Текст книги "Снова вернуться в 80. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

– Игорь, что случилось?

Лена.

– Ничего, Лен. Иди домой.– сказал я не отрывая взгляда от корейца

Она не послушалась. Разумеется.

Шагнула вперёд – мимо меня – и встала между нами. Физически, буквально, между мной и тремя подонками, один из которых только что предлагал выйти за угол.

Твою мать.

Только этой защитницы мне не хватало.

– Цой, – сказала она спокойно, как знакомому. – Что надо?

Кореец посмотрел на неё. Что-то в нём сдвинулось – едва заметно, но я увидел.

– Тебе какое дело, Лена?

Голос его стал другим. Не мягче – но другим. Что-то вроде уважения. Или осторожности.

– Он мой... – она запнулась на долю секунды. – Мой парень.

– А-а, – протянул Цой. – А Арсен?

– Арсен – не твое дело. Понял?

Цой помолчал. Потом:

– Он Фофана избил у кинотеатра.

– Давно пора было, – отрезала Лена. – Фофан малышей трясёт, учителя скоро в милицию стукнут. И пойдёт он, родной, на малолетку. Тебе оно надо?

Тишина.

Цой оглянулся на Лома. Потом на Фофана – что он уже не такой радостный .

– Ладно. – Цой усмехнулся, уже без злобы, почти устало. – Хрен с ним. Если он твой «парень»... Фофана больше не трогай. Договорились?

Я пожал плечами.Не такой финал я ожидал

Цой развернулся и пошёл. Лом зыркнул на меня с выражением «отложил на потом» – и потопал следом. Фофан к этому моменту уже технично испарился. Где он был – там стало пусто.

– Лена, какого чёрта ты влезла?!

Я был зол. Не на неё – на ситуацию. На то, что мне понадобилась она. На то, что я не справился сам.Меня потряхивало

Она повернулась, подошла почти вплотную. Голос тихий, но чёткий.

– Дурак ты, Пахомов. Хочешь, чтобы они тебя подрезали?

– Я бы справился.

– Справился. Может. Один раз. А потом они дождались бы тебя за углом вчетвером. Или шестером. У них времени навалом. Им терять нечего. А тебе?

Я молчал.

– Цой – мой двоюродный. У меня мама русская, папа – наполовину кореец. Цой – сын дядьки по папе. С детства его знаю. Только последние пять лет он на малолетке был. Теперь вот вернулся, подминает Лома и всю их шарагу.

– Не думай с ними играть по их правилам, – сказала она. – Ты умнее. Значит, или найди другой путь, или просто обойди.

Она стояла так близко, что я видел каждую крапинку в её глазах. Зелёных. С рыжинкой по краю.

– Откуда ты знаешь, что я умнее?

– Догадалась. – Она чуть усмехнулась. – Ну что, домой? Математику надо ещё учить.

Вот же лиса.

На тренировку я безнадёжно опоздал. Тренер терпеть не мог опозданий. Ладно – Лена разрулила красиво, я бы, честно говоря, не факт что вышел из этой истории целым.

И ещё одно: «Арсен – прошлое». Она сказала это публично. При Цое, при Ломе, при зрителях. Это уже не слова – это событие. Она закрыла одну дверь. И, кажется, открыла другую. За меня.

Надо будет обдумать. Потом. Сейчас – идти.

– Пошли, – я усмехнулся. – Мне тебе подарок надо отдать.

– Подарок? – Ленка мгновенно преобразилась. Только что стояла воительница – а теперь обычная девчонка с горящими глазами. – Мне?! Давай!

Тут же протянула руку.

– Дома. Пошли.

Двинулись в сторону дома. Через минуту она буднично всунула мне свой тяжёлый портфель.

Я посмотрел на неё.

Она пожала плечами с видом полной невинности.

– Ну а что? Я же девочка.

В квартире Ленка чувствовала себя как рыба в воде.

По-хозяйски скинула модельные сапоги у порога – не спросив, просто скинула, как будто так и надо, – влезла в мои тапочки, где-то 36-й в мои 44, и устроилась за столом с видом человека, который пришёл не первый раз . Огляделась. Молча оценила стопку учебников, гирю в углу, карту мира на стене с карандашными пометками. Ничего не сказала – но я видел, что всё зафиксировала.

