Текст книги "Снова вернуться в 80. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Пока ехал, меня немного отпустило. Включилась голова.

Что это было? Откуда такая зависимость от несбалансированного тела? Привычка? Зачем ехать в мороз, просто чтобы потусоваться? Мне что, делать нечего? У меня планов – целина непаханая?

В итоге плюнул и решил: просто зайду, посижу, посмотрю. Скажу пару слов – и уйду.

Контроль над телом. Ну-ну.

* * *

Я зашёл к Олегу и кинул на стол пачку «Родопи».

«Родопи» – болгарские, пятьдесят копеек. Не «Беломор» и не «Прима» – уже почти статус. До «Кэмела» – как до Луны. «Кэмел» был у фарцовщиков. Нам доставались «Родопи». Пять рублей осталось. Пачка смела десять процентов бюджета. А планов – до хрена. С родителей тянуть не буду. Это сразу нет.

Я сел на подоконник, машинально погладил кота Олега – рыжего, наглого, жирного. Как он выживает в этой накуренной комнате – загадка. Хотя, может, именно он тут единственный и выживает правильно: жрёт, спит и никуда не лезет.

Огляделся. Комната как у всех. Стенка – советская, полированная, тяжёлая, коричневая. За стеклом хрусталь, который никто никогда не достаёт. Ковёр на стене – тёмно-красный, геометрический. Обои жёлтые в цветочек, у батареи чуть отошли. На батарее сохнут носки. С кухни тянет жареной картошкой.

Олег сидит, закинув ногу на батарею. Перед ним пепельница с горой окурков. На нём треники с вытянутыми коленями и серый свитер. Федя – в углу, длинный, нескладный, косится на девчонок. На нём джинсы «Монтана» и цветная рубашка навыпуск. На мне – брюки из универмага и свитер в ромбик.

Моя внучка сказала бы: «Дед, это трэш». Ну да. Мне пофиг.

Шурик с Сашкой торчат на кухне – курят дрянь в форточку. Понятно: мать Олега не разрешает курить наркоту дома, сразу учует.

Я перевёл взгляд на девчонок.

А девчонки-то нормальные.

Одеты по-смешному – но это если смотреть отсюда, из моего времени. Для восемьдесят пятого – вполне. У одной чёлка набок, намертво залитая лаком «Прелесть». Запах этого лака я помню до сих пор. Уши оттянуты серьгами-тетраэдрами – тогда это называлось «авангард». Белый свитер крупной вязки с красным узором, серые колготки, вязаные гольфы. Пухленькая, с живым лицом.

А вот вторая – красивая. Глаза тёмные, из тех, что всё замечают, но не торопятся давать тебе понять, что уже всё поняли. Волосы в высоком хвосте с яркой резинкой. Джемпер в розово-лиловую полоску, брючки в облипку, туфли на низком каблуке с квадратным носом.

Рядом с ней сидит парень. Плечом прилип. Но рука не на плече.

Значит, не её. Или почти не её.

– Привет, – спокойно бросаю я, продолжая их разглядывать. – Игорь.

Пухленькая засмущалась, но быстро собралась.

– И тебе привет, – сказано как можно развязнее.

Ух ты. Бывалая.

Вторая улыбнулась – открыто, без дешёвого кокетства.

– Лилия.

Я кивнул. И сразу увидел, как напрягся парень рядом с ней.

– Скажи, Лилия, – говорю я, не отводя взгляда, – а как твоей подруге живётся без имени?

– В смысле? – нахмурилась пухленькая.

– В прямом. Представились. Имя называть надо. Или вас во дворцах не учили?

И сразу, не глядя на пухленькую, перевожу взгляд на Лилию:

– Извини, к тебе это не относится.

– Слышь, чмо, – выдал парень. – Ты за базаром следи.

Лилия спокойно сбросила его руку и повернулась к нему:

– Её Ира зовут. А ты успокойся.– она повернулась к парню

Понятно. Он во френдзоне.

Я улыбнулся. Широко. Открыто.

И в этот момент понял, что происходит. Меня несёт. Вся злость, вся ломка за эти три дня, весь внутренний шум – всё это сейчас вылезает наружу. И я уже опять не управляю этим до конца.

