Текст книги "Проходимец по контракту"

Автор книги: Илья Бердников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 30 страниц)

Проснулся я, по-видимому, ночью. Мягко горел ночничок на невысоком шкафчике, бросая бархатистый рассеянный зеленовато-желтым плафоном свет на противоположный от меня угол комнаты. Экран архаичного телевизора отражал этот уютный свет, словно зеркало, и по полу пролегла золотистая дорожка. Окна были задернуты шторами наглухо, так что трудно было определить, какое время суток сейчас. Хотя что я знаю об этом мире? Есть ли здесь луна и когда наступает рассвет? А может, снаружи лежит снег, и поэтому относительно светло? Когда меня принесли сюда, я был без сознания, как, впрочем, и все время в этом мире. Кто знает, ведь существует возможность того, что я нахожусь по-прежнему на Псевдо-Гее, а этот дом – всего лишь укрепленная на случай нападения летающих тварей твердыня? Ведь я не успел подойти к окнам, когда было светло, а в столовой окна были непрозрачными, матовыми, словно хозяева скрывались от нескромных взглядов слишком любопытных соседей.

Я покрутил головой, осматриваясь. Слава богу, она не болела, голова то есть.

Рядом с изголовьем кровати, смиренно терпящей мое присутствие, на тумбочке-этажерке красовались какие-то коробочки, по-видимому с лекарствами, автошприц, стакан с водой. Мне хотелось пить – горло пересохло, но я напомнил себе, что и так основательно наполнен влагой через капельницы, после чего мне явно не стоило напиваться какой-либо жидкостью, чтобы в результате шататься по неосвещенному, незнакомому мне дому в поисках туалета… Так что я решил повременить с водой. По крайней мере до утра. Мне вовсе не улыбалось стать причиной ночного переполоха. Конечно, проводя меня по лабиринту каких-то лестниц и коридоров в столовую, Вержбицкий завел меня в туалет и подождал, пока я справлюсь, но перед этим мы прошли через слабо освещенный, благодаря плотно задернутым гардинам, зал, полный каких-то столиков с вазами и статуэток вдоль стены. Где мог находиться выключатель в этом проходном зале – я и вообразить не мог.

Представив себя, закутанного в одеяло – оказалось, что меня заботливо раздели до самых трусов, – мечущегося под грохот падающей мебели, бьющихся ваз… и озаренного в этот позорный момент потоком света из двери комнаты недоуменной Илоны, – я ухмыльнулся.

«Ты становишься параноиком, милейший, – протянул я про себя, а может, и вслух. – Твои навязчивые мысли о позоре перед этой самоуверенной… самоуверенной кошкой – о, нашел сравнение! – говорят о твоих скрытых комплексах и глубокосидящих фобиях, которые вытолкнула на поверхность эмоциональная и физическая встряска последних дней. Последних…»

Это слово вертелось в мозгу, наполненное особым смыслом в эти, действительно последние, дни. Не знаю, как для меня, но для других – точно. Последних.

И тут я заплакал. Не настраиваясь, не подготавливая себя какими-то жалобными мыслями. Заплакал, и все.

Возможно, это были слезы по обманутым надеждам, по реальности человеческой равнодушной подлости, когда меня, пойманного на жалкие, по соотношению с человеческой жизнью, гроши, абсолютно не подготовленного к ситуации, зашвырнули в дьявольскую мясорубку, которая, может быть и случайно, пропустила меня практически целым, тогда как более опытные и тренированные были перемолоты в кровавую пыль. Возможно, что я плакал от осознания себя все-таки маленьким мальчиком, закинутым неизмеримо далеко от привычного ему мира, от семьи, от таких слабых, по сравнению с моими, но таких сильных маминых рук… Как она там? Сколько времени там прошло по отношению с здесь, и вообще, возможно ли это хоть как-то соотносить…

А может, организм просто сбрасывал стресс. Так, просто цепочка химических реакций в ответ на раздражители нервных окончаний, балет молекул в пространстве поврежденного уставшего тела…

– Зачем я здесь? – шептал я, хлюпая носом. – Кто мне ответит? Зачем я здесь?

Мягко и очень тихо щелкнул замок, повернулась ручка двери.

