355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Илья Вергасов » Избранное » Текст книги (страница 31)
Избранное
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 18:55

Текст книги "Избранное"


Автор книги: Илья Вергасов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 47 страниц)

Тропа крутая. Силы распределяю расчетливо. Дыхание зачастило, но высоту взял с ходу. Простор вокруг – в дымке видится город. От земли со щедрым высокотравьем несет ароматом, как от чана с суслом, где варится церковное вино кагор.

Сомнения, сомнения… А если окружная забракует? Куда тогда?

4


Стою у вагонного окна. Мелькают телеграфные столбы, медленно уплывают дали синегорья. Хлопок между арыками, кукурузное поле без початков, в лощинах малиновые отсветы каких-то незнакомых трав. И полустанки с бойкоглазыми мальчишками в тюбетейках – машут руками, кривляются.

Ташкент, Ташкент, как примешь меня?

Шагаю по шумной солнечной улице большого города, смотрю на дома, пересекаю бульвар с цветниками, пламенеющими багровыми каннами. И дома целы, и улицы вроде чисты. А все-таки… Люди! Их глаза – ввалившиеся, в которых и муки дорог, и еще бог знает что. Эвакуированные…

Город, в котором так много военных. И молоденьких лейтенантов, аккуратненьких, не обкатанных днями окопных стуж, горечью отступлений, взрывами атак, когда рядом падает товарищ по ускоренным военным курсам. Их молодые глаза так и стреляют в чужие ордена, а чеканят шаг, козыряют – артисты! И пожилых майоров – из тех кадровиков, что обременены семьями, которые устроены как бог на душу положит, кто свои тыловые офицерские пайки делит на несколько ртов. И конечно, наша госпитальная фронтовая братия. За плечами «сидоры», походочка вольная, бывалая.

В приемной отдела кадров штаба округа толпились капитаны, майоры, подполковники. Тут собрались, видно, из госпиталей всех среднеазиатских республик. Я так и не пробился к окошечку дежурного. Куда же теперь?

Ко мне подходят трое кавалеристов при шпорах. Майор со шрамом через всю щеку спрашивает:

– Какой курс, подполковник?

Я пожал плечами.

– Айда с нами, внакладе не будешь, – пригласил старший, подполковник с пышными рыжими усами.

– Может, некрещеный? – подмаргивает капитан и, прищурившись, с хитрецой спрашивает: – Каким пламенем спирт горит?

– Синим, – я улыбаюсь.

– А бросишь щепотку соли?

– Зеленым.

– Академик! – смеется подполковник.

Знакомство молниеносное. Биография у каждого на груди: боевые ордена. Мои новые друзья, оказывается, лечились в Фергане, малость подгуляли в пути и гадают, какова будет расплата. А в общем, бог накажет, бог и простит.

– Так зашагали, братцы фронтовики, – тянет меня за руку подполковник.

Я заколебался было, но на меня смотрели трое мужчин-солдат.

Солнце печет во всю ивановскую, душно. Переулки, по которым мы петляем, узки – двум навьюченным ослам не разминуться, в них, наверное, застоялась еще летняя духота. По сторонам дувалы, мазанки с глухими глиняными стенами наружу. Из-за дувалов выглядывают запыленные деревья с пожухлой листвой. Завернули за угол, в нос ударил аппетитный аромат еды. Шаги стали шире. Мне сразу вспомнился Крым со своим степным Тарханкутом, где бродят стада овец. Бывало, чабаны на твоих глазах с баранчика-яровичка стянут шкуру, дадут время туше поостыть, а потом уложат ее целиком в чугунный казан, вытянутый эллипсом, набросают специй: лук, лавровый лист, перец, какие-то степные травы – и закроют крышкой наглухо. Ровно два часа тушат на жарком бездымном огне. Аромат вокруг – мертвого из гроба подымет! Собаки одурело воют, заглядывая степенным чабанам в глаза. Едят мясо с «церемонией». Казан ставят на стол, сколоченный из нетесаных досок. Тут же гора свежих куриных яиц, хлеб, деревянные тарелки. И конечно, водка – много водки. Рассаживаются, перед каждым граненый стакан. Старший чабан откашляется, поднимется, содержимое стакана опрокинет в рот и деловито скажет: «Бог в помощь. Пусть не последняя». Мясо едят килограммами, запивая водкой, как водой, и закусывая сырыми яйцами. Наверное, заядлый обжора от такого количества мяса окочурился бы, а степняку и море по колено. Поднимется из-за стола и балагурит трезво, будто не он уплел столько баранины, что взвод солдат можно накормить, опрокинул в свое горло бог знает сколько водки, и все «подсадил» десятком сырых яиц.