Чёрт. Мне становится легче, но я знаю, чем это кончится.

– Ну пойдём, друг мой, – говорю я, поднимаясь.

Где-то далеко в голове стучит мысль:

Игорь, это же дети. Ты куда лезешь?

Но поздно. Тело уже решило. И я точно помню, сколько раз за это нарывался потом, в девяностых. Один раз даже знакомых из шестого отдела пришлось подтягивать.

– Куда? – дёрнулся парень.

– Учить тебя, как с людьми разговаривать. Козёл.

Я даже не посмотрел на него. Пошёл одеваться в коридор.

* * *

В подъезде пахло как положено: кошками, сыростью и куревом. На батарее стояла банка с окурками. На первом этаже висела одна лампочка – жёлтая, ватт сорок. Свет от неё был такой, будто его тоже давно пора списать.

Я хлопнул выходной дверью, повернулся к парню —

И сразу прилетело. По уху. Глухо. С разворота.

Ну козёл. Ты сам нарвался.

Я качнулся, но не упал. Голова сработала быстрее тела и отдала команду: шаг назад. Руки поднялись сами.

Не бей. Ты взрослый. Он ребёнок. Остановись.

Но руки уже жили отдельно.

Парни выскочили следом – первого удара не видели. Иначе его уже тормознули бы. Так начинать было нечестно даже по их меркам.

Он мазнул второй рукой, пытаясь напрыгнуть и сократить дистанцию. Смещение в сторону – и сразу ответ. Ногой. Жёстко, в бедро.

Он присел, потерял баланс и сел на колено.

А как ты хотел? Кикбоксинга ещё нет, но скоро будет. «Кровавый спорт» ещё не вышел, но Ван Дамм, по-моему, уже снимается.

Правой в ухо. Коленом в лицо. Он отлетел и поехал по утоптанному снегу, схватившись за нос. Кровь.

Всё. Секунд десять.

Слишком быстро. Слишком просто. Даже неинтересно.

И тут же – откат.

Чёрт, Игорь. Ты же ребёнка избил. Просто избил. За что?

Я стою и смотрю. И не понимаю, что именно меня больше бесит – он, я или то, как легко всё это получилось.

– Витя! – Ира подлетела к нему и упала рядом. – Витечка, что с тобой?!

Парни стоят и смотрят. Никто не лезет. И правильно.

Я перевёл взгляд на Лилию. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Без улыбки. Но уходить не спешит.Нот в глазах интерес и любопытство.

Уже страшно.Девочка с потенциалом не одного вот так под танки бросит

* * *

Я прошёл мимо. Молча. Поднялся обратно, взял шапку и куртку у Олега, снова спустился.

Виталик сидел, зажав нос. Кровь капала на снег.

На площадке стояли Олег с Федей. Смотрели на меня так, будто видели впервые.

– Ну ты даёшь... – пробормотал Олег.

Я ничего не ответил. Толкнул дверь и вышел.

Мороз принял сразу. Минус тридцать пять.

Ненавижу зиму.

Я шёл по Карла Маркса, и снег скрипел под ногами на каждом шагу. Иногда ноги начинали скользить – под снегом прятался предательский лёд. Редкие прохожие. Пустая улица.

На душе было тоскливо.

Я вернулся в детство с новыми мозгами. И в первой же нормальной ситуации сделал всё так же, как раньше. Вначале действие, потом откат и анализ. Почему не наоборот? И всё же я понимал: по-другому я бы не поступил. Это характер.

Это и есть самое страшное в старой прошивке.

Она просто включается.

Домой я вернулся в отвратительном настроении. Ухо ныло, тянуло, отдавало в голову. В автобусе пытался прижимать его к холодному стеклу – не помогало. В какой-то момент поймал взгляды двух девчонок напротив: хихикали, переглядывались. Потом дошло – ухо, наверное, уже распухло. Натянул шапку пониже, задел больное место, тихо выругался.

Автобус трясся. Люди молчали, каждый в себе. И только у меня внутри всё гудело – не от удара, от того, как быстро всё вышло из-под контроля. Как легко. Мороз снаружи уже не чувствовался – тело было перегрето изнутри. Злость, адреналин, остатки драки – всё это ещё держало.