Когда я выложил перед ней японские фломастеры, она затаила дыхание.

Двадцать четыре цвета. Прозрачный пенал. Гора Фудзи на вставке.

Но настоящий шок случился, когда я взял лист бумаги и за пару минут набросал несколько голов в стиле манга. Большие глаза, чёткие линии, минимум штрихов – и лицо живое.

Ленка смотрела молча. Потом перевела взгляд на меня. Потом снова на листок.

– Откуда ты это умеешь?

– Долгая история.

– Ты всегда так говоришь.

Я пожал плечами.

В «той» жизни я увлекся рисованием поздно – когда уже незачем было торопиться. Сначала это была просто борьба с надвигающимся отуплением и попытка убить лишнее время. Потом затянуло. Освоил графические редакторы, научился делать наброски, которые скармливал нейросетям для генерации кадров.

Мы с внучкой Анечкой каждое воскресенье делали свои мультфильмы. Про принцесс и единорогов, про космических рыцарей, про девочку, которая умела разговаривать с морем. Я отвечал за визуальный ряд и логику, она – за сценарии. Ей было семь лет, и её сценарии были жуткой отсебятиной. Я никогда не правил.

Потом она выросла. Стала программистом. Специализация – 4D-визуализация, рекламные технологии: сложный код, математические модели, рендеринг в реальном времени, о котором в 85-м году не мечтали даже в закрытых НИИ. Её картинки жили в пространстве, реагировали на движение, дышали.

Иногда я думал: может, всё началось с тех воскресений. С принцесс на экране. С деда, который рисовал плохо, но с удовольствием.

Я встряхнул головой. Сейчас – не то время для этих мыслей.

– Смотри, – я протянул Ленке один из фломастеров. – Вот база. Глаза строятся так: сначала окружность, потом радужка – большая, почти до верхнего века. Блик – маленький, в правом верхнем углу. Реснички сверху – жирные, снизу – лёгкие. Попробуй.

Она взяла фломастер осторожно, как что-то хрупкое. Наклонилась над листом.

Первая попытка вышла кривовато – один глаз больше другого, блик не там. Она поморщилась.

– Ещё раз, – сказал я. – Не торопись. Рука должна идти уверенно, даже если линия не та. Неуверенная линия всегда хуже неточной.

Она попробовала ещё раз. Лучше.

Ещё – совсем хорошо.

– О, – выдохнула она тихо. Сама себе, не мне.

– Я же видел, что ты в тетрадках постоянно что-то черкаешь, – сказал я. – Вот тебе инструмент. А дальше – карты в руки. Платья, украшения, скафандры, хоть крылья. Что хочешь.

По тому, как она вцепилась в бумагу – я понял, что попал в точку. Не в подарок. В неё саму. В то, что она давно хотела делать, но не знала, с чего начать.

Чтобы не тратить чистые листы, я сунул ей альбом младшего брата – тот всё равно калякал там только танки. Сам сел за английский учебник.

Пока она рисовала, я читал – или делал вид, что читаю.

На самом деле смотрел в текст и думал про Анечку. Про то, как странно устроено время. Я учу эту девчонку рисовать то, что станет мейнстримом только через тридцать лет. Используя опыт, который получил в попытках сохранить рассудок на старости лет. А здесь, в огромной стране на краю мира, казавшейся мне далёким прошлым, всё было так реально: пахло бабушкиными пирожками и чуть – духами «Пуазон» от Ленки. За окном – конец марта, во дворе орут воробьи.

Моя последняя любовь , внучка, ещё не родилась. Там ей было двадцать пять. Здесь её нет – нигде.

А мать моего первенца – та, с которой я встречусь через пять лет, в девяностом, когда приду на первый курс экономического после армии, – она сейчас живёт в Крыму. Ей пятнадцать. Она пока даже не знает, что однажды поедет в Хабаровск на студенческую практику. И что там её будет ждать высокий парень со второго года обучения, которого тоже ещё как бы нет – потому что этот парень сейчас сидит в этой комнате, встречается с другой девочкой и думает совсем о другом.

И её отец, мой первенец, появится только через семь лет. А появится ли?

Это и был самый страшный вопрос.

Если я сейчас сверну с той дороги – пойду не в армию, учится не в экономический, а в мед, не в Хабаровске, анапирмер в Москве – мы с ней просто не пересечемся. Никогда. И Анечки не будет. И тех воскресений не будет. И тех мультфильмов про принцесс.