Дружно ввалились во двор, похожий на пустой тюремный плац.

– Абдул-ага! – крикнул майор со шрамом.

– О, салям, салям, – из темного зева конуры вышел пожилой человек с заплывшим жиром лицом, с усами, свисавшими по-запорожски. Полосатый, далеко не первой свежести халат перевязан шелковым кушаком. На ногах легкие ичиги. – Пожалста, командир! Гостя большим будешь. – Сложился вдвое и нырнул в черный проем.

Мы гуськом последовали за ним. Оказались в комнате с персидским ковром на полу, двумя большими медными тазами на глухих стенах, с засаленными думками-пуховичками на облезлой тахте.

Подполковник тронул меня за плечо:

– У нас в кармане не густо. Добавишь?

– Само собой. – Я достал из полевой сумки несколько тридцаток и бросил в общий котел.

Круглый медный таз дымился, рис лоснился жиром, а куски баранины – как червонное золото.

Мы уселись на старый, потертый ковер по-турецки. Подполковник, с глазами, спрятанными под густыми бровями, засучив рукава гимнастерки по локоть, поднял бутылку и разлил водку по граненым стаканам – не надо аптечных весов. Вытер губы, поднял стакан:

– Ну, фронтовики, поехали!

Челюсти работали с упорством мельничных жерновов при большой воде. Разомлели, подобрели.

– Песню, нашу, казацкую! – Майор со шрамом откашлялся и чистым тихим, тенором затянул:

Ах, Кубань, ты, наша родина!

Вековой наш богатырь…

В дальнюю даль летит его голос, ему вторит бас тамады, густой, сильный, а. между ними наши баритоны. Мы всячески стараемся свести небо с землей, слить в единство душевные разности. На сердце легкость, а между нами лад. Четыре солдата, и каждый из них лежал на ратном поле в обнимку со смертью. Вышагали, выстрадали, пряча под военной гимнастеркой рубцы…

Расходились за полночь… Я ночевал вместе с капитаном в старом доме на пятом этаже у вдовы-солдатки, которая тепло приютила меня.

– Одним меньше, одним больше – все наши. Извините, постелю вам на полу, но бока ваши останутся целыми.

Утром мы всей, четверкой двинулись в штаб округа.

Дежурный офицер из отдела кадров взял мой пакет с документами, распечатал его, долго и внимательно вчитывался. Наконец спросил:

– Что вы хотите?

– Хочу обжаловать решение гарнизонной военно-врачебной комиссии.

– Хорошо, пишите рапорт на имя начальника отдела кадров.

Я получил направление в санитарную часть, ходил по врачебным кабинетам, сдавал анализы, прошел рентгеновский осмотр. Все это заняло около двух недель. Друзья мои получили назначения. Мы устроили скромное прощание. Наш тамада обнял меня:

– Ну, партизан, быть тебе живу! На комиссию особенно не надейся. Но тебя, кажется, знает сам командующий Северо-Кавказским фронтом генерал Иван Ефимович Петров?

– Точнее, не меня, а мою фамилию – по радио общались.

– В случае чего, иди на таран, по-партизански. Он-то тебя поймет.

– Еще здесь поборюсь.

– Правильно! И все же запомни совет.

На медицинской комиссии истуканом стою перед пожилыми врачами. В отчаянии начинаю приседания – десять раз и по всем правилам. Протягиваю руку, долговязому хирургу, который придирался больше всех:

– Вы пульс, пульс сосчитайте! Он даже не участился.

Председатель строго обрывает:

– Подполковник, цирковые номера в другом месте!

Хирург разводит руками:

– Куда уж вам, батенька. Грудь-то насквозь…

Когда шел сюда, внушал себе: «Не давай воли, сдерживайся от вспышек». Вспомнив об этом самовнушении, молча покидаю комнату.

…Полковник с Красной Звездой на выцветшем кителе посмотрел на меня поверх очков:

– Константин Николаевич, я ведь не бог. Не я, а медицинская комиссия вас уже вторично забраковала.