Поднялся по лестнице, открыл дверь. Дома пахло едой – картошка, мясо, что-то жареное. После мороза это почти физически ударило. И вместе с запахом пришло другое – толчок под рёбрами. Не от удара. От узнавания. Это дом родителей. Тот самый. Тот, который я потерял но он уже не родной.

И я хотел не сюда. Я хотел к жене. К привычным вещам. К кружке на балконе, к запаху её духов в коридоре, к тому, как она ворчит на меня. К тишине, которая держит, а не давит. Ничего этого не будет ещё шестьдесят лет. Если вообще будет.

Я замер в прихожей, не снимая ботинок. Стоял и дышал. Просто дышал.

На кухне сидели. Отец за столом, с вилкой в руке, чуть развалившись. Уже под градусом – не сильно, но достаточно, чтобы язык стал свободнее, чем надо. Мама напротив, спокойная. Брат рядом – ел молча, уткнувшись в тарелку.

– О, явился. Ты сегодня рано. Что, даже есть с нами будешь?

Вроде шутка – а на деле подкол.

Я сел молча.

– Ты где вообще шляешься? В школу тебе не надо? Или уже всё, закончил?

Раньше именно здесь я сразу отвечал – резко, с наездом. Сейчас смотрел на тарелку и ждал, пока пройдёт первый импульс.

– Надо. Пойду.

– Пойдёт он… Ты уже месяц как «пойдёшь». И спорт забросил. Тренер приходил – по баскетболу. Спрашивал, куда пропал.

Я поднял глаза.

– И что?

– А то, что был парень – а стал… Посмотри на себя. Дохлый. Сутулый. Ни учёбы, ни спорта.

Я почти улыбнулся. Не потому что смешно – потому что раньше именно здесь всё и взрывалось: ответ на ответ, слово на слово, хлопок дверью.

Сейчас я смотрел на него иначе. Не на «отца, который достаёт», а на мужика лет сорока с небольшим, который живёт так, как умеет, и разговаривает так, как его научили. Он не злой. Он растерянный. Признаться в этом не может – не тот язык, не то поколение.

– Спорт – это дисциплина. Характер. А ты что? Книги читаешь и шляешься.

– Понял.

Он даже сбился.

– Чего ты понял?

– Что надо вернуться.

Пауза. Короткая, но заметная.

– Посмотрим, – усмехнулся он.

– Гена, отстань от ребёнка, – сказала мама устало. – Иди спать.

В пятнадцать я стал агрессивным – мог влететь в скандал моментально. А сейчас моё поведение – спокойное, ровное – было им непонятно. Это читалось по лицу матери: что-то не так, но что именно – непонятно.

Брат ел, не поднимая головы. Я перевёл взгляд на него, провёл рукой по волосам, чуть взъерошил. Он сразу напрягся: спина сжалась, плечи поднялись – ждал подзатыльника. Рефлекс.

Я убрал руку.

– Привет, Лёлик.

Он посмотрел на меня удивлённо, кивнул и снова уткнулся в тарелку.

С братом всегда было криво. Не потому что плохой – хороший парень. Просто мы были разные, и я в том возрасте мало кого умел любить нормально: всё через раздражение, через соперничество. Могли быть ближе. Должны были.

Я доел молча, поставил вилку.

– Я уберу.

Встал, отнёс тарелку в раковину. Вода зашумела. Обычные звуки. Домашние. Я стоял и чувствовал, как внутри постепенно отпускает. Не проходит – но становится яснее.

Закрыл дверь комнаты, сел на кровать, взял дневник. На первой странице – три слова: «Тело. Мозги. Деньги». День насмарку. Стоило прозвучать слову «девочки» – и всё полетело.

Я вспомнил сына. Того, взрослого, из той жизни. Он всегда говорил с улыбкой: «Чем сложнее, тем интереснее». Сердце отозвалось. Ещё один человек, которого я не увижу. Может быть – никогда.

Взял ручку. Написал: «Что я знаю».

Если ничего не менять – будет то же самое. Просто. Жёстко. Без вариантов.

