично грести короткими веслами. Он был уже в одних плавках, и Аня поймала себя на том, что ей приятно смотреть на «своего парня». Гибкое юношеское тело, едва покрытое легким золотистым загаром, спортивно развитые плечи и гладкая, словно мелким наждаком надраенная кожа. Пару удочек он с собой все же прихватил. Достигнув кромки камышей, размотал их, насадил наживку и забросил в воду. Но потом перебрался к Але, обнял ее и прижал к себе. Аня почувствовала, что он уже горяч, словно подхватил простуду. Она обняла его за шею и, хихикнув, опрокинулась на дно лодки.
– А мы не потонем? Если кувыркнемся?
– Не потонем, не боись.
Он тут же потянул с нее лифчик, запутался в застежках, нервно засмеялся, и Аня скинула его сама, попросив осторожно:
– Вить, ты не торопись…
Дело было не в торопливости. Можно было и торопиться, но делать это подольше. Ей хотелось, чтоб он полежал рядом, погладил ее, потом остановился, и можно было бы потрепаться хоть о Корове – Богдановой, уже готовой приобщиться к клану женщин, потом снова начать с поцелуев, оглаживаний, осторожного освобождения от трусиков…
Куда там! Витька, как всегда, спешил, будто на пожар. Сорвал с себя свои трусики и едва не порвал Анины. Потом раздвинул ей ноги, так что обе вывалились за борт и пятки оказались в холодной воде. Аня завизжала, теряя ласковый настрой души. Но он уже упал на нее, лодка закачалась в каком-то судорожном ритме. Дергаясь и кусая Аню за ухо, Витька принялся елозить вдоль ее тела, больше заботясь о том, чтоб прижаться покрепче, до боли вцепиться в грудь, нежели обо всем остальном.
Аню разбирал смех. Она потихоньку опустила ноги в воду, а потом подняла их к небу так, что холодные капли упали на Витькину спину. Он выпустил ее ухо, попытался было что-то пробормотать, но тут конвульсивная судорога свела его тело, он слегка застонал – и все. Как всегда в спринтерском стиле, так что ничего не успеешь не только прочувствовать, но и почувствовать.
Он поцеловал ее в губы, улыбнулся и, пошатываясь, встал на колени.
– Ты моя радость, – сказал он, но Аня знала, что говорит он это просто так. Видать, кто-то научил, что после этого дела так надо. Во всяком случае, Инка Шохина утверждала, что прошлой осенью он и ей говорил так же.
– Ты хороший, – прошептала Аня, тоже не почувствовав ни теплоты, ни нежности.
Но Мазурук понял ее по-своему, в глазах его промелькнула тень мужской гордости, он сильно повел красивыми плечами.
– Одно у нас скверно – лишняя дама в компании. Когда лишний мужик, то все проходит чин чинарем. Напьется и кайфует. А вот когда лишняя баба, которую никто не хочет, жди скандалов. – Он засмеялся. – Но рыбки на ушицу все-таки надо бы поймать.
После чего пересел к своим снастям.
Аня все так же лежала на дне лодки, раскинув ноги и болтая пятками в воде. Небо над головой было пустым и бездонным. Поначалу она не думала ни о чем. Потом решила, что лежит в очень некрасивой позе и со стороны это выглядит просто безобразно – ноги врозь, живот выпячен. Она забеспокоилась, ведь если не позаботиться, то можно и подзалететь, а беременность ее совершенно не устраивала. Кое-какие меры надо было принять. Ванной с рожком душа здесь не было, и она, мягко перевалившись через борт лодки, по плечи погрузилась в холодную воду.
– Эй! – заорал Мазурук. – Рыбу распугаешь!
– Плевать мне на твою рыбу.
Широко расставив под водой ноги, она несколько раз, подтягиваясь на руках, выдергивалась по пояс из воды и ухалась вниз, чувствуя, как холодная вода врывается в нее снизу, вымывая все, чем одарил ее Мазурук.
Он понял, в чем дело, и защищать интересы рыбалки не стал.
Вода была не то чтоб холодной, но какой-то противной. Аня вскарабкалась в лодку, подхватила рубашку Мазурука и вытерлась ею насухо.