От этой мысли холодело внутри..

Но тут же подкатывало и другое: а если я пойду той же дорогой – я же прихожу к ней уже другим. Я знаю наперёд всё, что с нами случится: рождение сына, переезды, работу, 98-й год, крики по ночам, отъезд. Я буду любить её – да. Но буду ли любить вслепую? Как в первый раз? Или всегда буду знать?

Я не успел додумать. Потому что за окном также орали воробьи, в комнате пахло бабушкиными пирожками и духами «Пуазон» от Ленки, а сама Ленка сидела в метре от меня, склонившись над альбомом, и была – здесь. Настоящая. Живая. С тёплыми губами, которые я ещё не целовал.

Эта – точно была. В отличие от тех двоих, которых, может быть, теперь и не будет никогда.

Глухая тоска подкатила снизу, из живота. Я встал и пошёл на кухню – готовить чай. Просто чтобы двигаться.

Бабушка ещё не вернулась, но на столе высилась гора её фирменных пирожков – с рисом, яйцом и луком. Она всегда готовила с запасом. На случай, если придут. Всегда приходили.

Пока возился с чайником, зазвонил телефон.

– Игорь Геннадьевич? – раздался официальный голос.

– Да, – ответил я машинально.

И сразу прикусил язык.

По нынешнему возрасту так отвечать рановато. В Израиле – там вообще никто по имени-отчеству не называл, там всё проще, по имени и без церемоний. А здесь – семнадцать лет, школьник, и «Геннадьевич» как-то само вырвалось. Старая память.

– Поступила заявка на работу, – продолжил голос. – Вы оставляли данные. Нужно принести справку о здоровье и прийти с родителями по адресу: Шевченко, восемнадцать.

Поблагодарил, положил трубку.

Шевченко, восемнадцать. Клуб СКА. Армейцы.

Значит, всё-таки дядя Сергей нашёл мне место. Говорил – найду, и нашёл. Слово держит. Это хорошо. Это правильный задел. Армейский клуб – это что-то новое. А именно новое мне сейчас и нужно.

Я вернулся в комнату с чаем и пирожками.

Ленка рисовала. Не просто черкала – работала. Склонилась над альбомом, фломастер двигался уверенно, язык чуть прикушен от сосредоточенности. Тетрадь уже была заполнена длинноногими фигурами в невероятных нарядах – что-то среднее между советской модой и фантастикой, которую она никогда не видела, но, кажется, чувствовала.

Для 85-го года её эскизы выглядели как вызов всей советской лёгкой промышленности.

Я поставил перед ней чай. Она даже не подняла головы.

– Лен.

Ноль реакции.

– Лена.

– М?

–Еш и надо математикой заниматься. Час до английского осталось.

Она подняла глаза с трудом – как человек, которого вытащили из воды. Взгляд туманный, отсутствующий. Мир за пределами альбома явно казался ей менее настоящим.

– Ты вообще куда собираешься поступать? – спросил я, пока она возвращалась в реальность.

– На бухгалтера, – она пожала плечами. – Мама говорит, специальность надёжная.

– А модельером не думала? Смотри, как у тебя получается.

Она посмотрела на свои эскизы. Что-то мелькнуло в лице – быстро, как тень от облака.

– Где я и где...

– Не «где», – я легонько постучал пальцем ей по лбу. – Здесь. – Постучал ещё раз. – Вот здесь.

Она не улыбнулась. Резко отвернулась к окну.

В её силуэте появилось что-то другое. Не «королева Марго», не воительница. Что-то хрупкое, надломленное – как ветка, которую не сломали, но согнули.

– Мама болеет, – тихо сказала она. Почти шёпотом. – Куда я поеду.

Я прикусил язык.

Вот же. Лезу со своими советами. Расковыриваю рану.

В 85-м «поехать учиться» – это не просто решение. Это часто означало оставить семью без помощи. Если в доме беда – крылья подрезались сами собой. Тихо, без объяснений. Просто – нельзя, и всё.

– Извини, – сказал я. – Я не знал.

– Да всё нормально, – она быстро смахнула что-то с щеки и обернулась.

Уже другая. Опять та, которую знают все – прямая спина, поднятый подбородок. Корона сидела чуть криво, но сидела.

