Текст книги "Снова вернуться в 80. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7 И куда ?

Сижу у окна на географии. В классе душно, пахнет тряпками и мелом. Батарея под боком жарит так, будто хочет поджарить меня заживо, а за стеклом – серый февральский Хабаровск, ледяной ветер и колючий снег. Меня просто выключает. Глаза слипаются, сознание уплывает куда-то в район коралловых рифов, о которых бубнит географичка, но я держусь за край парты, как за спасательный круг.

Это сюрреализм в чистом виде. У меня в голове – опыт десятилетий, стратегии выживания и знание того, как рушатся империи. А в реальности – я должен переживать из-за сменной обуви.

Сменка – это вообще отдельный круг ада. Дежурные на входе с повязками на рукавах, проверяющие мешки... В восьмом классе носить с собой сумку с туфлями считается «западло», но сидеть шесть уроков в зимних сапогах – это гарантированная смерть для ног.

А этот набор выживания? Утром – костюм, рубашка, галстук. Снизу – спортивная форма, потому что переодеваться в вонючей раздевалке, где места три на три метра на тридцать человек – то ещё удовольствие. В итоге выглядишь как помесь цыганского барона и офисного планктона на выезде.

И вишенка на торте – «дипломат». Чёртов пластиковый чемоданчик с острыми углами. В той жизни он казался верхом стиля, а сейчас я смотрю на него и понимаю: это просто неудобная коробка, которая бьёт тебя по колену при каждом шаге.

Физкультура была первым уроком. Нас гоняли так, будто готовили в десант. Душа, естественно, нет. Даже раковины с нормальной водой – дефицит. И вот я, мокрый, злой, в этой колючей школьной форме, сижу у раскалённой батареи. Пот высыхает, кожа чешется, а мозг требует сна.

– Игорь, к карте! – голос географички прорезает марево, как сирена.

Я вздрагиваю. Карта мира... 1 февраля 1985 года. До конца учебного года всего пять месяцев. Пять месяцев, чтобы превратиться из «троечника с дипломатом» в того, кто сможет диктовать свои условия этому времени. А я даже не помню, где на этой карте залежи угля.

Взрослые говорят: «Хочу вернуться в детство». Идиоты. Детство – это когда ты бесправен. Когда твой распорядок дня зависит от звонка, а твоя личность – от оценки в дневнике. Взрослое сознание в теле подростка – это не подарок. Это миссия в тылу врага, где за тобой следят все: от родителей до завуча.

Я медленно встаю, стараясь не качаться. Нужно брать себя в руки. Если я сейчас поплыву на географии, то как я собираюсь выживать в девяностых?

– Уголь это... – прошептал я себе под нос, направляясь к доске. – Главное – не перепутать и не сказать, что Россия независимая республика, а то майор Сергей решит, что я не только диссидент, но и неуч.

Отбубнил у карты что-то про Кузбасс, кивнул географичке и вернулся на место. Звонок прозвенел почти сразу – будто сжалился.

Я выскочил на крыльцо школы, едва не снеся дежурного. В лицо сразу ударил хабаровский февраль – минус двадцать пять с ветром, который не просто дует, а режет кожу стеклянными иголками. Тело, распаренное школьной батареей и собственным потом под колючей шерстью формы, мгновенно зашлось в судороге.

Господи, как мы здесь жили? Как нам казалось, что это нормально?

В той жизни, пропутешествовав по миру и осев в Израиле, я привык к другому. Да, там пустыня, да, там хамсин и жара, от которой плавится асфальт. Но там нет этого безнадёжного серого льда и вечного ощущения, что природа хочет тебя убить. Хабаровск – это даже не Сибирь, это хуже. Летом – удушливая влажность, муссоны и тучи мошкары, которая жрёт тебя заживо, а зимой – вот этот космический холод, от которого звенят зубы.

Вспомнился анекдот про двух червячков. Один родился в яблоке, другой в навозе. Тот, что в навозе, спрашивает: «Папа, а почему там, в яблоке, так красиво, а у нас здесь воняет?» А отец ему: «Это Родина, сынок».

Вот и я сейчас – тот самый червячок, который случайно попробовал «яблоко» и вернулся в родную кучу.