Как ни странно, но за час Мазурук умудрился-таки наловить достаточно мелкой рыбы, чтобы в старом почерневшем котелке наварить ухи. К этому моменту в костре уже прогорели толстые сухие сучья так, что и шашлыки можно было ставить на угли.
Когда солнце завалилось за дальнюю темную кромку леса, вся компания уже была пьяна. Орал магнитофон, а Мазурук хрипел под гитарные аккорды какие-то неприличные тексты, но никто не слушал ни электромузыки, ни живого исполнителя. Кто-то полез в воду и, вернувшись обратно холодным и мокрым, принялся обнимать всех подряд.
У Ани невыносимо болела голова, она не понимала, пьяна она или просто зла оттого, что Тамарка виснет на плечах гитариста. Больше всего ее злила Корова – Богданова. Та валялась у костра в обнимку с Лешкой.
Он засунул ее руку в свои трусы, и она, понятно, за что-то там ухватилась и повизгивала во весь голос:
– Ой, как странно! Ой, как интересно! Прямо живчик какой-то!
– Пойдем в палатку, – бормотал Лешка, пытаясь всей пятерней обхватить мощную грудь, обтянутую красным лифчиком в зеленый цветочек.
Тамарка вдруг встала и уселась на Мазурука верхом, оба повалились на песок, едва не раздавив гитару, принялись целоваться под дружный хохот остальных.
«Поеду в Москву, – подумала Аня. – Ну их к черту! Поеду в Москву и у кого-нибудь переночую».
Она встала и, никем не замеченная, дошла до палатки, около которой сушилась резиновая лодка. Купальник на ней уже высох, и, не вылезая из палатки, она переоделась. Потом вспомнила, что денег с собой у нее нет, все остались в городе, около мусорных баков. Она нашла в куче барахла куртку Мазурука, покопалась в его карманах, отыскала кошелек и выгребла из него все деньги.
Ничего, оправдывала она себя, ты с Тамаркой свое удовольствие сегодня получишь, а мне ваши игрушки уже обрыдли.
Но и в Москву вдруг ехать расхотелось. Она достала из сумочки сигарету и закурила, глядя сквозь щель в пологе палатки на темнеющее озеро.
В конце концов она решила, что если не в Москву, то хоть до города надо добраться, может быть, успеет еще на танцплощадку. Аня сунула окурок в песок, надела туфли на высоком каблуке и вышла из палатки.
Ребята на пляже уже устроили танцы, словно дикари – кто голый, кто чуть приодетый, – прыгали в отблесках костра под рев магнитофона.
Аня шагнула в кусты и почти споткнулась о Богданову и Лешку. Корова стояла на коленках с заброшенной на спину юбкой, а Лешка пристроился к ее обширной, белой как сметана заднице и дергался взад-вперед. Богданова жалобно кричала:
– Ой, как больно, ой, не надо! Не надо! Ой, ты же меня насквозь, насквозь протыкаешь! Ой, не надо!
«Поздно, – равнодушно подумала Аня, – сама знала, зачем ехала».
Она вошла в лес, где было уже темно. Дорогу к шоссе Аня знала хорошо и, выбравшись на тропинку, скинула туфли. Она любила ходить босиком и от острой боли в ступнях, когда наступала на прошлогодние шишки и колючки, чувствовала легкое возбуждающее удовольствие.
До шоссе было с полкилометра. Ане показалось, что она уже слышит гул машин на дороге. Она повеселела, прикинув, что через полчаса окажется на танцах, где начнется последнее отделение, и можно еще успеть потанцевать с кем-нибудь.
Минут через пять сквозь еловые ветки она увидела мелькающие на дороге машины и остановилась. Поправила на себе платье, причесалась, влезла в узкие туфли и уже шагнула к дороге, как от толстого ствола дремучей ели отделилась тень – низкорослый, широкоплечий парень в солдатской форме загородил ей дорогу. Лицо у него было круглое, грязное, на этом чумазом блиноподобном лице неестественно ярко сверкали большие глаза. На шее солдата висел автомат, в который он вцепился обеими руками.
– Ты что?! – попятилась Аня.
Он шагнул к ней, попытался что-то сказать, но лицо его исказила дикая гримаса, и он только рот разевал.