Я мигом повернул голову набок, лицом к стенке. Кто-то неслышно подошел к кровати и остановился, словно прислушиваясь к моему дыханию. Я мог ощущать присутствие кого-то возле кровати только по тени, упавшей на стену перед моим распухшим носом.

Притворяясь спящим, я ровно и глубоко задышал и увлекся так, что чуть было не заснул, но легкое прикосновение чьей-то руки к моему лбу засвидетельствовало то, что меня так просто не оставят в покое. Любопытная рука нечаянно задела мокрый участок лица, и ее владелица отдернула ее с восклицанием. Тотчас мою голову бесцеремонно повернули носом вверх, и над кроватью, злорадно торжествуя, зажглась ослепительная лампа. Конечно – Илона.

– Господи, – немного испуганно проговорила она. – Я испугалась, что у вас кровотечение из носа!

Несмотря на всю позорность ситуации, меня не мог не позабавить ее испуганный вид, взъерошенные ото сна волосы…

– Скорее, это соплетечение, – глуповато пошутил я, с удовольствием мазохиста наблюдая, как девушка непроизвольно взглянула на свою руку.

На ней был этакий пестрый пушистый халатик, и вся она была такой домашней и уютной, что я внутренне взвыл от восторга.

– Ну, – проговорила она, – если у вас все в порядке…

Я молчал.

– Вы себя как чувствуете? – после полуминутной паузы спросила она, видимо ощущая себя неловко из-за происходящего.

– Глупо, – после следующей полуминутной паузы признался я.

Снова пауза.

– В слезах нет ничего постыдного, – вздохнула Илона с видом всезнающей, умудренной и утомленной опытом женщины-философа. – И когда вы, мужчины, это поймете и перестанете обкрадывать себя, подавляя естественные эмоции?

– Спасибо за психологическую консультацию, – мрачно пробурчал я. – Я не премину на досуге подумать над этим.

Пауза.

И мы вдвоем прыснули.

– Сделать тебе чай? – уже другим голосом спросила она.

– Если после покажешь, где у вас тут туалет.

Глава 2

– Этот забавный зверек отличается особой кровожадностью.

Николай Дроздов

Утро было славным. Яркий свет без зазрения совести врывался в комнату, освещая каждый уголок, каждую щель в половицах, наполняя воздух победным блеском, и, казалось, где-то пели фанфары…

Потом я понял, что это автомобильные гудки. Кто-то настойчиво давил на клаксон, чего-то, наверное, требуя, кого-то добиваясь… Гудок звучал мелодично, с переливами, абсолютно подходя к моему настроению.

Настроение было хорошим.

Ночью, согласившись на чай, я не дождался его и уснул странно успокоенный, умиротворенный. Маленький поднос с красивой глиняной кружкой и печеньем явно домашней выпечки так и стоял на тумбочке возле кровати: видно, Илона, застав меня спящим, оставила поднос, чтобы, проснувшись, я мог попить.

Сняв прикрывавшее чашку блюдце, я отхлебнул холодный чай, в котором преобладал привкус каких-то трав, и сел на кровати.

Не знаю, открыла ли Илона шторы, когда уходила ночью, или кто-то уже заглянул ко мне утром, но сидеть и ждать, пока за мной придут и проводят в туалет, куда я все же хотел, я не стал.

– Сияет свет, и я не устрашусь… – Напевая, я натягивал джинсы. Интересно, я сам их снял или кто-то мне опять помог? – Я прямо в туалет собой ворвусь!

Как можно ворваться в туалет чем-то другим, я даже не представлял, но другого слова для ритмики не нашлось. Толпой? Гурьбой? Одной? Ну, последнее неплохо, но я же все-таки мужского рода!

Рассуждая таким, может показаться, глупым образом, я вышел в коридорчик. А вы всегда думаете умными мыслями?