– Посмотрите на меня, товарищ полковник, руки, ноги – все на месте. Я же не на бал прошусь, в конце концов.

Он закричал:

– Не мешайте мне работать! Немедленно покиньте кабинет! Или прикажу силой.

– Это меня – силой?… Ты кого гонишь, тыловая крыса?…

Полковник выскочил из кабинета. И тотчас появился капитан с красной повязкой на рукаве в сопровождении двух автоматчиков.

– Следуйте за мной, подполковник. Вас требует член Военного совета.

Меня ввели в приемную. Майор с седоватыми висками, выслушав рапорт дежурного, распорядился:

– Капитан, вы свободны. А вас, товарищ подполковник, прошу подождать. Доложу.

…В кабинете я увидел генерала – крупного, широкоплечего, с прямой спиной и рыхлым болезненным лицом. Награды – три ордена Красного Знамени.

Принял стоя, ладонью опершись на край письменного стола под зеленым сукном.

– Подполковник Тимаков по вашему приказанию явился, товарищ генерал! – доложил по всем правилам.

– Явился – вижу… Редкостное явление. – Заплывшие генеральские глаза просверлили насквозь.

Я молчал.

– Шумишь, вояка? Такой срамоты здесь не видывали и не слыхивали. Война, мол, все спишет? Ни черта она не списывает… Давно в кадровой армии?

– Около семи лет, товарищ генерал.

– Умеешь наблюдать, к примеру?

– Учили.

– Значит, глазастый? А может, хвастун? Проверим. – Переступил с ноги на ногу. – Закрой глаза, да поплотнее. Скажи, что увидел в казенном кабинете?

– Разрешите начать с вас? – спросил, осмелев.

– Давай!

– Волосы редкие, седые, зачесаны справа налево. Брови густые, по краям отдают в рыжинку. Верхняя губа тоньше нижней, зубы вставные. Китель стар, но выглажен сегодня, локти потерты, на правом штопка…

– Ведь правда! – Генерал смеялся. – Открой глаза, подполковник!… Ах какой солдат в тебе пропадает!

Я понял – конец!

– Да, – сказал он и кивнул на папку: – Подай.

Это было мое личное дело. Генерал взял его, перелистал.

– Медики дважды признали тебя негодным к военной службе; жди приказа о демобилизации.

– Несправедливо, товарищ генерал!

– Зря пороха не трать. Ты коммунист. Иди в партийные органы – будут рады.

– Как же, товарищ генерал? – Я еще не сдавался.

– Калек на фронт не посылают, Ты думаешь, я не пережил?… Впрочем, – глаза генерала стали лукавыми, – хоть ты и наблюдателен, но все же хвастун. Главного не заметил, вот так-то!…

Еще раз быстрым взглядом я окинул фигуру генерала, остановил глаза на его спине. Почему она такая прямая?

– Корсет, товарищ генерал?

– Сидеть не могу, так и стою манекеном…

– Позвоночник?

– Под Каховкой в сентябре сорок первого. Дорогу в твой Крым защищал… Осколком мины. Год провалялся.

– На вас же погоны!

– Думаешь, весело? Скажу по секрету: там было легче. Жизнь такие кренделя выкидывает – не соскучишься. Иди, фронтовик, извинись перед полковником.


* * *

Дежурный офицер из отдела кадров спросил меня:

– Где впервые призывались в Красную Армию?

– На Кубани, Тимашевским райвоенкоматом.

– Сейчас вам выпишут проездные документы до Краснодара.

Комендант станции Ташкент, внимательно просмотрев мои документы, отдал их, не глядя на меня:

– Вам не к спеху – ждите.

– Сколько? Час, два, три, сутки?…

– Для таких, как вы, у бога дней много.

Много, много… Что же делать? А? Ведь без комендантского талона билета мне не дадут. Протирать вокзальные скамьи?…

На большой скорости прошел воинский эшелон с зачехленными гаубицами. Дежурный по станции, пропуская его, высоко поднял зеленый флажок. Воинский эшелон, воинский… А что, если?…

Иду по путям, забросив «сидор» с запасным, бельем и сухим пайком за плечо. За пакгаузом окликнули:

– Стой, кто идет?

– Свои, ослеп, что ли?

Часовой взял винтовку на изготовку, затрещал милицейский свисток. Появился старший сержант с красной повязкой ни рукаве.

– В чем дело?

– Да ходют тут!