– Я это… того, – промычал солдат.
– Ты что?! – крикнула Аня, чувствуя, как у нее немеют ноги и холодеет в груди.
Он молча прыгнул на нее, пытаясь ухватить за плечи, но Аня отпрянула, и солдат промахнулся, упал на землю, хватая ее за ноги. Ей удалось вырваться, она пнула его каблуком в голову, сделала несколько шагов и упала, подвихнув ногу.
Автомат больно ударил ее по щиколотке. Солдат опрокинул Аню на бок и одной рукой схватил за горло, а вторую сунул под платье, больно вцепившись в промежность, так что Аня невольно закричала. Он подмял ее под себя, коленом наступил на живот. От дикой боли силы Ани удесятерились, и, рванувшись бедрами, она кувыркнулась через голову, увлекая за собой нападавшего. Нечеловеческая ярость помутила сознание Ани, локтем она заехала в зубы солдату так, что послышался хруст. Он по-звериному зарычал, с маху ударил ее по лицу и навалился сверху тяжелым, как цементная глыба, телом. Что-то больно давило на грудь, но, продолжая дергаться, Аня вцепилась в какую-то железяку, попыталась выдернуть ее. Сдавив ей горло левой рукой, солдат рвал на себе брючный ремень, изо рта его шла пена, коленками он бил девушку по ногам.
Неожиданно железяка, за которую цеплялась Аня, удобно легла в ее руку, она судорожно сжала ее и в тот же миг услышала четкий, звонкий звук – та-та-та! Что-то трижды дернулось в руке Ани. Чугунное тело солдата вздрогнуло, обмякло и будто замерло. Круглая грязная рожа ткнулась ей в грудь, рука отпустила горло.
Резким рывком Аня вывернулась из-под солдата и привстала на колени.
Солдат лежал лицом вниз и был совершенно неподвижен. С левого бока от него, упираясь дулом под мышку, лежал автомат. А по спине, между лопаток, быстро расплывалось темное неровное пятно.
«Это кровь, – подумала Аня. – Кровь. Я его убила».
Конвульсивная судорога сжала ей горло, но она удержалась от рвоты и встала.
Солдат не двигался.
По дороге с гулом проносились редкие машины. Высокие темные ели стояли вокруг стеной, а сумерки сгустились настолько, что в двадцати шагах лес был непрогляден.
Аня подхватила свою сумочку и бросилась к дороге, но споткнулась и упала, раздирая колени об узловатые корни деревьев. Она растянулась на мягкой пахучей земле и встать уже не смогла, потому что мозг пронзила неожиданная мысль – просто так бежать нельзя. Это глупо. Теперь бежать не от кого. Да, просто глупо бежать.
На четвереньках она отползла за толстый ствол дерева, прижалась к нему и передохнула. Потом осторожно выглянула.
Солдат лежал все так же, только темное пятно расплывалось почти на всю спину.
Убила, сказал Ане кто-то посторонний. Убила и будешь сидеть в тюрьме. Или в колонии для малолетних преступников. Будешь сидеть так же, как два года назад посадили продавщицу Аллу, которая столовым ножиком запорола своего двоюродного брата. И хоть доказано было, что тот пытался ее по пьянке изнасиловать, Аллу посадили. Превышение меры самообороны – так, кажется, бормотали на суде.
И тебя посадят, сказала себе Аня. А если и не посадят, то долгие месяцы будут таскать на следствие, придется по сто раз рассказывать, как все случилось. И уж наверняка прости-прощай навеки отцовская мечта об автомобильчике, поскольку Героя Соцтруда ему теперь ни за что не дадут.
Нет. Надо просто уйти. Никто ничего не видел. Никто ничего не докажет. Следов нет…
Она прочла много детективов и тут же вспомнила об отпечатках пальцев и прочей ерунде, которой занимались в этих романах следователи, когда разыскивали злодеев. Она встала и осторожно подошла к неподвижно лежавшему телу. Потом вытащила из сумочки носовой платок и собралась было вытереть автомат, чтобы уничтожить отпечатки своих пальцев. Но в последний момент поняла, что протертый автомат может вызвать еще больше подозрений, следовательно, это глупое занятие.