Туалет я нашел и даже ванную, и к тому же недалеко от моей комнаты. К моему восторгу, в ванной комнате, уютно обложенной бежевой плиткой, оказалась новая нераспечатанная зубная щетка, что убирало небольшую, но некомфортную проблему с поиском моих вещей. Подумав, я ограничился чисткой зубов и умыванием по пояс, не зная, можно ли мочить гелевую массу, плотно покрывавшую мою многострадальную левую ногу и то находящееся сзади, что ногой уже не называется. Судя по всему, меня или уже покупали на днях, когда я был без сознания, или просто обтерли чем-то вроде гигиенических салфеток, но от тела не несло потом, и, насколько я мог судить по полотенцу, грязным я не был.

Немного прихрамывая, освеженный и довольный, я направился к двери в конце коридора, резонно полагая, что там столовая или еще какое-то место, где я смогу найти чего-нибудь перекусить. Воспоминания о вчерашнем обильном столе заставили мой желудок жалобно забурчать. И хотя я вчера и не чувствовал вкуса, вид самих закусок был весьма соблазняющим.

Пройдя полуосвещенным парой светильников коридором, я толкнул дверь и зажмурился, ослепленный яркими лучами солнца. Оказывается, дверь вела не внутрь дома, как я подумал, а на наружную лестницу со второго этажа, на котором я сейчас находился.

Запах, запах весны, влажной, нагретой солнцем земли охватил меня, и я, жадно вдыхая этот аромат жизни, облокотился на перила лестничной площадки. Глаза постепенно привыкли к свету, и я принялся рассматривать место, куда попал. Двухэтажный добротный дом в виде буквы «П», причем концы обеих ножек соединялись высоким забором с решетчатыми воротами и обсаженным кустами подъездом к ним. В мощенном какой-то светлой плиткой дворе разбита пара цветочных клумб, качаются алые и голубые шары цветов. Ближе к воротам стоит внедорожный автомобиль – армейского типа, окрашенный в светлый хаки. Возле одной из клумб дремлет крупная черная собака, шерсть блестит, лоснится здоровьем, отсюда видно. Стены дома приятного песчаного цвета золотятся под лучами солнца. Блестят окнами. За воротами виднелась зеленая лужайка, за которой раскинулся сад. Деревья приятно пушистые той самой первой зеленью, что так нежна на вид, некоторые подернуты бело-розовой дымкой цветения. Так и захотелось прилечь под одним из них, чтобы смотреть вверх, на цветущие ветви, на проглядывающую синь неба, дышать травой, землей, ароматом цветения… Можно одному, а можно и с кем-то рядом…

Я запрокинул голову, прикрыл глаза от солнца. Поистине процесс выздоровления имеет свою прелесть. Мир как-то по-новому воспринимается, как-то ярче, все чувства обострены, все необычно четко, свежо…

Правда, для этого нужно сначала переболеть.

Протяжный шум, легкий скрип.

Я приоткрыл глаза, поморгал, пытаясь возвратить четкость зрения: окружающий мир казался засвеченным, мутноватым.

Ворота в данный момент были распахнуты, и в них въезжал самый странный автомобиль из всех мною виденных: длинная алая сверкающая капля с тремя небольшими стеклянными на вид полусферами спереди, движущаяся утолщенным концом вперед, полное отсутствие колес, на первый взгляд… Несмотря на всю свою необычность, это транспортное средство было красиво на вид, хотя и резко контрастировало с армейским внедорожником, стоящим тут же. Собака возле клумбы лениво подняла голову и, разморенная солнцем, снова опустила ее на лапы.

Похоже, признала своих.

Остановившаяся посреди двора капля распахнулась, словно божья коровка крылья подняла, и из нее выскочил молодой человек – парнем его назвать язык не поворачивался – лет двадцати пяти – тридцати с виду. Красивый брюнет, насколько я мог рассмотреть. В цветной рубашке, узких белых брюках, сверкающих туфлях. Короче, мачо.

«Ага, – подумал я, – женишок к Илоне прикатил».

И сразу как-то не так радостно на душе стало.

– А двор здесь – словно у средневекового феодала… – себе под нос пробурчал я, пытаясь обмануть свои же чувства, хотя глаза радовались при виде этого солнечного дворика. – Конечно, владелец окольных земель, автомастерской, еще чего-то там…

Дверь сзади отворилась.