Тело сильнее головы, если его не контролировать. Слово «девчонки» – и я уже не я, я – реакция. Либо учишься управлять, либо тебя ведут.

Дисциплина важнее настроения. Не хочется – не аргумент. Есть задача – делаешь.

Зачеркнул «нельзя жить на старых реакциях» и написал сверху: «не буду». «Нельзя» – это для тех, кто ещё торгуется.

Откинулся, посмотрел в потолок. Те же трещины. Ничего не изменилось. Кроме одного: теперь я видел, где именно всё ломается. Раньше можно было сказать «так получилось». Теперь – нельзя.

Дверь резко открылась. Я быстро закрыл дневник. Вот что бесило эти три дня: никакого личного пространства. Каждый может завалиться в любой момент, без стука. Для них – нормально. Для меня, с шестью десятками лет привычки к закрытым дверям, – как холодный душ.

– Ты как? Ухо покажи.

Она посмотрела, поцокала языком.

– Лёд приложи. И не лезь больше.

Не спросила, с кем дрался. Не спросила, зачем. Мать умеет так – сказала главное и всё.

– И иди к телефону. Девочка.

Я вышел в коридор. Бабушка уже стояла у телефона, как часовой. С кухни не доносилось ни звука посуды. Вся квартира слушала. Прелесть мира без мобильных: один телефон на всех, и любой разговор – общее событие.

Я взял трубку.

– Да.

– Привет. Это Лиля.

– Привет Ты как номер узнала?

– Федя дал. В обмен на телефон Иры.

Федя:?. Надо же.

– Так ты у нас ещё и махинатор.

– Просто хотела с тобой поговорить.

Понятно. Мальчик навалял другому мальчику – и к вечеру девочке хочется поговорить именно с тем, кто более альфа .Это физиология..

– Как там Виталик?

– Ирка его увела. Грозился, что старший брат тебя уроет.

– Брат один?

– Один. Здоровый. Штангист.

– Большой шкаф громче падает.

Лилия смеется в трубку

Пауза.

– Слушай, а ты когда ещё к Олегу? Может, встретимся, погуляем…

Ну вот.Я же говориил

Я мог бы пойти. Мог бы сказать: давай завтра. Часть меня уже почти готова – когда такое было, красивая девочка.

Меня?

Но другая часть, та, что только что писала в дневнике про старые реакции, понимала: войду – потащит туда же.Опять тупая жвачка отношений.Докажи что бы крут.

– Извини, Лиль, без вариантов. Школа завалена, тренировки начинаю. Не раньше чем через пару недель.

В трубке – пауза. Лёгкое разочарование, которое она попыталась скрыть.

– Да-а… Ну ладно. Запиши мой телефон.Если передумаешь, позвони.

– Давай.

Она диктовала. Я даже не взял ручку – смотрел в зеркало на своё ухо. Хороший вареник. Итог дня.

– Всё, записал. Созвонимся.

– Ну давай.

Я положил трубку. Развернулся. Мать стояла, руки в бока.

– Тебе девочка звонит, а ты как с ней разговариваешь?

– Ма, это не та девочка, с которой надо дружить.

Сказал – и сам услышал, как это звучит из уст пятнадцатилетнего. В её глазах появилось то выражение, когда сын вдруг начинает говорить как взрослый.

Я обошёл её и зашёл в комнату.

Брат сидел за столом, делал уроки. Когда я вошёл, он сразу напрягся – по спине, по плечам. Начал молча собирать тетради. По прошлому опыту ждал одного: сейчас его сгонят.

– Сиди, – сказал я. – Я на кухню..

Он поднял глаза. Такой взгляд бывает у человека, которому неожиданно сказали хорошую новость, но он ещё не решил, верить или нет.

Он ничего не сказал.

Я вышел на кухню и тихо закрыл дверь.

сел за стол и открыл дневник.

Ясно одно , вот так красиво как в книге не будет .

Снова всплыла фраза.

Чем сложнее тем тем интереснее.

Глава 4 школа

. Do you speak English?

Школа. Вот где засада.