– Кто вы такой? – строго спросил сержант. Вытащив из кобуры пистолет, приказал: – Следуйте за мной!

Начальник эшелона – седоусый майор – отпустил дежурного и мягким голосом пригласил:

– Усаживайтесь, подполковник. И, если позволите, предъявите, пожалуйста, ваши документы. – Он вернул мне направление в Краснодарский крайвоенкомат. – Так, собственно, что вы хотите?

– Обогнать время. Меня, понимаете, на демобилизацию, да разве я на такое соглашусь! Окажите любезность, возьмите меня с собой.

– Но…

– Вот мой партийный билет, два временных удостоверения о наградах – это все, чем я располагаю. Мне нужно, понимаете, срочно нужно встретиться с генералом Петровым, который знает меня лично.

– Что ж, не могу отказать фронтовику. Располагайтесь, подполковник.

5


Облака низко плывут над Краснодаром.

Накрапывает дождь. Сырой ветер с Кубани то в лицо бьет, то толкает в спину. В двух шагах от центра – город не город, а большущая станица: будто со всего края собрали сюда дома из красной цеглы под черепичными и оцинкованными крышами, расставили в садах с шелковицами, яблонями, с высокими тополями в вороньих гнездах, огородили заборами, на зеленых калитках приколотили таблички: «Во дворе злая собака».

Устало тащусь за квартирьером. Пожилой старшина в кубанке, покряхтывая, останавливается у очередной калитки, дубасит по ней кулаком:

– Гей, хозяева!

Брешут собаки.

– Та никакой надежды, товарищ пидпояковник! – Сердито сплюнул. – Кого тильки нэма у городи: и тоби штабы, и госпиталя, тылы усякие, а тут як повмыралы…

– Шагай, шагай, старшина!…

Пересекли улицу и на тротуарчике из красного кирпича дружно затопали, сбивая с сапог налипшую черную как уголь землю.

– Даже интересно: вы при таких званиях, а прыйшлы в военкомат. На гражданку, чи шо?

– Калитка рядом, стучи…

Он сердито заколотил – мертвый проснется.

– От люди, чую, шо хатенка не пуста. – Стал лицом к мостовой и каблуком – бах, бах!…

С крыльца женский голос:

– А нельзя ли потише?

– Видчиняй!

Открылась калитка.

Молодая женщина, кутаясь в белую пуховую шаль, зябко сводя узенькие плечи, отчужденно смотрела на нас.

– Что вам нужно?

– Покажь хату, – потребовал квартирьер.

– У меня не топится.

– Поглядим! – Он решительно пошел к крыльцу.

Я задержался, стараясь уловить взгляд негостеприимной хозяйки и как-то сгладить очень уж решительные действия моего квартирьера.

– Так идите и вы… Вторгайтесь! – Она негодующе тряхнула головой, платок сполз на плечи, открыв гладкую прическу, светлые волосы уложены пучком над высокой белой шеей.

Низенький под тополями домик, в нем комнатенка.

– Ну как? – Глаза старшины умоляли: соглашайся.

– Подойдет, – говорю устало.

– Пидполковник не из царских палат, сугреется. – Старшина подморгнул хозяйке и поскорее убрался – боялся, что передумаю.

Я едва улавливал застоявшийся приторный дух немецких сигарет, которыми мы, партизаны, сами себя снабжали в крымском лесу.

– Здесь немцы жили?

Женщина, не отвечая, стояла у порога, пристально рассматривала меня. И откуда такая здесь взялась, кто и по стечению каких обстоятельств забыл ее в этой окраинной глухомани?

– Волосы перекисью жгли… Под немку, что ли?

Сердито повернулась, ушла.

Голые стены. У единственного окошка старомодная деревянная кровать с серым одеялом и большой подушкой в белой чистой наволочке.

Сыро, холодно, печки нет…

Вещевой мешок бросил в угол, скинул плащ-палатку, посидел на кровати, обалдевший от дальней дороги. Потом вышел к калитке, закурил.

– Здоров бувай, товарищ охфицер! – приветствовал меня дед со всклокоченной реденькой бородкой.

– Здравствуйте, отец. Сосед, да?

– Ага… Часом, подымить нэма чим?

Дед, прихрамывая, подходит, сверлит меня хитроватыми глазками. Заскорузлыми пальцами берет из пачки папиросу, нюхает ее, прикуривает от зажигалки. Смачно затягивается, задержав дым, медленно выпускает его сквозь полуподжатые губы.