– Ага, вот ты где! – Это была Илона. Стройная, легкая, в изящном светлом сарафанчике, выгодно подчеркивающем ее красивую фигуру. Глазищи сияют…

«Для женишка вырядилась, ишь какая…»

– Я тебя ищу по всему дому, думала – заблудился… – ее тон моментально поменялся, – Жан приехал.

Я с удивлением наблюдал, как ее лицо немного побледнело, а глаза прищурились. Странная реакция на жениха…

– Слушай, – Илона приблизила лицо вплотную к моему, – подыграй мне.

И тут я увидел, что у нее не карие, как мне казалось в доме, а серо-зеленые, только очень темные, глаза. Луч солнца осветил их сбоку и заиграл красками на радужной оболочке. Красиво.

Захваченный этим открытием, я не успел опомниться, как Илона прижалась к моему плечу и взяла за руку.

– Чего ты дергаешься? – зашипела она мне. – Говорю, подыграй, ну хоть обнять сделай попытку!

Я бросил робкий взгляд во двор. Мачистый молодой человек направился было в нашу сторону, но остановился, увидев полное, с виду, согласие на лестничной площадке. Постоял секунд тридцать, потом помахал нам рукой, поклонился и направился в дом.

– Ур-род, – с чувством произнесла девушка.

Я с удивлением посмотрел на нее.

– А по-моему, ничего.

Илона бросила на меня быстрый взгляд и отстранилась.

– Хватит меня прижимать, руку отдай, вцепился…

– Это твоя идея была! И вообще, что это – попытка вызвать у Жана приступ ревности?

Она посмотрела на меня странным взглядом, словно жалея.

– Пойдем завтракать. Хоть там и этот будет…

– Он тебе кто, жених? А с чего к нему такое отношение, поругались недавно?

Илона хлопнула дверью перед самым моим носом. Я постоял, чувствуя себя идиотом, причем идиотом творческим, со стажем. Когда я уже накалился порядком, не зная кого обвинять в своем глупом состоянии, дверь приоткрылась.

– Ну, – Илона высунула лицо с хитрющими глазами. – Ты идешь завтракать?

Завтрак проходил все в той же компании с дополнением вышеупомянутого Жана. Молодой человек так ловко, изысканно и вместе с тем небрежно обращался со столовыми приборами, что я почувствовал себя полным деревенщиной. Илона же, как специально, села рядом со мной, уделяя мне внимание как никогда, подкладывала на тарелку что, по ее мнению, повкусней, что-то рассказывала, сияла улыбкой… Ну а я… я сидел достаточно надутый и мрачный, чтобы выглядеть нелепо, молчал, чтобы не сморозить какую-то глупость. Впрочем, пан Жан, которого мне представили как старого друга семьи, владельца каких-то ферм и плантаций, представителя прогрессивной молодежи и еще не помню чего, говорил за всех. Теперь этот «Панжан», как я его стал про себя величать, сидел на торце стола (с другой стороны на торце восседал хозяином Вержбицкий, которого, похоже, все происходящее немало забавляло) и прожигал меня взглядом, когда думал, что я на него не смотрю. В остальных случаях он принимал такой скучающе-пренебрежительный вид, что просто хотелось запустить каким-нибудь особо пачкающим блюдом в его заносчивую физиономию, чтобы по благородным ушам потекло…

– Вот вы знаете, как я от скуки занимаюсь охотой, – красивым, мужественным голосом, за который я его еще больше ненавидел, изрекал он. – Все хочу на плазмозавра пойти, да отец на Кротон не пускает, говорит, дела без меня застоятся…

Я тут же представил, как он, в вычурном скафандре, забравшись на тушу поверженного монстра, позирует с невообразимой пушкой в руках для взятого специально фотографа. И на холеной благородной морде такая изысканная скука…

– Так вот, мы на днях в Мозалии накрыли логово гивер. Да, гиверы, риск, конечно… Перебили всю семью, благо оружия было достаточно, подходы заминировали… Правда, пару охотников они изуродовать все же успели. Живучие ведь…

Илона поморщилась.

– И сети под напряжением поставили, и пару метателей дротиков со сканерами… – Жан явно увлекся, щелкнул пальцами. – Загонщиков только десять штук, ну и газовые гранаты, конечно…

– Это что же за твари такие? – непроизвольно произнес я. – Так опасны?