Вспомнил, как мы с женой обсуждали школьные годы. Я ей – про битву за урожай, про ледяную грязь, в которой мы выковыривали полусгнившую картошку в колхозе под дождём. А она мне, выросшая в Крыму, с улыбкой: «Ой, а мы на рассвете лепестки роз собирали... Тяжело было только вставать рано, пока роса не сошла, чтобы эфирные масла не испарились».

Твою мать. Лепестки роз. Пока я обмораживал пальцы о грязные клубни, кто-то на другом конце этой необъятной страны занимался эльфийским трудом. Где справедливость?

Мои дети выросли в Израиле. Страна – наполовину песок, наполовину камни. Но там никогда не было «битвы за урожай». Кибуцы – те же колхозы, по сути – просто работали. Без лозунгов, без медалей председателям за счёт хребта рядовых работяг. Там картошка в магазинах круглый год, и никто не гонит школьников в поле, чтобы спасти то, что не смогли собрать комбайны.

Меня накрывает. Честное слово, хочется швырнуть этот пластиковый дипломат в сугроб и закричать. Зачем мне это «счастливое детство»? Зачем я здесь, в этом 1985-м, где всё пропитано ложью, дефицитом и холодом?

Я стою на крыльце, вдыхая ледяной воздух, который обжигает лёгкие. Взрослый разум в теле ребёнка – это не дар. Это приговор. Ты всё понимаешь, ты всё сравниваешь, и от этого тебе в сто раз больнее, чем остальным.

– Игорь! – из дверей высунулась Ленка, моя соседка по парте. Она зябко куталась в куртку, переминаясь с ноги на ногу. – Ты чего застыл? У нас комсомольское собрание! Мороз же!

Я посмотрел на неё. Твою мать... В Хабаровске всегда было так: пацаны – обычные, серые, а девчонки – просто отвал башки. Метиски. Смесь коренных народов и русских давала такие лица, что любой парижский подиум задохнулся бы от зависти. Ленка была как раз из таких – красивая, с чуть раскосыми карими глазами и скулами, которые могли резать стекло.

На ней была короткая юбка – советская школа, ага – и туфельки на каблучках. Даже толстые тёплые колготки не могли испортить этот вид. Выглядело это в мои пятнадцать... нет, в её пятнадцать и мои семьдесят шесть... короче, выглядело это обалденно.

«Спокойно, старый педофил», – мысленно осадил я сам себя. Гормоны этого молодого тела жили своей жизнью, и им было глубоко плевать на мой жизненный опыт и моральные терзания. Они просто требовали действия.

– Иду, – глухо ответил я. Голос предательски дрогнул. – Просто прикидывал, сколько нам ещё в этом навозе ковыряться, пока лепестки роз не начнут пахнуть.

Ленка захлопала своими ресницами, на которых уже начали оседать снежинки.

– Чего? – искренне не поняла она. – Какая роза? Какие лепестки? Ты перегрелся у батареи, что ли?

Твою мать... Конечно, она не поняла. Для неё «роза» – это то, что дарят на 8 Марта, а «навоз» – это то, что на даче у бабушки. Она живёт здесь и сейчас, и для неё этот холод, это собрание и эта школа – единственная реальность.

Красоты на один квадратный метр в этом классе было хоть завались. Вот только на страже этой красоты стояли не только тёплые колготки, но и советская мораль, этика и та самая комсомольская сознательность, которая сейчас заставит нас час слушать бред о заветах Ильича.

Я развернулся и пошёл за ней в душное нутро школы. Нужно было что-то решать. Я построю своё «яблоко» прямо здесь, посреди этой мерзлоты. И начну я, пожалуй, с того, что научусь контролировать этот чёртов гормональный фон. Иначе сойду с ума раньше, чем доживу до первых кооперативов.

Комсомольское собрание... Ну что ж, послушаем. В конце концов, это отличная тренировка для того, чтобы держать лицо, когда внутри у тебя бушует шторм из цинизма прошлого и химии настоящего.

….Домой я шел, едва переставляя ноги. Из ушей разве что пар не шел. Голодный как собака, злой и вымотанный.