Если объяснять коротко: моё сознание – это память семидесятишестилетнего мужика. Память неплохая – психология, психиатрия, биржа, жизнь. А тело – пятнадцатилетний подросток, который три последних месяца прогуливал школу и теперь сидит на уроке физики с таким видом, как будто его сюда занесло случайным ветром.

Всё, что я знаю, – из двухтысячных. А здесь – восемьдесят пятый. Школьная программа – она здесь, в этой комнате, на этой доске, прямо сейчас.

будущем информация ничего не стоит. Любой искусственный интеллект выдаст тебе всю школьную программу за минуту – с задачами, объяснениями и тестами.

Вопрос не в том, чтобы узнать. Вопрос в том, чтобы не утонуть в потоке.

Здесь – наоборот.

Здесь информация – дефицит. Её добывают. Запоминают. Уважают. Учитель здесь – это не посредник между учеником и интернетом. Учитель – это и есть источник.

Если повезёт с учителем – объяснит доступно, ты переваришь и добьёшь учебником. Если учитель так себе – учебник тебя не вытянет. Потому что учебник написан для тех, кто уже немного понимает.

Я застрял между этими двумя мирами.

В голове – опыт, которого здесь не нужен.

На парте – учебник химии, который я не открывал ни разу.

Три урока. Три двойки.

Физика.

Учитель спросил что-то про законы Ньютона. Законы Ньютона я знаю – на уровне «яблоко упало на голову». Конкретную задачу с конкретными цифрами я решить не смог. Ни одного действия.

Химия.

Я смотрел в доску, пока учительница что-то писала про валентность, и честно пытался вспомнить хоть что-нибудь. Химия исчезла из моей головы так давно и так полно, что на её месте образовалась аккуратная пустота.

Французский.

Это отдельная история. Мадам Соколова вызвала меня к доске, попросила проспрягать глагол avoir. Я стоял и молчал минуты полторы. Мадам Соколова смотрела на меня с выражением человека, который уже всё понял про эту жизнь.

Три урока. Три двойки.

И сейчас – математика.

Математику я помню. Единственный предмет, который, судя по всему, не выветривается полностью. Базовая алгебра, уравнения – всё ещё где-то в голове. Не блестяще, но есть.

Я сидел и осторожно надеялся, что сегодня меня не вызовут. Что Зоя Ивановна пройдёт по журналу, задержится взглядом на ком-нибудь другом и оставит меня в покое.

Хотя бы один урок без приключений.

Зоя Ивановна подняла глаза от журнала.

– Пархомов. К доске.

Четыре двойки.

Я встал.

Класс оживился – так всегда бывает, когда вызывают того, кто явно не готов. Мелкое школьное удовольствие – наблюдать, как кто-то тонет у доски. Я сам так делал. Помню.

Подошёл. Взял мел – короткий, стёртый, с чьими-то следами пальцев.

– Запишите условие. Дано уравнение: два икс в квадрате минус пять икс плюс три равно нулю. Найдите корни.

Дискриминант.

В голове что-то медленно разогревалось. Как старый мотор зимой – сначала скрипит, потом работает.

Бэ в квадрате минус четыре а це.

Бэ – минус пять. А – два. Це – три.

Я написал. Посчитал. Написал ещё.

Рука шла медленно – не потому что не знал, а потому что отвыкла писать мелом.

Мел скрипел.

В классе было тихо.

Зоя Ивановна смотрела на доску. Потом на меня. Потом снова на доску.

– Верно. Садитесь. Четыре.

Я сел.

Итого за день: физика – два, химия – два, французский – два, математика – четыре.

Средняя температура по больнице – два с половиной.

Задача понятна: пройти этот год. Не блестяще – просто пройти.

Я знаю, как устроена система. Я знаю, что учителя хотят видеть. Я знаю, как с ними разговаривать – не как пятнадцатилетний, который хочет казаться умнее, а как человек, который понимает правила игры.

Проблема одна: голова всё это понимает.

А тело сидит за партой, смотрит в окно и думает о Лилии.

Тело – предатель.

На перемене я вышел в коридор и встал у окна.

Бегали малолетки из шестого – орали, толкались, кидали что-то друг в друга.