– Если тебе надо уходить – я сам...

– Нет, Пахомов. – Она перебила спокойно, без резкости. – Пирожки надо отрабатывать. Открывай учебник.

Пауза. Потом – чуть тише:

– И вообще. Странный ты.

– Это почему?

– Даже целоваться не полез.

Она приподняла бровь – вызывающе, с тем самым азартным огоньком, который у неё никогда до конца не гаснет.

Я медленно отложил недоеденный пирожок.

Ну ладно.

Я поцеловал её.

Губы у неё были тёплые – чуть жирные от бабушкиной выпечки, с привкусом лука и жареного теста. Это могло бы быть смешным. Не было. Было максимально реальным – здесь, сейчас, в этой комнате, в этом году, в этом теле, которое я постепенно перестаю считать чужим.

Я не торопился.

Поцелуй в семнадцать – это всегда куда-то: к следующему поцелую, к следующей ступеньке, к чему-то большему. Его не успеваешь поймать – пока думаешь, он воздушный .Он существует пока в него веришь.

Я целовал её так, как умеют целовать, когда уже знаешь: этот поцелуй может быть самим по себе. Не началом, не обещанием, не заявкой. Просто – поцелуем. Одним. Тем, который будет, а потом может и продолжения не будет – наверное в этом и есть сказка юности.

Она на мгновение замерла. Потом выпустила фломастер. Он покатился по столу и упал на пол. Мы оба не посмотрели.

Когда я отстранился – она сидела с закрытыми глазами ещё секунду. Потом открыла. Смотрела на меня молча. С тем выражением, которое я уже однажды ловил в её глазах – когда человек пытается понять: кто перед ним на самом деле.

– Пахомов, – сказала она наконец.

– А.

– Тебе точно шестнадцать лет?

Я усмехнулся.

– Открывай учебник, Лен.

Она ещё секунду смотрела на меня. Потом медленно наклонилась, подняла фломастер с пола. Положила на стол. Открыла учебник.

Я лежал в кровати, почти не чувствуя ног. Спина горела.

После английского были четыре часа смены на кондитерке, где меня перебросили в другой цех, и теперь я насквозь пропитался приторным, липким запахом фруктовой эссенции – казалось, даже простыня им пахнет.

Я отчаянно пытался зацепиться сознанием за этот день. Не хотелось просто провалиться в забытьё – тогда мгновенно наступит завтра. А ведь в сегодняшнем вторнике уместилось куда больше, чем обычный вторник должен вмещать.

Школа. Ссора с Ленкой. Наезд Лома и Цоя. Математика. Манга. Тот самый поцелуй. Потом английский с Катей. Потом кондитерка.

Всё – один день.

Неплохо. Очень неплохо.

Я плохо помню свои настоящие дни в том, первом восемьдесят пятом. Тогда я плотно пропадал в центре, у Олега. Те дни слились в одно мутное колесо из драк, поиска приключений на задницу, вечных проблем в школе и ругани с родителями. Я тогда не то что учебники – я даже книги в руки не брал, хотя они всегда были моей отдушиной. Всё было заброшено.

Значит, я поменялся.

А мир – ещё нет. Мир ещё верит в светлое будущее, смотрит по телевизору речи Горбачёва, не знает про 91-й, про танки, про дефолт, про то, как будут хоронить страну. Это пока моё преимущество.

Но где-то внутри зашевелился колючий вопрос: а где тот, настоящий Игорь? Он ещё здесь, или уже всё?

Я попробовал его окликнуть.

Мысленно – как зовут в пустую комнату, не очень надеясь, что кто-то откликнется.

Эй. Игорёк. Ты тут?

Тишина.

Только ветер за окном, да рядом ворочался во сне младший брат.

Никого.

Ни движения, ни тихого ворчания, ни того знакомого подросткового фона, который я всегда чувствовал в первые недели здесь. Как будто комнату, которая была закрыта, но обитаема, однажды проветрили и заперли совсем. Пусто.

Жаль, если исчез.

Это была его жизнь. Теперь она – моя, и с этим ничего не сделать.

И сон накатил – быстрый, тяжёлый, без сновидений. Как бывает после дней, в которых помещается слишком много жизни.

Глава 20 Новая работа

Мы стояли с Ленкой в чужом подъезде и целовались.