Комсомольское собрание в актовом зале – это был первый круг ада. Лидера класса, девчонку, «разбирали» за то, что её видели курящей со взрослыми. Сначала гимн, потом девятнадцать минут тягучего, как смола, вранья. Голосовали «за» исключение или выговор все, я один воздержался. Просто рука не поднялась участвовать в этом цирке.

А на выходе – понеслось. Десятиклассники, возомнившие себя хозяевами жизни, решили поиграть в «ГТО» и начали сбивать с ног девятиклассников. Девчонки визжали и крыли их матом, пацаны молча вставали с пола, вытирая пыль с формы. Я увернуться не успел. Меня просто смело этой толпой, и я позорно задрал ноги, растянувшись на грязном линолеуме под общий хохот.

И тут меня переклинило. Твою мать, сколько можно?!

Я не стал вставать по-человечески. Закинул ноги назад и, пружинисто вскочив на четвереньки в стиле Спайдермена, рванул на ближайшую парочку «атлетов». Врезался в них головой, как баран – в грудь, в руки, куда придётся. Острый комсомольский значок на чьём-то пиджаке полоснул меня по лбу, но мне было плевать. Один, самый умный, отлетел в сторону с ошарашенным видом, а во второго я вцепился мёртвой хваткой.

Парень оказался не из слабых. Видимо, борец – он грамотно перехватил мои руки, подмял под себя и начал душить, прижимая к полу. Дыхалка у моего пятнадцатилетнего тела была ни к чёрту, в глазах начало темнеть...

– Что здесь происходит?! – резкий голос директора разрезал шум драки.

В итоге – пол-урока на меня орали в кабинете. Переросток-десятиклассник оказался сыночком какой-то важной училки. Стандартный набор угроз: исключение из комсомола, ПТУ, волчий билет.

В класс я вполз уже на автопилоте. Царапина во весь лоб, левый глаз заплывает, форма в пыли. Сел на последнюю парту, привалился к ненавистной жарящей батарее и уставился в одну точку.

– Пахомов! – голос учителя резанул по ушам. – Мало того, что опоздал, так ещё и сидишь бездельничаешь! Бери ручку и пиши задание!

Я поднял на неё тяжёлый взгляд. В нём было столько накопленной за десятилетия желчи и усталости, что она осеклась. Видимо, увидела в глазах школьника что-то такое, чего не должно быть в ребенке пятнадцать лет. Она тут же отвернулась к доске и начала лихорадочно что-то писать.

Ненавижу. Как же я всё это ненавижу.

Через пять минут на парту спланировала записка. Я развернул её и замер. На клочке бумаги из тетрадки в клеточку был нарисован смайлик. Две точки и скобка. И короткий вопрос: «Ты как?».

В 1985 году смайлики не рисовали. Это был привет из моего будущего. Я поднял глаза и встретился взглядом с Ленкой. Она сидела впереди слева и смотрела на меня с такой искренней тревогой, что комок в горле встал.

– Гайдина! На доску смотри! – прикрикнула училка.

Ленка резко отвернулась, а я почувствовал, как ярость начинает понемногу отступать. Смена обстановки, эта нелепая записка... Я взял ручку. Ладно. Поиграем в ученика ещё немного.

Решив больше не дразнить гусей, я молча отсидел оставшиеся уроки. Теперь я шёл домой, и в голове крутилась одна-единственная мысль: надо валить в ПТУ. Без вариантов. Формулы, теоремы, даты – всё это стерлось за десятилетия другой жизни. Выучить эту херню заново, сидя за партой с малолетками? Нереально. В ПТУ хотя бы дадут профессию и отстанут с высшей математикой. Плюс надо срочно искать работу и заниматься спортом. Как можно было так запустить это тело? Дыхалки нет, мышцы – кисель, один удар десятиклассника – и я в ауте. Стыдно, Пахомов, стыдно.

– Пахомов, подожди!

Я обернулся. Меня догоняла Ленка.