Аня осторожно потянула оружие за брезентовый ремень, потом перекинула его через плечо.
Уходить в город, прятаться было нельзя. Лучше вернуться назад. Пьяные и ошалевшие от любовных утех друзья вряд ли заметили ее отсутствие. Мазурук наверняка прилепился к Тамарке – потянуло на свежатинку – и ее, Аню, пока не разыскивал. Надо вернуться. Вернуться и изо всех сил держать себя в руках, чего бы это ни стоило.
Она повесила на шею автомат, скинула туфли и побежала к озеру. Бежала изо всех сил, так что быстро задохнулась. Автомат бил ее по спине и коленям, хотя она старалась повесить его на бегу поудобней. На миг мелькнула мысль, как бы эта страшная железная штуковина случайно не выстрелила, когда ее не просят, но было не до таких тонкостей.
Она окончательно задохнулась, когда выбежала к воде. Остановилась, и ее тут же вырвало, мучительно, до изнеможения. Но останавливаться уже было нельзя, это она понимала с предельной четкостью.
Аня подошла к берегу и осмотрелась. Ее компания продолжала веселиться в прежнем стиле где-то шагах в ста. В загустевших июньских сумерках мерцало пламя огня, приглушенно звучала музыка, фигуры друзей на пляже были почти неразличимы – только тени у неровного света костра.
Аня быстро разделась догола, подхватила автомат и вошла в воду, не ощущая, холодно ей или жарко. Показалось, очень жарко, настолько, что вокруг тела вот-вот закипит вода. Она вошла по грудь, потом поплыла. Автомат тянул ее ко дну, но она продолжала упрямо плыть, пока не достигла середины озера. Там стянула через голову ремень и выпустила автомат из рук.
После этого развернулась и поплыла назад на пределе человеческих сил.
Нельзя было ни останавливаться, ни давать себе передышки, хотя на берегу больше всего захотелось рухнуть на еще не остывший песок и лежать до утра.
Аня быстро оделась, с туфлями в руках направилась в лес, пробралась по крутой дуге сквозь деревья и вышла к своей палатке. Поначалу залезла в нее, накинула на плечи куртку Мазурука, посидела, унимая противную дрожь во всем теле, затем вышла.
У костра, подустав, все уже угомонились. Мишка Клюев и Тамара не справились с водочно-портвейновой атакой на свои организмы и отключились, ничком лежали на песке без признаков жизни. Никого эта отключка не заботила. Магнитофон молчал.
Чуть в стороне Аня приметила Богданову. Она сидела, поджав ноги к груди и задрав голову вверх, словно собиралась прочесть на темном небе таинственные письмена судьбы. В глазах ее застыли слезы, и, когда она заметила Алю, то жалко улыбнулась и сказала:
– Я ведь знала, что так будет… Даже надо, чтоб так было… Но противно, так безобразно и не нужно… Никакого праздника… С каким-то ничтожным человечишкой… И ведь воспоминание об этой дряни останется на всю жизнь. Первый, говорят, не забывается. Паскудство!
– Ерунда, забудется, – ответила Аня.
– Ты забыла? – встрепенулась Богданова.
– Почти. У меня было еще веселей. Сразу двое. Лейтенант и капитан. По очереди через раз. Чушь все это. Не самое главное в жизни.
Аня проговаривала слова автоматически, лишь бы обозначить свое присутствие рядом с Богдановой. Перед ее глазами все еще лежал солдат с подвернутыми руками и расплывающимся по спине кровавым пятном.
– Но ведь Лешка – никто, – с аналитической деловитостью продолжала Богданова. – Если даже взяться за его перевоспитание, заставить учиться, думать о цели в жизни, то все равно ничего не получится. Быдло он, плебей.
– Радуйся, что кувыркалась не с Мишкой Клюевым. Ходила бы сейчас с трепаком, – насмешливо сказала Аня. – Узнали бы в городе, что ты с триппером, и конец всей твоей карьере.
Богданова ее толком не расслышала.
– Конечно, парень он ничего, но испорчен, я бы даже сказала – развращен легкими деньгами. Не дело молодому парню возить покойников.