Ленка оказалась большой фанаткой этого дела – неожиданно, с учетом всей её «королевской» дистанции. Выяснилось, что дистанция – это для публики. А в чужом подъезде, где никто не видит, – совсем другой человек. Живой, тёплый.

Мне уже всерьёз нужно было как-то ей объяснить, что всё хорошо, но ходить с оттопыренными штанами по улице – затея так себе. Я её аккуратно придержал. Она посмотрела на меня с удивлением.

– Всё нормально, – сказал я. – Просто успокоимся чуть.

– Ты покраснел, – констатировала она.

– Врёшь.

– Немного, – она усмехнулась.

Вот же.Ненаивная же дурочка.

Входная дверь хлопнула. В подъезд вошёл дед.

Довольно тучный, в пенсне и облезлой ондатровой шапке – когда-то, видно, предмет гордости, а сейчас потёртая, как и её хозяин. Лет пятьдесят, не больше, но держался с видом человека, который давно назначил себя хранителем нравственности в отдельно взятом подъезде.

Увидел нас.

Аж задохнулся.

– Вы что себе позволяете?! – взвизгнул он, багровея на глазах. – Среди белого дня! Советская молодёжь, позор! Позор, я говорю!

Ленка дёрнулась, попыталась вырваться – инстинкт, девчонка же, стыдно, поймали. Но я удержал её, не давая сбежать под напором этого праведного гнева.

– В чём проблема? – спокойно спросил я, глядя ему прямо в глаза.

– Да как ты со взрослыми разговариваешь?! – дед затрясся. – Совсем стыд потеряли! Идиот! Распущенность! В мои годы такого и близко не было!

Я молча рассматривал этого человека.

Вот всегда меня раздражали такие персонажи. Обычно это бабульки на лавках у подъезда, которые знают всё про всех – кто с кем ходит, кто во сколько вернулся, у кого занавески не те. Но попадались и такие вот одиночные «мыслители истины» – мужского пола, с претензией на моральный авторитет. Считающие, что принадлежность к правильному поколению автоматически делает их лучше всех остальных.

Страну он строил. Дети что сами появлялись?

– Я понять не могу, – сказал я всё так же спокойно. – Вам правда не ясно, что мы тут делаем? Или вы просто забыли, как это бывает?

– Да я тебя! – он двинулся на меня.

Я привычно задвинул пискнувшую Ленку за спину и встретил его взгляд в упор. Холодный, пустой. И не потому что храбрый – просто достали.. Вчера тоже смотрели.

Он остановился. Почувствовал что-то – не угрозу. Что-то другое. Несоответствие. Пацан смотрит на тебя так, будто не только не стыдно, но и не боится .

– Я в твоём возрасте страну поднимал! А ты...

– Согласен, – перебил я. – Никто не отрицает. Только страну строить – это одно. А вечерами куда бегали ? На встречу молодых ленинцев? Одно другому никогда не мешало.

Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

Я потянул пунцовую Ленку к выходу.

На улице я посмотрел на неё. Щёки горели – не от холода.

Я не выдержал и рассмеялся.

– Ну ты чего? – она возмутилась.

– Лицо у тебя.Покраснело – передразнил я ее.

– Стыдно!

– Хорошо, – кивнул я. – Значит, больше целоваться не будем.

– Это ещё почему?! – она возмутилась по-настоящему.

– Ну, стыдно же.

– Так в подъезде стыдно!

– Ага, – я усмехнулся. – Прятаться как крысы – нормально. А открыто – стыдно. Этому деду, Лен, лет сто уже никто рад не был. Вот он и бесится.

Она смотрела на меня секунду. Потом фыркнула – сначала тихо, потом в голос.

Я приобнял её за плечи, унимая остатки дрожи.

– Ладно, моё стыдливое чудо. Провожу тебя – и мне надо бежать.

– Куда?

– На работу устраиваться.

– Ты же и так пашешь.

– Знакомые нашли новую. В центре. Клуб СКА, армейцы.

– И как там?

– Не знаю пока. – Я пожал плечами. – Подойдёт – пойду. Нет – останусь на кондитерке.

Она помолчала. Потом:

– А мне нравится, что ты на кондитерке работаешь.