Вот как у них это получается? Обыкновенное советское пальто с куцым кроличьим воротником, какая-то простая вязаная шапка, обычные сапоги-скороходы... Но идёт – как королева по подиуму. В школе у неё всегда была строгая коса, а сейчас – грива волос распущена по плечам. И точно – глаза подведены, губы тронуты помадой. Когда успела?

Спокойно, сказал я себе. Она просто человек. Просто девочка. Не надо.

Но второй голос – тот, что помоложе и поглупее – уже вовсю ухмылялся где-то в районе солнечного сплетения.

– Извини, Лен, достали эти уроды, психанул... Да ещё и химичка взъелась, – ответил я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком хрипло. – А записка... Спасибо. Смайлик – это было в тему.

– Смайлик? – она смешно сморщила носик. – Что это за слово такое дурацкое? Я просто рожицу нарисовала, чтобы ты не кис.

– Ну и правильно сделала.

Мы пошли рядом. Она молчала, я молчал. Пар от дыхания смешивался в воздухе и таял. Молчание было нормальным – не неловким, а таким, когда двое просто идут и не мешают друг другу думать.

– Ты сегодня странный, – сказала она наконец. – Не ты вовсе. Прическа другая, дерзишь, ходишь иначе. И в драку полез первым – ты раньше так не делал.

– Раньше много чего не делал.

– И что изменилось?

Я покосился на неё. Что изменилось. Ну да, отличный вопрос. Объяснить, что в голове сейчас живёт семидесятипятилетний мужик с израильским паспортом и биржевым опытом? Или что я уже видел, как рассыпается всё то, что эти люди считают нерушимым?

– Проснулся, – сказал я коротко.

– Как так?

– Буквально. Лёг спать одним, проснулся другим. Бывает.

Она хмыкнула, но не отстала:

– И что теперь?

– Теперь надо приводить себя в порядок. – Я машинально потрогал заплывший глаз и поморщился. – Начну с того, что перестану получать по лицу.

Она засмеялась – коротко, но по-настоящему. Не из вежливости.

– Разумно, – сказала она. – А ещё?

– Работу найду. Спортом займусь. Математику подтяну.

– Математику? – она удивлённо приподняла бровь. – Ты же её терпеть не мог. Ещё в прошлом году говорил, что она тебе в жизни не пригодится.

– В прошлом году я был дураком.

Она снова засмеялась. И на этот раз чуть дольше.

Стоп, сказал внутри циник. Не разгоняйся. Тебе не нужна дружба с походами в кино и держанием за ручку. Тебе нужна математика, деньги и боксёрская груша. В таком порядке.

Знаю, ответил я ему. Но она смеётся хорошо.

Это не аргумент.

Нет. Но всё равно хорошо.

Мы дошли до перекрёстка. Здесь нам было в разные стороны – я знал это по памяти, хотя память была чужой.

– Слушай, – вдруг сказала она, – я понимаю, ты много пропустил. Хочешь, я помогу тебе по математике?

Я остановился.

Вот оно, сказал циник. Теперь думай головой, а не гормонами. Что ты с этого имеешь? Репетитор бесплатно – это уже неплохо. Она отличница. Серьёзно – соглашайся и не выпендривайся.

А вдруг она просто жалеет?

И что? Тебе важно, из чего сделана лестница вверх, или важно подняться?

Я посмотрел на неё прямо. Она смотрела в ответ – без кокетства, просто ждала. В глазах не было ни насмешки, ни жалости. Только любопытство. Она просто хотела понять, что за человек стоит перед ней.

– Лен, я был бы тебе очень благодарен. Серьёзно, – сказал я. – Но оно тебе надо?

– Смотри сам, моё дело предложить, – она пожала плечами и сделала шаг в сторону своего подъезда.

Умница, подумал я. Не уговаривает. Не обижается. Просто обозначила и отошла.

– Я не отказываюсь, – догнал я её. – Согласен. Давай созвонимся, решим, когда.

Она обернулась. Улыбнулась – спокойно, без торжества.

– Хорошо. – Пауза. – А теперь расскажи мне честно: какая муха тебя укусила? Потому что ты сегодня с утра – как другой человек. Я с первого класса тебя знаю, Пахомов.