_ Наш тютюн – под дыхом скворчить. Сами с каких краев?

У меня нет никакого желания вступать в разговор. Молчу, поеживаясь.

_– Нэ топыть, вот шлюха… Та вона с германскими охфицерами любовь крутыла; воны ей, гадюке, топку навезли – на цельный год хватать…

Я ушел в домик. Сбросив сапоги, забрался под одеяло, пытаясь согреться. Устал. Чертовски устал. Уснуть бы. То так, то этак укладываю голову на большой и жесткой подушке.

Краснодар! Первый город в моем босоногом детстве. Мать привезла десятилетним мальчишкой, и меня оглушили трамвайные звонки и шум нарядной толпы, которой я тогда побаивался. Сто верст отсюда на восток – родная станица, где началась вдовья судьба и где так трагически оборвалась жизнь матери. От этой станицы пошла петлять и моя солдатская дорога – Дагестан, Каменевская военная школа в Киеве, самом красивом городе на высоком берегу Днепра, уютный Симферополь, летом лагерная жизнь в горах, тактические занятия на Замане, Яман-Таше, походы к Басман-горе. Поблизости отсюда и моя партизанская жизнь. Два часа полета на «ПО-2» – и Бабуган-яйла, откуда увезли меня на Большую землю.

Теперь город встретил меня не так, как встречал в детстве. Он был другим – с кварталами разрушенных домов, вывороченными мостовыми, с зенитными установками и прожекторами, которые с вечера до рассвета ощупывали темное неласковое небо. Все здесь казалось чужим, неприветливым. Неужели стану белобилетником? Нет-нет, так запросто не позволю снять полевые погоны. А пока – спать, спать. Ну, по-солдатски!

…Я бегу по улице своей станицы, мелькают хаты с камышовыми крышами… Вскакиваю в сени, вижу, как мама закрывает ставни. Нас окружили немцы. Станичный атаман кричит: «Ульяна, а ну выходь!» Мама схватила ухват. Отвалилась от двери доска, другая; врываются немцы, за волосы волокут маму. «Мама!» – кричу что есть мочи и… просыпаюсь от яркого света.

…Возле кровати стоит хозяйка в длинном шелковом халате, с керосиновой лампой в руке.

– Вам что? – Я сел.

– Вы кричали. – Она высоко подняла лампу, всматриваясь в меня. – Может, помощь нужна?

– Нет уж, увольте…

– Что я плохого сделала?

– Мне от вас ничего не нужно – ни плохого, ни хорошего.

– Вы, старший офицер…

– Вот как, в званиях разбираетесь! И в немецких тоже разбирались?

– Это бессовестно. – Она ушла.

Перебила сон, черт бы ее побрал. Во рту сухо, хочется пить. Но не пойдешь же к ней за водой. Ложусь, хочу уснуть, да куда там… Странный сон!… Пытаюсь вспомнить лицо матери, каким оно было за год до войны, в нашу последнюю встречу. Но вижу ее молодую – вдову погибшего ревкомовца, чужую среди казаков, с серыми, глубоко сидящими глазами, слышу ее требовательный голос: «Костя, иди в пастухи, иди уж…» Помотался я в детстве по нашей кубанской степи!… Была она пустая, рыжая, только вдали, у Белоусовских хуторов, темнела полоса казенной рощи, куда убегали овцы, которых я пас…

Насколько помню, от Краснодара до нашего разъезда сто верст по железной дороге, а потом до станицы пехом около сорока. За окном рассветало. Тихо вышел из домика и по пустым улицам зашагал на вокзал.

Поезд шел медленно, часами простаивая на станциях и полустанках.


* * *

Степь, ни души… Столбовая дорога растолочена машинами, по ней ни проехать, ни пройти. Шагаю по стерне, то и дело стряхивая с сапог налипавшую грязь. Иду как заведенный.

Ночь настигла верстах в десяти от станицы. Забрался в скирду, завернулся в плащ-палатку. Спал, не спал – не знаю, скорее всего находился в туманном забытьи, когда, как при мелком осеннем дожде, чего-то ждешь, а чего – и сам не знаешь.