Илона еще больше поморщилась.

– Никогда не видели? – снисходительно поднял аристократическую бровь Жан.

– Алексей только что с Земли, – пояснила Илона, положив изящную кисть на мое предплечье. – Он через Псевдо-Гею прошел. А ты там не охотился?

Жан как-то сразу сник, потерялся лицом на фоне своей цветастой рубашки.

– Не приходилось, ты же знаешь – туда сложно попасть…

И он обвел сидящих за столом призывающим в свидетели взором.

Пан Стефан и пан Крус подтверждающе кивнули. Пан Стах только фыркнул в пушистые усы.

– Ну, этот пробел можно восполнить, – сбежавшая самоуверенность постепенно возвращалась на лицо Жана. – Если вас не затруднит пройти во двор после завтрака, то я могу показать детеныша. До моего отъезда к вам он был еще жив.

– Детеныш гиверы? Ого, каким образом привез? – Пан Стах был явно впечатлен.

– Говорю же, ранен. Может, уже издох.

– Ну так пойдем, посмотрим.

Пан Стефан и пан Крус согласно поднялись. Илона пыталась сделать вид, что ей все равно, но сдалась, увидев, что и я выбираюсь из-за стола. Тогда, с невообразимо независимым выражением лица, она, прихватив какой-то фрукт из вазы, присоединилась к процессии ценителей кровожадных гивер.

«Гиверы, – размышлял я, пока процессия вслед за паном Вержбицким шествовала в направлении двора, – какие они?»

На ум почему-то лезли какие-то гибриды чешуйчатых гиен с летучими мышами. Мерзкие такие, с облезлыми шиповатыми хвостами и красными светящимися глазами. Пасти на всю морду. Змеевидные шеи… А может, у них щупальца с присосками?

Так, похоже, я переел… Или кофе слишком крепкий?

– Господа! – провозгласил Жан, когда мы подошли к его каплевидному и, надо сказать, весьма красивому и гармонично-стремительному внешне, средству передвижения. – Прошу.

Нажал ли он тайком кнопку на каком-то дистанционном пульте, а может, машина сама определила приближение хозяина, но она распахнула свои «жучьи надкрылья», открывая взглядам комфортный салон, глубокие ковши кресел, какой-то джойстик вместо руля… Жан подошел к задней части салона, хлопнул рукой по обшивке, открылся вместительный багажник.

Пан Вержбицкий поднял бровь. Крус и Стефан осторожно приблизились, помешкали, но, заметив нетерпение на лице пана Стаха, медленно потащили из багажника какую-то клетку.

Я недоуменно уставился на коробку из толстых прутьев, в которой, свернувшись кольцом, лежало что-то относительно небольшое, покрытое буро-коричневой шерстью.

Клетку поставили на покрытие двора. Я подошел ближе, разглядывая испачканное существо, у которого, казалось, не было ни лап, ни щупалец, ни головы… одна свалявшаяся, грязная шерсть.

Мои фантазии о страшной мерзкой твари испарились, оставив легкое недоумение. Особенно когда существо немного развернулось и приподняло изящную мордочку. Черный нос, усы, грустные мутные глазенки… То ли куница, то ли ласка какая-то… Крупная, правда, где-то метр с лишним в длину, если хвост считать…

Оглянувшись, я увидел, что мое разочарование никто не разделяет: все окружающие смотрели на зверька с восхищенным ужасом и только пан Стах не потерял невозмутимого выражения лица, хотя при этом странно крутил ус, словно размышлял о чем-то.

Послышалось глухое рычание: черный пес, до этого лениво дремавший у клумбы, пятился, ощетинившись и приседая на задние лапы.

– Добрый зверь, – наконец подал голос Вержбицкий. – Можно за хорошую цену продать… Не хочешь?

– Смысла нет. Скорее всего, он околеет через пару часов.