– Он не комсомолец, может хоть дерьмо возить, все равно коммунизм строит, – ответила Аня. – И перестань ты думать о воспитании коллектива. Чихать тебе на Лешку. О себе лучше подумай.
Богданова глянула на нее и встала с песка.
– Подлый ты все-таки человек, Плотникова. Подлый, развратный и грязный. Просто сука. У тебя одни мужики на уме. Таких, как ты, в принципе надо изолировать от общества.
– Полагаешь, что ты лучше? – спокойно спросила Аня. – Ты ведь попросту тупая корова, которой кажется, что она благородная лань. Ты вся насквозь лживая. Если Наташка Збруева пятерки в школе получала за взятки учителям, то тебе-то твои троечки натягивали только за комсомольские потуги да за то, что на всех стучала. Збруева честней тебя. Но карьеру ты, понятно, сделаешь. Вступишь в коммунистическую партию, там такое сволочье нужно, и будешь потихонечку как вошь ползти наверх. И никто не будет знать, какая ты на самом деле. Только мы в классе знаем. А для всех ты всю жизнь будешь сознательной и передовой строительницей светлого будущего.
– Это вы, вы меня сюда затащили и изнасиловали! – крикнула Богданова. – Что я теперь маме скажу?!
– Наврешь чего-нибудь, ты же это умеешь, – ответила Аня.
Ответа Богдановой она не стала дожидаться, да и вообще разговор был ненужным, глупым, а если и была в нем какая-то цель, то заключалась она в том, чтобы успокоиться и забыть страшное происшествие в лесу.
Аня подошла к костру и села на неподвижно лежавшего Клюева, как на подстилку. Тому, при полном бесчувствии, было все равно, кто уселся на его задницу, хоть слон.
Аня до тех пор смотрела на Мазурука, пока тот не почувствовал ее взгляд. Он поднял голову, вздохнул и отвернулся.
За спиной неожиданно громко и резко прозвучал автомобильный сигнал, а затем Лешка заорал:
– Сливай воду, мужики! Едем домой! Не черта здесь ночевать! Все выпито, съедено, программу отыграли! Грузим в кузов тела и гребем по хатам!
Никто ему не возражал. Из душевной конструкции компании словно стержень вынули, и все разом стали друг другу чужими.
Мишку Клюева окунули в озеро, и он очнулся до достаточной степени, чтоб на своих ногах доползти до автобуса и рухнуть в кресло. Непробудную Тамару внесли в автобус на руках и уложили рядом с Клюевым. Кое-как собрали разбросанную по берегу амуницию, и по правилам противопожарной безопасности парни помочились в костер, дабы потушить его и соблюсти традицию.
Лешка отвел Аню в сторонку, предложил сигарету; они закурили, присели на песок, и он спросил мрачновато:
– Ты как думаешь, Корова скандала не устроит? Мы ведь по доброй воле с ней перепихнулись.
– Не устроит, – ответила Аня.
– Может, и так. А может, приедет сейчас домой, мамочке все выложит, сходят на экспертизу, а завтра потянут меня за изнасилование.
– Хрен его знает, Леш! От комсомольцев любого сволочизма ждать можно. Они народ идейный… Слушай, а ты из автомата когда-нибудь стрелял?
– Из «калаша»? Само собой. В армии.
– А вот когда он подряд стреляет, пуля за пулей, это…
– Автомат может стрелять одиночными, нажал курок – выстрел. Снова нажал – снова выстрел. А можно его перевести специальным рычажком на автоматическую стрельбу очередями. Тогда нажал на курок, и, пока его держишь, он палит без остановки с темпом стрельбы шестьсот пуль в минуту. И высадит за секунды все тридцать патронов, которые в рожке. Но в боевой обстановке принято стрелять короткими очередями. «Калаш» – великое оружие, но при длинной очереди ствол его все-таки немного тянет вверх. Что это тебя вдруг заинтересовало?
Напрасно спрашивала, ужаснулась Аня. Все делала правильно, автомат утопила, вернулась к костру как ни в чем не бывало, а тут не сдержалась.
– Да так, – безразлично ответила она. – В кино видала: бегут солдаты и то еле стреляют, а то вдруг та-та-та-та. И все из одного своего ружья.