Обычный советский школьный коридор: крашеные стены цвета старой горчицы, плакат «Береги природу!» с медведем, доска почёта с фотографиями отличников – все немного расплывшиеся.

Я смотрел на эти фотографии.

Отличники смотрели на меня.

Между нами было полное взаимопонимание: я туда не попаду, они это знали с самого начала.

После школы шёл домой и думал об одном: нужен план.

Не красивый – конкретный.

По каждому предмету.

Физика – нагнать можно. Там логика, а логика у меня есть.

Химия – сложнее, но тоже можно. Сесть и разобраться с нуля, как будто видишь впервые.

Французский – это другой разговор.

Это годы.

Этого у меня не было никогда.

Я остановился на углу. Подумал секунд десять. Пошёл дальше.

Французский придётся учить.

Учить по-настоящему.

Это было неприятное открытие дня.

Но самое неприятное было не это.

Как то прочитал в далеком будущем афоризм

“Когда-то в школе мы спорили, что важнее – физика или математика. Это был важный вопрос. Мы относились к нему серьёзно.

А жизнь задала другой вопрос.

Do you speak English?”

Я не говорил по-английски. Совсем.

У нас в школе был французский.

И именно это в девяносто девятом году ударило жёстче всего.Израиль принимал только английский.И так его и не одолел .

Глава 5 Что делать и кто виноват

И всё-таки Лиля меня достала. Не в смысле взбесила. Нет. Она просто пошла другим путём – через Олега.

Вечером я сидел дома, обложившись учебниками. Физика, химия, математика. Пытался впихнуть невпихаемое. Читал, возвращался назад, снова читал. Слова шли, но не закреплялись. Голова уже начинала звенеть – тот самый момент, когда ты ещё сидишь, но толку уже нет.

Телефон зазвонил.

– Привет. Тут такое дело – Лилька на день рождения пригласила. Воскресенье. Будем все. Ждём тебя.-начал Олег

– Не иду. По учёбе завал– сразу выдал я

Пауза.

– Мы в воскресенье собираемся. Кто в воскресенье учится? Она сказала – без тебя не приходить. Ты понимаешь.

Я усмехнулся.

– Очень интересно.

– И это ещё не всё. У неё стереосистема и видик.

И что ?– вырвалось у меня

И что ? – переспросил Олег – ты как нормальный?

Я прикусил язык .

Видик. В восемьдесят пятом видеомагнитофон – это не техника.Это как полет на луну. Это социальный статус. Это значит, что у папы есть связи, деньги или и то и другое. Видик стоил около тысячи рублей – это зарплата инженера за полгода. Кассеты доставали через знакомых, переписывали друг у друга, передавали как реликвии. Попасть в квартиру с видиком означало увидеть фильм, которого нет в кино и не будет. Интересно, кем у неё папа работает.

Вот только оно мне надо смотреть “ Путь дракона “ а нет точно сейчас писк “Греческая смоковница”

–Давай не подставляй нас у нее кассета " Первая кровь "

Ну понятно Слай уже вышел

Черт с вами надо правда немного голову проветрить

– По сколько скидываемся?-еще один важный вопрос.

– По три.

Три рубля. Я быстро прикинул. Три рубля – это всё, что у меня есть. После этого – полный ноль.

– Последние деньги отдаю.

– Не драматизируй. Завтра в шесть. Улица Ким Ю Чена, дом тридцать шесть, квартира пять.

– Хорошо.

Я положил трубку.

И на хрена мне это надо?

Я посмотрел на себя в зеркало. Лицо усталое. Глаза пустые – перегруз.

Учебники лежали на столе. Физика. Химия. Математика. Французский, который я в жизни не учил. Английский, которого у меня нет, а он понадобится – я это знаю точно.

Я тону. Не в смысле паники. В смысле процесса. Медленно, равномерно.

Вопрос не в том, хочу я на день рождения или нет. Вопрос в другом: как вытащить себя из этого болота, не сломавшись по дороге?

Я сел на край кровати Вариант первый: сидеть и долбить учебники каждый день. Звучит правильно. На практике – не работает. Голова не резиновая. Если загонять себя без перерыва, через три дня начнётся саботаж – тело само найдёт способ не учиться. Болезнь, сон, тупое залипание в потолок. Это не лень – это физиология.