– Не говори, не говори, – подал вдруг скрипучий голос пан Крус. – Это живучие твари. И неосторожные охотники не раз попадались на том, что считали зверя мертвым. И платили за это если не жизнью, то увечьями…

Панжан пренебрежительно, словно Круса просто не существовало, проигнорировал это замечание. Подчеркнуто обратился к Вержбицкому:

– Да и никто сейчас их не хочет покупать: проблем слишком много. Недавно слышал, что из зоопарка в Верхнем городе Шебека сбежала гивера. Объявили чрезвычайное положение, оцепили улицы, – Панжан криво улыбнулся, характеризуя нерасторопность властей города, о котором я не имел никакого представления. – Естественно, не поймали.

– Так чем они такие опасные?

Все присутствующие повернулись ко мне.

– Он недавно с Земли, со старой, – быстро вмешалась Илона, поясняя мое незнание. – Они очень хитрые, сильные, быстрые. О коварстве гивер легенды ходят. Впрочем, как и об их кровожадности. Просто настолько умны, что практически невозможно вплотную к ним подобраться. И к тому же, – девушка понизила голос, – говорят – но это скорее миф, – они через Проезды проходить могут…

– А на вид достаточно безобидна… Ну, типа наших куньих…

– Нравится? – Жан неожиданно положил мне руку на плечо. – Могу подарить. Забирайте, если она вам так по душе. Так в клетке и забирайте!

Я приблизился к клетке. Зверь смотрел на меня мутными глазенками, голова покачивалась. От слабости – понял я. И мне вдруг так стало жалко это измученное существо. Так чем-то эта гивера напомнила мне меня самого пару дней назад, а еще – отравившегося неизвестно чем моего кота, которого я любил как члена семьи, но понял это только тогда, когда тот умер на моих старых джинсах, все время пытаясь потереться о руку хозяина, который уже ничем ему не мог помочь…

Блин, похоже, мои глаза неконтролируемо повлажнели… Каким-то сентиментальным я в последнее время стал. Неприлично чувствительным. Ранение, наверное, сказывается…

Я украдкой проморгался, сделал вид, что что-то в глаз попало, вытер предательскую влагу.

– Ну нет! – грохнул Вержбицкий, отмахиваясь от сделанного мне предложения, как от морового поветрия. – Никогда в моем доме гиверы не будет! Это что же за игрушки: в дом такого хищника брать, лучше уж бочку с нитроглицерином! От нее, по крайней мере, знаешь чего ожидать… Ты что делаешь?!

Во время этой тирады, я положил руку на клетку. Гивера медленно приблизила голову к решетке и лизнула ладонь шершавым язычком.

– Она пить хочет, – укоризненно сказал я оторопевшим зрителям. – Может, все-таки перенесем ее в помещение и осмотрим? У нее вроде рана на шее…

Вержбицкий, растеряв свои польские слова, махнул рукой.

– Если ума нет, то лечить бесполезно…

– Папа! – В голосе Илоны было не так уж и много укоризненных ноток.

– Вот и бери ее в свою комнату! – Пан Станислав обрел утраченное на пару секунд величие. – На ночь все двери запирать. С ума я сойду с такими гостями…

Я попытался поднять клетку со зверьком. Тяжелая. Никто не предложил мне помощи. Похоже, моя идея лечить детеныша гиверы, обладающего скрытыми и опасными качествами, никому не пришлась по вкусу, только Жан надменно улыбался. Превозмогая боль, под осуждающими взглядами, я потащил, хромая, клетку к наружной лестнице, которая, как я уже знал, приведет меня к коридору на втором этаже, а там и до моей спальни недалеко… Каждый шаг отдавался болью, но я отчего-то разозлился так, что готов был тащить хоть две такие клетки. Хотя одну бы донести…

Возле самой лестницы меня догнала Илона, взялась за клетку с другой стороны. Я благодарно взглянул на нее, но чуть не выпустил клетку от вида ее рассерженных глаз. Хотя, будучи сердитыми, они все равно были очень красивы.

– Вот дурак, – прошипела она, видимо, чтобы оставшиеся во дворе не услышали. – Чем ты думал?

Я не мог понять ее злость. Такая мягкая, она вдруг обнаружила совсем другую сторону своего характера, и я не решился бы сказать, от папы или от мамы она ее получила. Н-да, взрывоопасная смесь в этой девочке…

– Ты что, не понял, что папа был прав и эта клетка для тебя – действительно бомба с часовым механизмом?