Ну, это-то понятно. Плитки шоколада, которые я приносил, съедались влёт. Половину отдавал ей – и она, как единственный ребёнок в семье, привыкла лопать всё сама, не задумываясь. Но я её быстро построил: заставил делить на троих.

Потом извинился.

Оказывается, у её матери диабет – тяжёлая форма, уже пошли осложнения. В 85-м это был почти приговор. Ни нормальных глюкометров, ни качественного инсулина в свободном доступе. То, что сейчас считается рутиной – анализ крови дома за минуту – тогда было недоступной роскошью. Мать Ленки кололась чем есть, и врач раз в месяц смотрел на неё с тем выражением, которое врачи стараются прятать, но не всегда успевают.

Вот тебе и «золотая девочка» с корейскими корнями.

За ярким фасадом – тяжёлый быт и страх. Не абстрактный, а конкретный, с именем. Тот самый страх потерять маму – который Ленка не показывает никому, держит под короной. Который вылез тогда, в той фразе: «Куда я поеду». Тихо, почти шёпотом.

Я тогда заткнулся правильно.

Мы постояли у её подъезда ещё немного – просто так, без особого повода. Говорили ни о чём: о том что в школе хотят сделать в первый раз дискотеку, о том, что в кино идёт что-то новое, о том, что у Федьки в субботу снова планируется сборище.

Потом я улучил момент и несильно шлёпнул Ленку чуть ниже спины.

Она спыхнулаа. Замахнулась для пощёчины – я, смеясь, технично увернулся.

– Извини. Мне бежать.

Она оглянулась – никого – показала язык и исчезла в подъезде. Дверь хлопнула.

Я постоял секунду, глядя на закрытую дверь. Улыбался – сам не заметил когда.

У подъезда меня ждал сюрприз.

Отец с матерью стояли у машины – видимо, решили ехать в СКА вместе. Новость о работе в таком месте взбудоражила их не на шутку.

Отец – в кепке, в своём неизменном пальто, с видом человека, который уже сформулировал всё, что хочет сказать, и ждёт только удобного момента. Мать рядом – тихая, но по взгляду я сразу понял: тоже готова. У неё другая тактика – она не говорит много, но одним взглядом умеет объяснить всё что думает, причём так, что лучше бы словами.

Вдвоём против одного – это у них автоматически означало затяжную лекцию: «Где ты пропадаешь?», «О чём ты вообще думаешь?», «Ты хоть понимаешь, что...». Классика.

Игорю-подростку было бы не по себе. Он бы набычился, засунул руки в карманы, смотрел в сторону.

Мне было просто немного жаль потерянного времени. Час в машине под плотным огнём родительской заботы. Хотя – в машине хотя бы тепло, не на автобусе.

– Ну что, добытчик, – отец поправил кепку, оглядывая мой внешний вид сверху вниз. – Готов к серьёзным делам? Или так и будешь по дворам хвосты заносить?

Я сел на заднее сиденье. Мать устроилась рядом с отцом, обернулась ко мне.

Взгляд – фирменный. «Мы поговорим».

Машина тронулась. Я откинулся на спинку и закрыл глаза на секунду.

Впереди – СКА. И двое родителей, которые хотят мне добра. Это, пожалуй, самое сложное испытание за день.

Нет, я всё понимаю: родители, забота и всё такое.

Но внутри – ни грамма страха и никакого желания подчиняться. А уж тем более выслушивать одно и то же по десятому кругу. Это как заезженная пластинка – ты уже знаешь, где скрипнет, где заест, где пойдёт по новой. «В институт не поступишь, зря шляешься, зачем тебе эта работа, что за девочка – какая-то она не такая...»

Я спокойно откинулся на заднем сиденье нашей «ласточки», периодически кивая в нужных местах. «Угу... Конечно... Я понял... Да, мама, ты права...» Голос работал на автопилоте, а сам я тем временем уплыл – далеко, в другое время, в другой климат, в другой запах.

Тот мужик в подъезде зацепил меня не злостью и хамством.Я тоже хорош был

Злость – это просто. Злость понятна. Он зацепил другим: он был чистым продуктом своего времени.

Пятьдесят лет, родился в тридцать пятом. Детство – война и голод. Подросток – конец сороковых, тяжёлое восстановление, отец, может, не вернулся, мать на двух работах. Юность – оттепель, шестидесятые, надежда, первый человек в космосе, ощущение, что страна прёт вперёд, и он – её часть. Зрелость – застой. Очередь на машину. Дача в шесть соток. Профком, партсобрания, путёвка раз в три года.