И я вывалил ей всё. Ну, в усеченном варианте – без попаданцев и биржевых стратегий. Про драку, про то, что устал быть тихоней и получать по лицу только за то, что стоишь не там. Что в голове каша, но она начинает укладываться. Что хочу работу – не когда вырасту, а сейчас. Что надо бокс, иначе следующий раз закончится хуже. Что математику надо подтягивать, потому что без неё никуда, а я это только сейчас понял по-настоящему.

Она слушала молча. Не перебивала, не кивала дежурно. Просто слушала – внимательно, как слушают, когда это важно.

– И ПТУ, – добавил я в конце. – Думаю уйти после восьмого.

– В ПТУ? – она нахмурилась. – Это серьёзно?

– Серьёзно.

– Зачем? У тебя голова работает. Я слышу – работает. Зачем тебе ПТУ?

– Затем, что я не потяну программу. Честно. У меня дыры – во, – я показал руками что-то размером с пропасть. – Мне нужна профессия в руках, а не корочка, за которой ничего нет.

Она смотрела на меня долго. Потом медленно покачала головой.

– Слушай, Игорь, ты точно где-то головой стукнулся, – сказала она. – Но ты молодец. Правда. Раньше из тебя и двух слов вытянуть нельзя было, сидел себе тихо, как будто тебя нет. А сейчас...

– Что – сейчас?

Она чуть улыбнулась.

– Сейчас ты есть. – Пауза. – Звони. Я с математикой помогу. Пока!

Она махнула варежкой и пошла к своему подъезду.

Я развернулся и пошёл к себе. В голове было тихо – редкая штука для этого дня. Циник молчал. Гормоны притихли. Осталось только одно простое наблюдение: заинтересованность нормального человека – это чертовски хорошая мотивация. Даже если тебе по паспорту пятнадцать, а в душе – вечность.

И ещё одно: математику придётся учить всерьёз.

Ладно. Бывало хуже.

…Три часа спустя я всё еще сидел над учебниками. Взрослый мозг работал как мощный процессор, пожирая информацию пластами. Французский? Ерунда, зазубрил текст как попугай за сорок минут. История, география – вообще на одном дыхании, просто освежил в памяти сценарии, которые и так знал из книг. Даже неорганическая химия с её ковалентными связями уложилась в полтора часа – тридцать страниц учебника сжались до трех листов выписанных формул.

Но математика... Математика встала колом.

– «Арифметическим квадратным корнем из числа «а» называется неотрицательное число... доказательство основывается на последовательном применении свойств степени...» – прочитал я вслух и чуть не взвыл.

Твою мать, ну проще же нельзя? Это не наука, это заклинания из Гарри Поттера, мертвый язык, созданный, чтобы пытать детей. Я не понимал, почему нельзя просто сказать суть.

Ленке бы позвонить. Она обещала помочь, но где её номер? Я помнил, что он где-то записан, но в этом подростковом хаосе найти клочок бумаги было нереально.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул брат. На лице – смесь удивления и насмешки. – Игорь делает уроки? Мир перевернулся. Тебя к телефону, девчонка какая-то, – он скривился, явно ожидая очередной «розовой» драмы.

Фух. Это точно Лиля. Настырная, как танк. Я подошел к аппарату, снял тяжелую трубку и буркнул: – Да, Лиль. – Это... это я, – раздался в трубке голос. Стоп. Это была не Лиля. – Извини, Лен... – я запнулся, чувствуя, как внутри всё потеплело. – Ты позвонила очень вовремя. Я как раз хотел тебя набрать, номер искал. – А, да? Ну, значит, у нас телепатия, – легко ответила она. – А что ты хотел?

Я рассмеялся, прислонившись лбом к холодной стене. Напряжение последних часов начало спадать. – Нет уж, ты первая позвонила. Так что ты хотела?

нахал я же девочка

– Ладно, сейчас, подожди... – я бросился к столу, схватил учебник и зажал трубку плечом. Но стоило мне открыть страницу с этими клятыми корнями, как я завис.

Твою мать, ну что я делаю? Сижу, как первоклассник, и собираюсь грузить красивую девчонку этой нудятиной по телефону. Взрослый мужик внутри меня просто взвыл от этой нелепости. «Пахомов, ты серьезно?» – пронеслось в голове. И я решил сменить тактику. Резко.