Я вынужден был остановиться на середине лестницы: бедро болело крепко. Перевел дух. Да-а… слабенький ты еще, Алексей…

Облокотившись о перила, чтобы не шататься, я попытался унять дрожь в ногах. Видимо, Илона поняла, что мне не по себе.

– Ты как? – Злость моментально исчезла из ее глаз, распахнувшихся сочувствием. – Идти можешь? Зачем сдалась тебе эта клетка? Давай оставим ее здесь.

– Она такая же, – пробормотал я, глядя на коричневый клубок.

Илона испуганно заглянула мне в глаза.

– Такая же, как я, – пояснил я. – Вдали от семьи, раненая, в чужой обстановке… Меня подобрали, понимаешь? Приютили, вылечили. Я не хочу быть хуже вас.

Илона взялась за клетку.

– Понесли. Надо будет посмотреть, что известно об анатомии и лечении гивер. Придется в библиотеке ветеринарную энциклопедию искать. Правда, не знаю, найду ли что-то…

– Меня на ноги подняли, значит, и зверька вылечим.

На лестничной площадке я оглянулся: все до сих пор стояли во дворе и смотрели нам вслед. Лица Жана и Вержбицкого были весьма задумчивы.

После обеда я решил все же поваляться в саду под цветущим деревом. Гивера, получив воду и мясо с витаминами и какими-то антибиотиками, мирно спала в своей клетке. Она оказалась намного крепче, чем я думал. Я было хотел попросить Илону помочь мне обработать рану на ее шее, но Вержбицкий, прослышав об этом, назвал меня «незровноважоным самобойцей» и запретил открывать клетку под страхом моего выселения за пару километров от жилья.

Достав из стенного шкафа, тайну нахождения которого в комнате мне открыла Илона, свою пуленепробиваемую курточку, заботливо кем-то отстиранную от остатков летающей твари и теперь на всю комнату исторгающую какой-то свежий аромат, я направился во двор через столовую, где взял пару огромных яблок.

Жан уехал на своей алой капле еще до обеда, и пустой, если не считать внедорожника и пса, двор встретил меня приятным сухим теплом. Теплом отсутствия неприятного мне человека, если можно так выразиться.

Я прошел через двор, погладив по дороге снисходительно принявшего ласку черного пса. Вышел в калитку возле ворот, перешел дорогу. Сад принял меня в свою ароматную тень, тронул за волосы веткой, осыпал лепестками. Какая-то пичуга, возмущенно пискнув, перелетела с дерева на дерево, спряталась за стволом. Я побрел в глубину сада, игнорируя посыпанные красноватым гравием дорожки, кланяясь низко свисающим ветвям. Как мне рассказывал за обедом Вержбицкий, этот сад разбил здесь его дед, вышедший с Земли около ста с небольшим лет назад. Молодец, дед, хороший садик отгрохал…

Люди иногда не понимают, сколько истины содержит в себе изречение «посадить дерево, построить дом, вырастить сына»… Интересно, у Вержбицкого дети, кроме Илоны, есть? Если да, то красивые, наверное. Хотя я не раз сталкивался с тем, что в одной семье все дети были настолько разные и внешностью и характером… да, и, конечно, самому красивому или красивой остальные тихо завидовали. Или громко. Самое главное, что красота не делала этого человека самым счастливым или самым успешным из этой семьи, а чаще – наоборот.

Так размышляя, я расстелил курточку под раскидистым цветущим деревцем. Улегся.

– Эх, туристический коврик не оставили! – пробормотал я, вдыхая аромат принесенного с собой яблока.

Следовало подумать. О дальнейшей своей жизни, разумеется. Как поступить, куда податься. Раньше я думал вернуться на Землю, получить деньги и убраться подальше от всей этой авантюры с Дорогой. Теперь, по здравом размышлении, приходилось принять к сведению тот факт, что родные власти меня так просто не отпустят. Если уж Проходимцы так редки. Угодил ты, милый, на горячую сковороду: вертись, авось не зажарят.