К пятидесяти у него всё, что положено иметь советскому человеку: двушка, медаль ветерана труда, сын в институте, жена на пенсии. Какие там личные «хотелки» – он этого слова даже не знает. Коллектив. Производство. Партия. Семья. Слова, в которые он верил всю жизнь честно и которые подвели его – но он этого ещё не понимает. Он узнает через пять лет, в 90-м, когда всё, чему его учили, развалится за один год.

А пока он стоит в подъезде в пятьдесят лет и чувствует себя стариком. Потому что так принято. Потому что в его мире пятьдесят – это уже «пора отдыхать, уступи место молодым».

И тут – мы. Двое в подъезде. Живые, молодые, со своей жизнью, которая его не спрашивает.

Вот где настоящая причина его злости. Не мораль. Зависть. Тихая, непрожитая, которую он сам, наверное, не осознаёт.

Я вспомнил круизный лайнер.

Мы с женой вышли на покой в пятьдесят пять. В Израиле пенсия – штука честная: сколько накопил за жизнь, столько и получаешь, плюс индексация. Нам до восьмидесяти с лихвой хватало того, что набежало в процентах. Долгов нет, дети пристроены. И мы рванули.

Жена предпочитала коктейли и закаты – я предпочитал движение и адреналин. Но при наличии денег и времени это легко совмещается. Заплыв с китовой акулой в Австралии – я в воде, жена на берегу с пина-коладой. Три месяца в Таиланде – я в горах на джипе, она в спа. Гонки по австралийским пустыням – она в номере смотрит сериал и счастлива. Возвращались в Израиль, переводили дух – и снова.

В какой-то момент жена мягко попросила «нормального, культурного отдыха, без твоих безумств». Так мы попали на круизный лайнер. Довольно крутой – такой, где официанты в белых перчатках и меню на пяти языках.

Я заскучал на второй день.

На третий обнаружил, что на верхней палубе – панорамные шезлонги и бар. Мы взяли коктейли, поднялись. Уселись.

Я огляделся и понял: мы тут самые молодые. Лет на пятнадцать как минимум.

Вокруг – люди 70+. Застывшие лица под огромными шляпами. Тонны украшений. Дорогая одежда, которую уже некуда носить, кроме как на лайнер. Половина дремала прямо в шезлонгах. Официанты бесшумными тенями курсировали между ними, не тревожа.

Рядом с нами сидела пара.

Он – в инвалидной коляске, голова запрокинута назад, взгляд в никуда. По характерной асимметрии лица – инсульт, и давно, и серьёзно. Правая сторона просела. Рука лежит как чужая.

Она – рядом. На лице ещё видны следы того, что когда-то было красотой. Не просто миловидностью – именно красотой, которая в молодости заставляла людей оборачиваться. Теперь эта красота просвечивала сквозь морщины. Тяжёлые бриллианты в ушах. Кольца на каждом пальце. Колье на морщинистой шее – такое, за которое можно купить квартиру в приличном районе.

С ними была нянька-филиппинка. Молодая, безучастная, что-то листала в телефоне.

Дама поймала мой взгляд и заговорила – по-английски, вежливо, с той светской лёгкостью, которая нарабатывается десятилетиями в определённых кругах. Хочет пообщаться. Спрашивает, откуда мы, как дела.

Иврит я называть не стал – очередная война, очередной накал, незачем. Сказал просто: «Русский».

Думал, отстанет.

Не отстала.

Мгновенно перешла на русский – чистый, хорошо поставленный, чуть старомодный, как у людей, которые выучили язык давно и потом берегли его, не давая разрушиться. Назвалась Эстер. Оказалось – её родители попали в Израиль ещё в сорок девятом, сразу после войны. Не прижились. Рванули в Канаду, потом в Штаты. Русский остался как реликт – домашний, семейный, тщательно сохранённый.

Жена у меня общительная. Через пять минут они уже болтали как старые знакомые. Я только подзывал официантов и заказывал коктейли – себе и дамам. Это был идеальный момент, чтобы тихо слинять в спортзал. Что я и сделал.

Вернулся через час.