– Ружье – у охотников, – поправил Лешка и вернулся к острой теме: – Но если с Коровой какой скандал, ты ведь видала, да? В случае чего скажешь, что она добровольно со мной пошла?
– Не бойся, так и скажу. Хоть в милиции, хоть на суде, – кивнула Аня. – Когда женщина не хочет, ее очень трудно изнасиловать. Если уж не совсем круглая дура.
– Ага, – мрачно согласился Лешка. – Но дело в том, что вы, бабы, сами не знаете, когда вы хотите, а когда нет. Но ты – свой парень. Будет скандал или нет, за то, что мне сейчас пообещала, я тебе все равно добром отплачу, никогда этого не забуду. – Он сунул окурок в песок и сказал с тоской: – И на хрена мне эта Корова была нужна? С виду только соблазн, а вся рыхлая, жидкая и холодная, как мои пассажиры в гробиках. Да папаша ее у нас в городе шишка на ровном месте. Ох!.. Поехали, Ань, я тебя до дому довезу.
Аня вдруг вспомнила, что возвращаться домой сегодня не собиралась. Был даже план покинуть отчий кров навсегда. Но жизнь распорядилась по-своему, и уезжать, исчезать из Электростали теперь было никак нельзя, потому что в километре от озера на темной лесной тропе все еще лежал мертвый солдат, грудь которого пробита тремя пулями автоматической очереди.
Услужливостью Лешки Аня не воспользовалась, до дому попросила не подвозить, вышла вместе со всеми на центральной. Мишка Клюев потащил на своем горбу Тамару – они жили в одном доме. Мазурук провожать Аню до дому не набивался. Молча разбрелись кто куда, будто только что Иисуса Христа по дешевке продали и теперь разбегались в поисках той смоковницы, чтобы повеситься, корчась в муках проснувшейся совести.
Аня неторопливо дошла до двора, где стояли мусорные баки с ее денежным тайником. Все оказалось на месте. Она сунула деньги в сумочку, успокоилась и вдруг почувствовала, как на плечи ее бетонной глыбой опустилась невероятная усталость – такая, что подкашивались ноги. До дому было не более четверти часа ходу, но ей предстоящий путь казался непреодолимым. Она плелась босиком по пустым улицам заснувшего трудового городка, слышала, как сбоку и за спиной неумолчно гудит, рычит, иногда звенит и грохочет бессонный завод, и не думала ни о чем. Ничто не волновало ее мерного и ровного пульса – 60 ударов в минуту. При любых катаклизмах – 60. Хороший пульс – как у Наполеона или у тренированного спортсмена-чемпиона.
Отец и мать уже спали, когда Аня открыла дверь своими ключами и потихоньку вошла в квартиру. Она спокойно разделась, приняла душ, потом заперлась в туалете, открыла сливной бачок – бутылка была на месте. Мгновение поколебавшись, Аня все же решила, что переживания страшного дня требуют полного расслабления. А потому вытащила бутылку, открыла ее и сделала пару глотков.
Едва положив голову на подушку, она уснула. Ей ничего не снилось, ничто не волновало. Первый космонавт мира Ю. Гагарин тоже заснул слегка во время своего исторического полета, но его к тому специально тренировали, он умел спать, когда надо. Аня же не тренировалась. Безо всякой подготовки засыпала, когда хотела, и ничто не могло надломить ее стальной нервной системы.
3
Через день, в пятницу, две страшные новости взбудоражили трудовую общественность города Электросталь. Первая ничего ужасного из себя не представляла – неподалеку от Соловьиного озера обнаружили труп убитого солдата. По достоверной информации, он был застрелен, обезображен ножевыми ранениями и у него был отрезан половой орган. И все из-за автомата, который был похищен у покойного дезертира неизвестными убийцами. Вторая новость была более волнительной и веселой. На том же Соловьином озере водитель похоронного автобуса изнасиловал Галю Богданову, дочь парторга строительного комбината. Оба события в одно не увязывались, и даже самые лютые сплетники параллелей между ними не проводили. По их мнению, солдата убили проезжие цыгане, а Богданову поимели по причине всеобщего разложения нравов и морали, в чем она сама совершенно не виновата, поскольку доверилась своим друзьям-одноклассникам, а они, не питая к ней любви за активную комсомольскую работу, подставили девочку под половой член насильника, который во время своего преступного акта победно кричал, не прерывая своих занятий: «Люблю комсомолок!» И дело это, по словам сознательных людей, совершенно очевидно получало политическую окраску.