Мама, наверное, и не догадывается, в какую историю влип ее сынишка. Если бы знала, поседела бы окончательно. Хотя отдельные серебристые нити уже и проглядывали в ее волосах, мы с сестрой не давали ей красить волосы – уж очень красивый был родной цвет ее пышных вьющихся локонов. Похож на цвет волос Илоны… Опять я думаю про эту девушку!

Самое главное, что я совершенно забыл про мою Катерину, оставшуюся там, на Земле. Хотя какая она моя! Крутит, наверное, уже с другим парнем, надеющимся, что он у нее единственный. Хоть неделю-то ждала меня? Нет, скорее всего, или я не разбираюсь в людях с их желанием жить лучше, не затрачивая при этом усилий. Вот и Катерина искала индивидуума мужского пола, способного обеспечить ей беззаботную жизнь. Можно сказать, я и согласился отправиться на Дорогу, чтобы можно было себя почувствовать таким мужчиной. Нет, не для Кати. Для себя. Еще для мамы с Люськой. Эх, забрать бы их сюда! В эту весну…

Подумал и сам испугался. Забрать? Не становлюсь ли я похожим на Данилыча, мечтающего перевезти свою семью на Гею? Да и кто знает, может, этот мир будет похуже земного? Хотя куда уже хуже!

Мой город, закопченный, изгаженный тяжелой индустрией благодаря доброму дядюшке Сталину, распорядившемуся строить металлургические и прочие стратегические заводы и фабрики на цветущей земле Украины. Унылая возможность пахать на какого-то дядю, владеющего тобой при помощи жалкой зарплаты, диктующего, как ты должен любить свою фирму, которая облагодетельствовала тебя, среднестатистического человечишку. Голосовать на выборах за очередного не нравящегося тебе кандидата в президенты или мэрию, решающего, на каком языке тебе нужно говорить и в какую историю верить, только потому, что его оппоненты еще хуже и вызывают просто омерзение и страх за поделенную и разграбленную страну. Зарастать жиром, сидя за компьютером, так как Интернет – последний глоток свободы, а пойти некуда из-за того, что все побережье Днепра выкуплено богатыми дядями, а где не выкуплено, там загажено пьяным быдлом так, что отдохнуть в этой помойке нельзя и подумать… И денег на нормальный отдых еще где-то наскрести почти нереально…

Нет. Уж лучше так, на Дороге. По крайней мере иллюзию свободы я здесь имею.

Я задрал голову вверх, скользнул взглядом по серовато-коричневому стволу дерева, на нем кое-где проступили янтарные капли смолы… Запутался в сплетении веток, цветов. Интересно, яблоко из этого сада?

Яблоко было вкусным, чуть-чуть отдавало грушей: гибрид, наверное…

Вот и ты гибрид, Алексей Павлович. Может, с виду такой же человек, как и остальные, но что-то же в тебе отличается от других, если ты можешь проводить груженые автопоезда в иные миры, а другие люди – нет. Чем же ты таким отличаешься, мутант доморощенный?

– Ты к кому обращаешься?

Я подавился яблоком.

Илона. И кажется, последнюю фразу я сказал вслух.

– Встань и нагнись вперед, – она потянула меня за руку, постучала по спине, когда встал.

– Ты всегда так подкрадываешься?! – Кажется, я разозлился.

– А ты всегда такой пугливый? – Ее темно-зеленые глаза смеялись. – Я тебя по всему дому искала. Крус сказал, ты в сад пошел. Я и принесла тебе коврик – ходить-то тебе много еще нельзя, а подстилки никакой ты не догадался попросить.

– У меня куртка есть.

– Что такое куртка? – Илона разложила на траве коврики веселенькой расцветки. – Еще радикулит заработаешь или воспаление легких. Земля еще сырая и холодная, теплые дни недавно стоят.

– Ага, поэтому ты взяла два коврика.

– Ну, – кажется, она немного смутилась, – я думала, у тебя вопросов много, поболтать хотела. Кстати, папа тебя тоже вроде искал.

– И ты решила принести мне коврик. И себе.

Похоже, я все-таки невыносим. И как меня терпят люди?

– Если не хочешь, можешь отправляться в дом. Там папа тебе хочет какое-то задание дать. Чтобы не маялся от безделья. Возможно, помочь Стефану гараж прибрать. Остальные работники как раз на праздник разъехались…