Обе дамы сидели в слёзах. Нянька куда-то делась. Муж по-прежнему смотрел в никуда.

Я взял коктейль и присел рядом – молча, не торопя.

Эстер так звали даму,улыбнулась мне. Идеальные фарфоровые зубы – такие бывают только у людей, которые могут позволить себе любого стоматолога в любой точке мира.

– Ваша жена рассказала, как вы путешествуете, – сказала она. – Вы большие молодцы. Мы... мы это сделали слишком поздно.

Она замолчала. Посмотрела на мужа.

И тут я заметил: рука Джорджа – та, левая, рабочая – лежала на её руке. Чуть-чуть сжимала. Едва заметно. Как будто он услышал слово «мы» и хотел подтвердить: да, мы.

Эстер этого не показала.

– Джордж всю жизнь мечтал о кругосветке. – Она достала из сумки маленькую тетрадь в потёртом кожаном переплёте. Открыла наугад. – Вот: «Венеция. Гранд-канал. Кафе "Флориан". Заказать беллини – он любит». Это страница две тысячи пятого года. Мы должны были поехать в в шестом

Закрыла тетрадь.

– Сначала – квартира. Потом дом. Потом дети. Потом дети женились – надо помочь. Потом район менять на более престижный. Потом ещё подзаработать, чтобы путешествовать «как следует». Всегда было «ещё немного, и тогда...»

Бриллианты на её пальцах поймали солнце.

– Буквально за год до того, как мы наконец решили: всё, пора – он получил первый инсульт. Лёгкий, говорили. Потом второй. Потом третий. Деньги ушли на лечение, страховки, реабилитацию. Хорошие деньги. Мы могли позволить лучшее. Но лучшее – это когда можно. А когда уже нельзя – никакие деньги не помогут.

Тишина.

– Я его не оставлю, – сказала она просто. – Никогда. Поэтому путешествуем вот так. Это максимум, что он может. Скоро и этого не сможет.

Я смотрел на тетрадку у неё в руках. Потом на Джорджа. Потом снова на тетрадку.

Поднял свой бокал.

– За тетрадь, Эстер. Жаль, что Джордж не успел её прочесть до конца. Но вы – успели. Этого мало. Но это и не ноль.

Она посмотрела на меня. Потом – впервые за разговор – улыбнулась не светской улыбкой, а настоящей. Тихой. Усталой.

– Спасибо, – сказала она. – Вы первый, кто это так сказал.

В её словах не было театральности. Только концентрированная, тихая тоска – та, что не кричит, а просто сидит в человеке и никуда не девается. Деньги есть. Мир открыт. А жизни – предел.

Меня проняло до костей.

Не потому что жалко. Жалость тут не работала – она сама не хотела жалости. А потому что я вдруг очень отчётливо, физически ощутил, как это – когда «потом» превращается в «никогда». Не абстрактно, не как мысль, а вот так – в лицо, с бриллиантами и фарфоровыми зубами, с мужем в коляске и тетрадкой маршрутов.

Именно тогда я решил: по возвращении в Израиль – баста. Всё, что хотим, делаем здесь и сейчас. Никаких «потом». Никаких «ещё немного накопим». Тетрадка маршрутов – не для хранения, а для исполнения.

Помимо тела, я тренировал и мозги.

Можно быть физически здоровым как бык – и при этом впустить в голову «немецкого парня» по фамилии Альцгеймер. Поэтому в той жизни я читал психологию, разбирался в том, как именно работает эта зараза под черепом.

И вот что понял.

Самый большой засранец в твоей жизни – это твой собственный мозг. Не враги, не обстоятельства, не государство. Мозг. Он гонит тебя по накатанной – карьера, статус, одобрение, ещё работа. Так безопаснее, так предсказуемо. А живое, рискованное – это стресс. Мозг от стресса бежит.

Беда в том, что вся настоящая жизнь – в стрессе. Не в панике, не в катастрофе. В живом, подлинном напряжении момента. В разговоре с Эстер на палубе. В подъезде с девчонкой, которая пахнет «Пуазон» и смотрит на тебя так, будто хочет понять – кто ты такой.

Именно за этим стоит жить. За этим – не за пятой комнатой.

– Игорь! – голос матери вырвал меня из метафизических дебрей прямо в салон. – Ты меня вообще не слушаешь!