Лешку замели с ходу. Утром он еще спал в своем автобусе и при задержании сопротивлялся, дрался как лев, разбил ухо старшине Колюжному, что не прибавило ему шансов на снисхождение. Прослышали также, что дело ведет специально прибывший из Москвы следователь по сверхважным делам Соболь. Не Соболев, а именно Соболь, который хоть и молод, но якобы зарекомендовал себя в высшей степени качественно при раскрытии преступлений, связанных с незаконной всегосударственной и масштабной торговлей океанской рыбой.
Начиная с пятницы всех участников веселых посиделок на берегу Соловьиного озера стали таскать в милицию для дачи показаний – кого по повестке, кого по телефонному звонку, а за Аней (самой последней) приехали на машине аж в четверг следующей недели, когда она уже знала, что всех расспрашивают про изнасилование Богдановой, никого не арестовывают и лучше всего говорить, что ничего не видела, не слышала. Такую позицию заняли все участники веселой гулянки. И по этой схеме получалось, что примерные мальчики и девочки выехали на природу отмстить окончание школы, наловили рыбки, попили лимонаду, а затесавшийся в компанию водитель Лешка Иванов подпоил Богданову водкой, неприметно для всех отволок ее в кусты, где и совершил свое черное дело.
Кабинет, куда доставили Аню, был не страшным, даже скучным, маленьким и прокуренным, хуже туалета на вокзале. У стола сидел молодой парень в джинсовом костюме, клетчатой рубашке и ярком галстуке. Прическа у него была словно из парикмахерской, лицо тонкое, симпатичное, при маленьких аккуратных усиках. Он весело глянул на Аню, махнул рукой милиционеру, выпроваживая его из кабинета, и сказал по-простецки:
– Следователь Соболь, Игорь Васильевич. Падай на стул, и поговорим!
Аня так и сделала – «упала» на скрипнувший стул.
Следователь засмеялся и сказал напористо:
– Ну, ты, конечно, тоже ни хрена не видела, ни хрена не слышала? Балдела под музыку, танцевала вальсы и, как там все произошло у Богдановой и Алексея Иванова, понятия не имеешь?
– Если вы знаете все лучше меня, зачем вызывали? – спросила Аня.
– Так ты что-нибудь видела? – с надеждой встрепенулся Соболь.
– Все видели.
– Это интересно! Очень даже интересно! Наконец-то хоть один живой человек! – Он тут же раскрыл папку, достал чистый лист бумаги и со сверхъестественной скоростью принялся что-то писать роскошной шариковой авторучкой.
– Так-так, – талдычил он. – Рассказывай, рассказывай, не стесняйся.
– А что рассказывать? – спросила Аня и поглядела в окно. На окне была установлена решетка, обычная веерная решетка, какими защищают первые этажи в городе. За решеткой на подоконнике гукал жирный голубь – вот-вот взмахнет крылышками и улетит.
– Рассказывай, как дело было.
Ни страха, ни волнения Аня не испытывала. Панибратский Соболь ей даже понравился: под тридцать лет, ладный деловой парень, явно не дурак, но беда в том, что ее-то, Аню, он держит сейчас за дуру. Хорошо, сейчас получит.
– Дело было так, – медленно начала Аня. – Решили мы с мамой сделать еврейскую фаршированную рыбу фиш. Папа ее очень любит. Пошла я на рынок и купила щуку. Ну, выпотрошили мы ее, все косточки убрали и начали фаршировать…
– Про что ты рассказываешь? – вытаращил светлые глаза Соболь.
– Про то, как дело было.
– Какое дело?
– Готовили папе рыбу фиш.
– На кой хрен мне твоя еврейская рыба!
– А про что вы спрашиваете?
– Как про что? Про то, как Богданову Галину употребили! Ты тут дурочку не ломай! Ведь официальные показания даешь. И может так обернуться, что ты из свидетелей станешь соучастником.
– Во здорово! – равнодушно ответила Аня. – Это как же соучастником? Что, я за ноги Корову держала?
– За ноги не за ноги, а если, к примеру, ты ее подпаивала в сговоре с Алексеем Ивановым, то ситуация меняется. Понимаешь?
– Понимаю.
– Ну так рассказывай, как было дело.
Аня помолчала, потом уныло заговорила:
– Рыбу мы нафаршировали, поставили в духовку, но главное, к ней положен соус. И вот тут…
– Плотникова, – тихо и строго оборвал Соболь. – Извини. Я тебя неправильно вычислил. Информацию о тебе получил недостоверную, извини… Начнем сначала, – он перевел дух и уперся взглядом ей в глаза. – Гражданка Плотникова, Анна Васильевна. Вы приглашены для дачи показаний по делу об изнасиловании гражданки Богдановой Галины. Вы обязаны говорить правду, в противном случае понесете наказание по соответствующей статье Уголовного кодекса. Я прошу вас ответить, что происходило на берегу Соловьиного озера?
– Обычная пьянка, – не раздумывая, ответила Аня.
– Водку пили?
– И портвейн «Кавказ».
– Кто купил алкоголь?
– Скинулись.
– Кто закупал и привез?
– Не помню. Все вместе.
– Алексей Иванов покупал?
– Нет. У него потом нашлась бутылка «сухаря»… «Цинандали».
– Иванов водки не покупал? – чуть удивился Соболь.
– Нет. Он предоставлял свою машину.
– Так. Выпили. Богданову кто-нибудь заставлял пить?
– Сама хлестала.
– Как сама?!
– Так. Дорвалась на свободе.
– На какой свободе, Плотникова?!
– Одна жизнь после школы кончилась, другая наступила.
– Понятно. Много она выпила?
– Как все.
Боже ты мой! Сколько раз в дальнейшей жизни Аня давала показания всяким следователям, дознавателям, оперативникам, милиционерам и полицейским, но этот первый в своей жизни допрос помнила слово в слово.
– Как развивались события дальше?
– Обычно. Разбрелись по парам. Кто хотел. Кто в палатку, кто в лес.
– Богданова – с Ивановым?
– Да.
Соболь вдруг примолк, чуть улыбнулся и спросил:
– А вы с кем?
– Это мое дело, – помолчав, лениво ответила Аня.
– Конечно, – кивнул он. – Значит, вы видели, как Богданова и Иванов удалились в кусты?
– Как удалялись, не видела. Потом видела.
– Что?
– Корова стояла на четвереньках, а Лешка сверху.
– Корова – это Богданова? Не надо так, Плотникова. Она сопротивлялась?
– Ничуть.
– Но кричала при этом, вырывалась?
– Кричала. Как все.
– В каком смысле?
– Да в обычном. Все кричат в первый раз.
– Вы тоже? – весело спросил он.
– Дурак, – не выдержала Аня.
Неожиданно для нее он засмеялся.
– Правильно, дурак. Вопрос чисто формальный, для ясности вашей позиции. У вас самой с Ивановым не было… любви и сопутствующей связи?
– Нет. Я его не защищаю. Говорю то, что было.
– Смело, – не скрывая одобрения, заметил Соболь. – Храбрая вы девушка, Аня Плотникова. В отличие от своих друзей-приятелей.
– Они папашу Коровы боятся. А я на него плевать хотела.
– Мне кажется, вы на всех плевать хотели. Но оставим это. Вы подтверждаете, что, по вашему мнению, половой акт между Богдановой и Ивановым проходил по обоюдному согласию?
– Он ей руки не выкручивал. И не бил.
– Но она была сильно пьяной?
– Как все.
– Значит, в беспомощном состоянии она не была?
– Она у него в плавках копалась. Еще у костра.
– Ну и дела! Выходит, вы видели все от начала до конца?
– Ничего такого от начала до конца я не видела. Что видела, то сказала.
Соболь помолчал, потом доверительно глянул на Аню и с дружеским участием спросил:
– А скажите, Аня, когда Иванов в кустиках уделывал Богданову, он не выкрикивал каких-нибудь политических лозунгов?
– Чего? – впервые изумилась Аня.