– Слушай, Лен... – начал я, и голос мой стал на тон ниже. – Тут такое дело. Мозг уже от этих уроков реально разрывается. Давай забьем? Пошли лучше в кино, а?

В трубке повисла пауза. Такая длинная, что я почти услышал, как тикают настенные часы в прихожей. Я уже приготовился к тому, что она сейчас скажет что-то вроде «ты с ума сошел, завтра контрольная», но Ленка вдруг хмыкнула.

– Давай, колись, – в её голосе прорезалась смешинка. – Какая муха тебя укусила, Пахомов? Сначала драка в стиле боевика, теперь кино вместо алгебры... Ты что, решил мир завоевать?

– Да не это в следующем году , – я усмехнулся, чувствуя, как напряжение уходит. – Просто приоритеты сменились. Ну так что, идем? Это единственное, что сейчас кажется логичным.

– Если честно, – она чуть понизила голос, – я просто позвонила узнать, как ты там. Живой вообще? А про кино... вариант интересный. Только ты ведь вещ уроки не сделал

– Вот это второе, что я хотел узнать, – я привалился спиной к стене. – Помоги объяснить на пальцах, а то я реально завис. Нужна консультация эксперта.

Ленка звонко рассмеялась. – Ну понятно! Продуманный ты наш... Значит, сначала я спасаю твой аттестат, а потом ты ведешь меня в кино? Ладно, слушай, «страдалец», объясняю один раз. и я как заклиангие прочиоа снггова обьясгннеие в учебнрике

– Послушай, тут всё проще. Корень – это когда тебе дают готовую площадь квадрата, а ты должен угадать его сторону. Если площадь девять, то сторона – три. А «неотрицательный» он потому, что сторона у забора не может быть минус три метра. Это просто поиск числа, которое при умножении на самого себя даст исходное. Всё остальное в учебнике – просто вода

Я тупо перечитал текст в учебнике еще раз. И вдруг, как по волшебству, из нагромождения мертвых слов выплыла суть. Всё оказалось элементарно. Это было похоже на то, как в фильмах про Гарри Поттера из невнятного бормотания заклинания вдруг рождается яркая вспышка.

– Лен, ты молодец, – выдохнул я в трубку. – Серьезно. Я полчаса пытался в это врубиться, а ты объяснила за полминуты. Тебе учителем быть надо, честное слово.

– Нет уж, спасибо, – фыркнула она на том конце. – Учить таких, как ты, – это совсем не то, о чем я мечтала.

– Язва, – брякнул я, невольно улыбаясь.

Ленка рассмеялась. В этом смехе не было школьной зажатости, только легкий морозный звон. – Ладно, «продуманный», когда кино?

Я глянул на часы. В комнате было душно от учебников и химии. Три часа зубрежки выжали меня досуха. – Да неважно. Я уже три часа учусь, мозг плавится. Давай просто прогуляемся, а там посмотрим, что идет. Заодно мне в одно место надо заскочить по делу... Идет?

– Идет, – легко согласилась она. – Только мне еще час нужен. Марафет навести, сама понимаешь.

– Принято. Через час я у твоего подъезда.

– Ну ладно, рыцарь... – Ленка повесила трубку, а в ушах у меня еще долго стоял этот её насмешливый тон.

«Рыцарь», – повторил я про себя, глядя на свое отражение в зеркале шкафа. Вид у рыцаря был тот еще: царапина на лбу, заплывающий глаз и школьные брюки с пузырями на коленях. Нужно было срочно приводить себя в порядок. Свидание в 1985-м – это вам не в мессенджере лайки ставить. Тут надо соответствовать.

В одно место мне действительно нужно было заскочить. Тот самый кружок бокса в ДК Судостроителей. Если я хочу выжить в этом феврале и не дать себя в обиду десятиклассникам, мне нужны кулаки, которые умеют не только в учебники тыкать.

Час. У меня был ровно час, чтобы превратиться из забитого восьмиклассника в человека, с которым такой королеве, как Ленка, не стыдно будет пройтись по улице.