Утром пересек межу, отделявшую станичную степь от совхозной. Азовский ветер дул в спину, надвигалась серая полоса станицы. Узнаю ее и не узнаю. На южной окраине был «гамазин», а сейчас его нет, в центре стояла скромная деревянная церквушка – и ее война смахнула. Меж голых кустов – слепые одинокие хатенки. Ни улиц, ни заборов… Я на майдане, здесь был памятник кочубеевцам, такой знакомый с детства. На каменной стеле было вырублено: «Над могилой этой нечего рыдать, что начато ими, будем продолжать»…

Чуть поодаль, под старым тополем, новенький штакетник, за ним фанерная пирамидка, на ней фотография матери, фамилия, инициалы, год рождения, год смерти. Стою, смотрю. Хлещет дождь, барабаня по плащ-палатке.

Не знаю, сколько времени простоял. Зашагал к нашему тупичку. В отдалении виднелась розоватая коробка двухэтажной школы. С той стороны мама возвращалась с раннего станичного базара – в одной руке кошелка, а другая плавно поднимается и опускается, губы шепчут: «Нехай, та нехай»…

Стою у хатенки с остовом крыши, похожим на скелет, смотрю на чердак… Мамин чердак, куда нас она не пускала. Была странно неравнодушна ко всему, что сделано из железа. Ржавые гвозди, ухнали, болты, гайки – все это прятала здесь, под крышей. Натаскает и забудет… А вот колодец без журавля – из сруба пахнуло затхлостью. Вместо сарайчика – яма, залитая водой. За высоким будяком – развороченная скирда. Тут был мой мальчишеский тайник… Ходил я тогда в седьмой класс и бредил учебником физики Краевича. Нам он не по карману – заикнуться боялся. Чтобы как-нибудь свести концы с концами, мама потихонечку приторговывала фуксином, так казачки почему-то называли ультрамариновую краску. Они охотно покупали ее вместо синьки. В хатенке нашей – и на печи и на подоконниках – и на материнских пальцах оставались синие следы. Заветные гривенники прятались в сундучок, ключ от которого, всегда висел на стене рядом с керосиновой лампой. Но – физика, физика!… Во сне и наяву я видел ее страницы с картинками – машины, паровозы… Шесть гривен, всего шесть гривен!… И однажды, когда никого не было дома, я – за ключ и к сундучку. Схватил несколько монет – и к скирде. Отдышался, пересчитал. Боже мой, не хватает гривенника. Спрятал монетки в тайничок и стал выжидать. Как-то пришла соседка, мать заболталась с ней, а я опять к сундучку. Взял денежку, да слишком торопливо опустил крышку – она хлопнула. Вбежала мать, схватила меня за плечо: «Ты что тут делаешь? Посмотри в глаза». Я разжал ладонь. «Ах, вор! Ты и раньше лазил в сундук?» – «Я на физику… Под скирдой лежат…» Бросился к тайнику – он разворочен соседским хряком. Я перебирал землю, пересыпал ее в ладошках… «Ты еще и брехун!» – закричала мать. Била смертным боем – с трудом соседи вырвали меня из ее рук… Попадало мне часто – я терпел. Страшнее было, когда не била, когда глаза ее не отпускали от себя, требовали, ждали, – и правда выхлестывалась из меня…

Прошли годы; военным курсантом приехал в станицу на побывку. Перекапывая огород, вывернул пласт земли и увидел серебряные монетки, слегка отдававшие в синеву. «Мама!» Она подержала их, потерла о юбку: «А кто из нас не бит, сыночек»…

– Здорово, казак! – Тяжелая рука опустилась на мое плечо. Передо мной стоял пожилой мужчина в брезентовом чапане. – Не признав? Цэ же я, Тимофей Григоренко.

– Дядя Тимоха!

Это был старый буденновец, друг моего отца.

– Таки вот моменты, Костя… Ну, чого мовчишь? Айда до хаты.

Он шел впереди, скрипя протезом и сильно припадая на левую ногу.

– Бачишь, як саданулы? Цэ пид Кущевской… Та, слава богу, хлопци нэ покинули в стэпу.

Сидим за длинным столом из неструганых досок. Дядя Тимоха разливает самогон по стаканам:

– Помянем Ульяну.

Отказавшись от моей папироски, он скрутил козью ножку, подымил.