Вариант второй: не учиться совсем, ждать, пока само рассосётся. Само не рассосётся. Я это уже проходил. Именно так и получились у меня в конце аттестат я получил. Но знаний ноль.

Вариант третий – и вот тут уже интереснее. Работать по системе. Не по настроению, не по самочувствию – по расписанию. Час учёбы, потом движение. Потом снова час. Перерыв – не лежать, а двигаться. Тело должно уставать физически, иначе оно мешает голове.

Это работает. Я знаю, что работает – я видел это у пациентов, у коллег, у себя самого в те годы, когда наконец научился это делать. Только тогда мне было за сорок. Сейчас – пятнадцать. И тело живет по своим правилам.

Теперь деньги. Это отдельная проблема, и она никуда не денется.

Зависимость от родителей бесила. Не потому что они плохие – нормальные. А потому что я привык сам. Шестьдесят лет – сам. А тут стоишь и ждёшь, пока дадут трёшку на кино.

Ночная сторожка – первая мысль. Спишь, деньги идут. Но это блат. Такие места просто так не дают – нужен кто-то, кто устроит. У меня таких связей нет. Пока нет.

Газеты? Утренняя разноска – встаёшь в пять, разносишь по почтовым ящикам. Копейки, но регулярно. И не мешает ни школе, ни тренировкам. Нет не вариант , это газеты и их разносит почтальон

Фарцовка? Теоретически – да. Практически – это уже другой уровень риска. В восемьдесят пятом за это реально можно было получить по голове – и не только от милиции. Я знаю, как это заканчивается. Не сейчас.

Значит, вопрос открыт.

Спорт – это не вопрос «хочу или нет». Это вопрос выживания.

Тело пятнадцатилетнего пацана работает на гормонах и движении. Если его не выгружать – оно выгружается само. Через агрессию, через тупость, через ту самую ситуацию с Виталиком.

Мне нужен регулярный физический слив. Каждый день. Иначе – опять.

Баскетбол – тренер уже приходил. Это значит, что место есть. Это значит, что меня там помнят. Это вариант.

Бег – ненавижу бегать. Ненавидел тогда, ненавижу сейчас. Но кеды есть, улица есть, и это единственное, что не требует ни денег, ни договорённостей.

Минус тридцать на улице – это не повод не бегать. Это повод одеться теплее.

Коньки – уже разбил колено. Пока нет.

Бокс -вариант .Бокс это не только спорт. Но и школа жизни и.... спортивная мафия. Не сейчас конечно хотя и сейчас тоже возможно.

Итого. Три точки, между которыми нужно выживать:

Школа – тянуть. Не блестяще, просто тянуть. По одному предмету в день, по часу, без героизма.

Тело – выгружать. Каждый день. Бег, баскетбол, что угодно. Если тело не устало – голова не работает.

Деньги – найти хоть что-то. Любую копейку, которая не зависит от родителей. Это не про деньги – это про голову. Зависимость унижает. Даже когда никто не унижает намеренно.

Три точки. Кривой треугольник. Но хоть какая-то конструкция.

Я встал. Закрыл учебник. Сегодня уже всё. Голова больше не возьмёт. Продолжать сейчас – это не работа, это вред.

– Ладно, – сказал я вслух.

Никто не услышал. Это было не для слушателей.

На день рождения пойду. Не потому что хочу. Потому что башку надо разгружать – иначе сорвёшься, и тогда неделя насмарку. Но сначала – кеды. И бегать. Ненавижу бегать. Но пока это самый доступный вариант.

Я зашнуровал кеды и вышел на улицу. Минус двадцать пять. Темно. Снег под ногами скрипел как пенопласт.

Первые триста метров – чистая пытка. Лёгкие не хотели работать на морозе. Ноги не хотели работать вообще. В голове крутилось одно слово: зачем.

Потом что-то переключилось. Тело нашло ритм. Дыхание выровнялось. Мысли начали укладываться сами.

Болото вытаскивают не одним рывком. Его вытаскивают каждый день по чуть-чуть. Это скучно. Но это работает.