– Дэ твоя голова була, казак? Нимець на Дону, а ты письмо матери з партизанского краю шлешь. З цим письмом ее и взялы. Нэма тут чоловика, шоб розсказав тоби, як знущалысь над Ульяной у подвали атамана. Но вси помнять, як волоклы ей на майдан два дюжих казака-атаманца и пиднялы на помист, за ночь сбытый. Вона стояла над усими з дощечкою, дэ крывыми буквами було нацарапано: «Мать бандита». Немец рванул з нее одежду. «Нэ срамите!» – кричала на весь майдан. Били ее шомполами… И все тилькы чулы: «Нэ срамите! Нэ срамите!» Забили, гады…

Утром простился с дядей Тимохой, зашагал к разъезду, Поезд на Краснодар пришел в три часа ночи.

6


Не успел начаться день – я у контрольно-пропускного пункта. Ни людей, ни машин. Регулировщица, молоденькая миловидная девушка в шинели, скроенной по фигуре, встретила приветливо:

– Доброго ранку, товарищ подполковник. – Улыбнулась, щегольнув ямочками на щеках.

– Здравствуйте. Ну как?

– Ой и насидитесь, товарищ подполковник!

– Мне не далеко, только до фронтового штаба…

– До Ахтанизовской машин раз-два – и обчелся!

Значит, Ахтанизовская!…

Из города шли машины, крытые брезентом. Девчурка согнала улыбку, повелительно подняла флажок. Машины остановились, она по-хозяйски обошла их, заглядывая под брезент.

День шел, шли машины, а я все стоял, поглядывая на добрую дивчину, которая уже в чем-то считала себя передо мной виноватой.

Генерал Петров!

Когда армия под его командованием обороняла Севастополь, а наша партизанская бригада воевала всего в десяти километрах от переднего края, связные от нас появлялись в штабе Петрова, а он присылал к нам своих.

Мы часто связывались по радио с Севастополем, с Большой землей, посылали шифрованные радиограммы, сами получали их от адмирала Октябрьского, чаще от Петрова. Поначалу они их адресовали «старшему лейтенанту Тимакову», затем «капитану». А потом, когда я командовал партизанской бригадой, из штаба Черноморской группы войск за подписью генерал-полковника Петрова шли на мое имя радиограммы – «подполковнику Тимакову».

Сейчас его приказы обязательны и для крайвоенкомата. Но помнит ли он мое имя?

Показалась полуторка. Регулировщица побежала навстречу, заглянула в кузов и растерянно отступила – там стоял оцинкованный гроб. В кабине рядом с шофером сидела женщина в черном. Я ухватился за борт; высунулся водитель:

– Нельзя – побьетесь!

– Ничего, как-нибудь! – Перемахнул через борт, сказал дивчине, застывшей на обочине дороги: – Жениха тебе доброго!

Машина тронулась. Асфальт ровный. Я уселся поудобнее, вытянул ноги, накинул капюшон плащ-палатки на голову. Чем дальше на запад, тем больше глубоких колдобин. Гроб то устрашающим юзом надвигался на меня, то скользил к заднему борту. Прижмет – не пикнешь…

За Крымской сразу же вступили в полосу недавних боев.

Наверное, это знаменитая «Голубая линия»! Немцы ее называли «Бляуштрих».

Боже мой, сколько вывороченных дотов, дзотов!… Бетонные ободки – как гигантские колеса, сплющенные взрывами. Разорванные танки и самоходки – наши и немецкие; искореженные орудия, лафеты от них, стволы – рваные, расплавленные. И – необозримое армейское барахло: пробитые каски, противогазы, ребристые заржавленные ящики патронные, снарядные, вороха шин. Тут же клочья мышиного цвета шинелей, выгоревшие от солнца и дождя пилотки.

Глубина боев километров шесть будет.

Да, драка была такая – не захочешь расспрашивать. Это тебе не поле партизанского боя!

А машина шла, на меня кидался холодный западный ветер.

На развилке водитель затормозил.

– Вам налево, товарищ подполковник.

– Спасибо, дружок.

Вокруг ни души. Зашагал к поселку. У первой же хатенки остановил патруль. Два солдата с автоматами на изготовку застыли шагах в двадцати от меня, старший подошел ближе.

– Прошу документы.

Он внимательно и долго всматривался в госпитальную справку и временные удостоверения о наградах, вернул их.

– Предъявите удостоверение личности.

Я молчу.

– Паспорт, наконец… Кто вы такой? Следуйте за мной.

Ведут через поселок. Встречные офицеры недобрыми взглядами провожают меня.

Комната– каморочка, за столом старший лейтенант; верхняя пуговица ворота расстегнута, виден край тельняшки.

– Ну! – Смотрит на меня в упор.

– Прошу сопроводить меня к старшему начальнику, – говорю как можно увереннее.

– А в каталажку не хочешь?

И вот я в полутемном амбаре. Свернувшись на голом топчане калачиком, пытаюсь забыться. Не удается – мешает дождь. Большой тревоги не испытываю – сейчас не сорок первый, с бухты-барахты не решат. А все же…

Ночь тянулась медленно, тревожно, была полна звуками. С запада доносилось далекое татаканье крупнокалиберных пулеметов, уханье тяжелых орудий; зарокотали знакомые моторы – «кукурузники», или, как громко их теперь зовут, легкие ночные бомбардировщики. Летят – работают. Туда – боеприпасы, продовольствие; оттуда – раненых. Мешки с мукой, наверное, в крови, а раненые в мучной пыли. Так было и у нас в лесу, когда они садились на крохотные аэродромы.

И меня в темную мартовскую ночь такой «кукурузник» поднял в небо и бережно доставил на тихий сочинский аэродром.

Утром меня привели в большую комнату. За столом комендант, хмурый подполковник с перевязанной рукой. Приказал солдату:

– Выйди и стой за дверью. – Посмотрел на меня: – Вы выдаете себя за человека, которого мы знаем. Вот справка от Крымского штаба партизанского движения: подполковник Константин Николаевич Тимаков скончался в городе Баку в госпитале.

– Было такое. Да тот свет оказался поганым…

– И явились оттуда с сомнительными справками?

– Разрешите сесть, у меня ломит спину от столь любезного приема. Я действительно Тимаков, комбриг, партизан. Мне нужна встреча с Иваном Ефимовичем Петровым.

– Может, с маршалом Жуковым? Тогда дозвольте доложить о вашей персоне в Ставку?

– Не в Ставку, а командующему фронтом генералу Петрову.

Терпение мое лопалось. Комендант резко крутнул ручку полевого телефона:

– Дай мне Девятого… Товарищ Девятый? Докладывает Сороковой. Нами задержан гражданин, выдает себя за Тимакова Константина Николаевича, бывшего руководителя партизан в севастопольских лесах. Настаивает на встрече с хозяином!… Какой из себя? Сейчас доложу. – Комендант пристально смотрит на меня. – Рост повыше среднего, худощав, глаза серые, брови черные и густые, правое плечо чуть выше левого – ранен, видать… Лет? Да, наверное, около сорока…

– Двадцать семь, – подсказываю.

– Говорит – двадцать семь… Когда задержали? Мне доложили час назад. – Явно соврал. Со вздохом: – Да что вы! Понимаю. Будем ждать… – Медленно положил трубку. – Велел часок потерпеть.

– С кем говорили?

– С кем положено. – Сказано было примирительно. Достал пачку папирос. – Задымим, что ли?

– «Казбек»! Еще до войны пробовал…

– Знаете сами – фронтовая полоса… Недавно под Холмской одного взяли. Инвалидом войны рядился, а копнули малость – шпион чистой масти. – И вдруг спросил: – Может, чайку?

– Давайте, продрог в вашей мышеловке.

– Да, помощничек у меня!… Старается, неистовый. Из морской пехоты, все в тельняшке красуется.

Наше чаепитие внезапно оборвалось – появился майор в мундире с иголочки, подошел ко мне:

– Вы называете себя Тимаковым? Следуйте за мной.

Трое суток меня держали в темной хатенке среди солдат караульного взвода…

Одним словом, приехал, явился. И примета проклятая – гроб. Не доберусь я до Петрова…

Снова пришел тот самый чистенький майор, вежливо сказал:

– Все ясно. Вы есть вы, Константин Николаевич.

– И на том спасибо. Хочу встретиться с командующим фронтом генерал-полковником Петровым.

– Об этом известно кому положено. А пока отвезу вас. за лиман.

– С глаз подальше?

З ачем вы так? Там будет спокойнее.

И вот я за лиманом, в крохотном рыбацком поселке.

Хозяин хатенки, в которой меня поместили, старый рыбак. Принял молчаливо, колюче поглядывал на мои золотые погон»: я не снимал их, решив предстать перед командующим по всей форме. Старик бубнил что-то себе под нос.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю