Текст книги "Снова вернуться в 80. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

– Ты... ты грубиян, Пахомов! Ты изменился! Стал заносчивый, злой! Думаешь, раз один раз в кровати повалялись, то тебе всё можно?

– Я просто реалист, – отрезал я. – Мне нужно проблемы решать , а не картинки на экране смотреть. Если ты этого не понимаешь – нам не по пути. Боливар двоих не вытянет, Лиля.

– Знаешь что?! Можешь и дальше сидеть со своей геометрией и своей вонючей морковкой! Не звони мне больше никогда!

Короткие злые гудки. Я медленно положил трубку. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов. Спина заныла, челюсть стрельнула болью.

– Ну вот и поговорили, – прошептал я.

С одной стороны – тоскливо. Лиля была единственным ярким пятном в этом сером феврале. С другой – облегчение. Балласт сброшен. Энергия – ограниченный ресурс, и тратить её на капризы было роскошью, которой у меня не было.

Я снова придвинул тетрадь. «Step by step, Игорь Дмитриевич. Сначала база».

С кухни поплыли запахи: жареная картошка с горбушей. Бабушка молча зашла в комнату, поставила тарелку. Белок – наше всё.

– Игорь, ешь, – вздохнула она. – Родителей нет, отец на смене, мать у тётки задержалась. Поешь и отдыхай.

Дома было подозрительно тихо. В 85-м отсутствие мобильных создавало странный вакуум: человек ушёл – и его нет. Я поглощал вторую добавку, когда телефон зазвонил снова. Я посмотрел на младшего брата – тот хитро зыркнул из-под чёлки: «Опять она?».

Я взял трубку.

– Алло.

– Игорь?.. – голос Лили дрогнул. – Извини меня... шмыг... я дура... шмыг... я просто соскучилась, а ты такой холодный...

Она рыдала так искренне, как умеют только в шестнадцать лет, когда кажется, что мир рухнул из-за одной резкой фразы. Твою мать. Я замер. Прагматик внутри говорил: положи трубку, завтра в шесть утра подъём. Но женские слёзы – это единственное оружие, против которого у меня, со всеми моими знаниями из будущего, не было защиты. Никакой.

– Ну всё, всё, Лиль... – голос предательски смягчился. – Хватит сырость разводить. Погорячились.

– Приезжай... пожалуйста... мне так плохо... мама ушла в гости, я одна...

Я посмотрел на часы в коридоре. Счётчик в голове щёлкнул: час туда на автобусе, час там – вытирать сопли и обещать вечную любовь, час обратно по морозу. Минус три часа сна.

И всё это потому, что я связался с малолеткой. Боливар, может, двоих и не вытянет, но сейчас этот Боливар покорно поплёлся седлаться.

– Жди. Скоро буду.

Я положил трубку и посмотрел на брата.

– Куда ты опять?

– Спасать мир от наводнения. Скажешь родителям – в двенадцать буду. Наверное.

Матерясь про себя, я застёгивал ботинки. Спина отозвалась острой болью. Перед глазами стоял выпуклый четырёхугольник, в реальности ждала заплаканная девчонка. Я вышел в холодный подъезд, пахнущий кошками. Вечерний Хабаровск встретил колючим ветром и пустотой улиц.

– Игорь Дмитриевич, ты идиот, – констатировал внутренний голос.

– Знаю, – ответил я, прыгая через три ступеньки.

Впереди был марш-бросок. Геометрия подождёт. Английский подождёт. Империя... ну, империя подождёт ещё пару часов, пока её будущий emperor работает бесплатным психологом для первой красавицы школы. Так, во всяком случае, сказал бы Олег, если бы увидел меня сейчас.

Сорок минут в промозглом автобусе, где иней на окнах толщиной в палец, и ещё двадцать минут марш-броска по заснеженному Хабаровску.

Всё это ради того, чтобы выслушать прерывистые всхлипы и размазать тушь по щекам.

Лиля встретила меня в дверях – с распухшим носом, в маминой халате, большом и шёлковом, явно не по размеру. Обняла, уткнулась лбом в грудь и просто стояла так, тихо шмыгая.

Я стоял и думал: вот оно. Детский сад. Штаны на лямках.

И при этом – не мог уйти.

Вот в чём был весь ужас ситуации. Не в том, что я приехал. А в том, что стоял и чувствовал это тепло сквозь чужой халат, и что-то внутри – не малолетка, не старик, а какой-то третий, совсем тихий – просто молчало и никуда не торопилось.

– Ты приехал, – прошептала она наконец.

– Приехал.

– Я думала, не приедешь.

– Я тоже так думал.

Она подняла голову. Смотрела – внимательно, как смотрят, когда пытаются понять: всё в порядке или надо снова плакать.

– Злишься?

– Нет.

– Врёшь.

– Немного. Но не на тебя.

– А на кого?

Я помолчал.

– На себя. За то, что приехал.

Она засмеялась – сквозь слёзы, неожиданно. Смех получился странным, немного всхлипывающим, но настоящим. И я вдруг понял, что именно этот смех – сквозь слёзы, в чужом халате, с размазанной тушью – и есть она. Настоящая. Без кокетства и командных ноток. Просто девочка, которой было плохо и которая позвонила единственному человеку, от которого не ждала ничего, кроме правды.

Это было хорошее качество. Жаль, что я знал, чем оно обычно заканчивается.

– Ты ужасный, – сказала она.

– Знаю.

– Но всё равно приехал.

– Знаю.

Она снова уткнулась лбом в грудь. Я обнял её – потому что иначе было нельзя, потому что она ничего плохого не сделала, потому что просто была шестнадцатилетней девчонкой, которой было одиноко. И это одиночество я понимал лучше, чем хотел бы.

Я стоял и думал: вот же дитё. Искреннее, тёплое, живое. И я с ней – как взрослый мужик, который случайно забрёл не в ту дверь и теперь стоит, не зная, как выйти, не обидев.

– Лиль, – сказал я в темноту над её головой.

– Что.

– Я так не могу. Ночные марш-броски через весь город – это не я. Не потому что жалко времени. Просто мне нужно знать, что у нас что-то настоящее. Не «позвони срочно, мне плохо».

Молчание.

– Настоящее, – повторила она. Примеривала слово – я чувствовал это.

– Да.

Пауза.

– Хорошо, – сказала она просто.

Только два слова. Без обещаний, без объяснений. Просто – хорошо. У меня на секунду перехватило горло.

Я ушёл в половине первого. Она стояла в дверях – маленькая фигура в большом халате на фоне жёлтого света. Я не оглядывался.

И ещё знал другое: она вырастет. Станет кем-то – умной, сильной, может быть, счастливой. И не вспомнит этот вечер, этот халат, эти слёзы. А если вспомнит – улыбнётся. Потому что в шестнадцать всё кажется концом света, а потом выясняется, что это была просто жизнь.

Я-то знал. Я уже проходил это. Только с другой стороны.

Обратный автобус в час ночи.

Публика специфическая. Мужик с авоськой, от которого разит «Агдамом» на три сиденья вперёд. Тётка в шубе, спящая стоя – видимо, годами тренировалась. И я – с размазанной помадой на щеке и вакуумом в голове.

Автобус трясся, фонари за окном плыли в морозном мареве, и я смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Пятнадцать лет. Фингал. Помада на щеке. Геометрия не выучена.

Семьдесят шесть лет за плечами – и ни одного совета самому себе, который работал бы прямо сейчас.

Вот в чём была настоящая проблема. Не усталость. Не деньги. Не Лиля с её слезами. А то, что я знал всё наперед – и при этом был так же беспомощен, как любой другой пятнадцатилетний идиот в этом городе. Знание будущего не давало иммунитета от настоящего. Оно просто делало боль чуть более осознанной. Что, если разобраться, ещё хуже.

Кто кем рулит? Я этим телом – или оно мною?

Ответ я знал. Он меня не радовал.

В два ночи я рухнул на кровать не раздеваясь.

Через пять минут – по ощущениям – будильник.

6:30. Надо повторить то, что вчера пытался впихнуть в голову, но так и не впихнул. Память сопротивляется, как заржавевший замок. Начал отжиматься. На восьмидесятом разомкнул глаза, на сотом понял, что всё ещё хочу сдохнуть. Холодный душ не взбодрил – он просто добавил к усталости озноб. Завтрак в полубреду, и вот я уже на улице.

Минус тридцать за окном. Воздух такой, что его не вдыхаешь, а проталкиваешь в лёгкие маленькими осторожными глотками. В темноте бреду в школу и думаю только об одном: если я не научусь отсекать лишнее – я сгорю. Тихо, незаметно, раньше, чем начнётся то, ради чего я здесь.

Восемьдесят процентов сил уходит в шум. Ночные поездки. Гнилая морковь. Попытки быть приличным человеком для всех сразу. А двадцать процентов – те самые, которые реально работают: английский, связи, знание – они задыхаются в хвосте.

Боливар двоих не вытянет. Это я понимал головой.

Только голова сейчас плохо слушалась.

– Пахомов, к доске!

Голос математички – как выстрел.

Кто сказал, что детство беззаботно? Тот человек явно не пытался в 6:30 восстановить свойства параллелограмма после ночного рандеву и смены на овощебазе. Детство – это когда у тебя нет денег, нет прав, нет права голоса, зато есть домашнее задание и обязательная явка.

Но тело – молодое. Стоило встать, как адреналин вымел туман. Я вышел к доске, начертил фигуру, выдал всё, что успел впихнуть за завтраком.

Четвёрка. Ошарашенный взгляд училки. Прищуренные глаза Ленки.

Ну да. Иногда и так бывает.

Французский на автопилоте. Пятёрка.Но спроси она меня за пятый класс и я не отвечу. Физика – забыли. Химия – интуиция и остатки знаний, наскреб на троечку. Жить можно.

После уроков я приметил её.

Полная девочка из параллельного. Имени не помнил, но помнил главное: перевелась специально, ради английского в спецгруппе. Значит, родители думают наперёд. Такие люди – редкость. В 85-м году родитель, который отдаёт ребёнка на английский вместо духовых инструментов – это человек, который уже что-то чувствует. Нюхом. Ещё не понимает что, но чувствует.

Я прибавил шагу.

– Привет.

Она посмотрела на меня как на говорящую собаку.

– Привет. Тебе в другую сторону, Пахомов.

– Мне нужна помощь. Серьёзно.

– По физике не знаю.

– По английскому.

Она остановилась.

– Ты? Английский?

– Я. Английский. Удивительно, правда?

– Немного, – призналась она.

– Мне репетитор нужен. Частный. Понимаю, звучит тупо, но мне больше не у кого спросить.

Она оглядела меня – фингал,красные глаза.

– Зачем тебе английский, Пахомов? Честно.

Я помолчал секунду.

Честно? Потому что я знаю, что будет через пять лет. И что сказать ей об этом?

– Хочу знать, как правильно сказать «сдавайтесь» на международном уровне, – сказал я.

Она хмыкнула.

– «Surrender».

– Вот видишь. Уже прогресс.

Пауза. Она смотрела куда-то в сторону, покусывая губу.

– Трёшка за урок, – сказала она наконец, тихо. – Минимум. И это если возьмут. Мама два месяца просила через знакомых из гороно, прежде чем тётя Роза согласилась.

Три рубля. Моя вчерашняя пятёрка из подвала – меньше двух уроков.

Я стоял и считал. Не деньги – я считал время. Сколько мешков, сколько подвалов, сколько подъёмов в шесть утра – за один час с тётей Розой. И стоит ли оно того.

Стоит. Потому что это не расход. Это инвестиция. Единственный вид вложений, который здесь вообще имеет смысл.

– Спроси у мамы. Пожалуйста.

Она посмотрела на меня долго. С тем выражением, с которым смотрят на что-то, что не вписывается в привычную картину.

– Ты странный, Пахомов. Раньше был обалдуй.

– Проснулся.

– Это заметно. – Пауза. – Спрошу.

Она пошла к воротам, утопая в снегу по щиколотку. Я смотрел ей вслед и думал о трёшке, о морковке, о тёте Розе, о том, что будущее строится из таких вот неудобных, дорогих, холодных моментов.Никто тебе не скажет заранее, какой из них окажется важным. Ты узнаёшь об этом потом. Когда уже поздно что-то менять.

Я еще раз бросил взгляд на удаляющуюся . девушку Понятно не спросит, английский такой же дефицит как финские стенки. Но информация есть и будем копать дальше

Я поднял воротник и пошёл домой.

В голове было тихо. Не потому что всё хорошо. Просто потому что на шум уже не было сил.

Иногда это одно и то же.

Глава 11 Прорыв

Раз – подняли, два – шага вперёд, поставили. Раз – подняли, два – шага, поставили.

Я уже говорил, что я олень? Повторяю ещё раз, для закрепления.

Проблема с работой решилась неожиданно просто и, я бы сказал, по-советски весело. Всего-то два дня разговоров, гора доводов и семейный совет за ужином. Мама работает старшим товароведом на масложиркомбинате – фигура в восемьдесят пятом весомая, почти сакральная. К себе под крыло не взяла, и слава богу, но пристроила на кондитерскую фабрику.

Мечта любого советского идиота.

«Птичье молоко» здесь идёт по конвейеру так, будто это обычные ириски «Кис-кис». За стенами фабрики люди за этими коробками в очередях убиваются, через задний киоск втридорога переплачивают, несут домой как реликвию. А тут – завалы. Горы. Изобилие, которое никто не замечает, потому что привык.

Но мне сейчас не до конфет.

Тарный цех.

Моя задача – переброска. С печатной машины идёт бесконечный поток плоского гофрокартона. Нужно перекладывать кипы с правого конвейера на две параллельные линии. Всё зависит от формата: то под «Ассорти», то под карамель. Каждая пачка – ровно десять килограммов.

Вот тебе и спортивный зал.

Через час такой работы понимаешь странную вещь: монотонный физический труд – это лучшее средство думать. В «прошлой» жизни я бы каждые пять минут дёргал телефон – почта, мессенджеры, партнёры, новости. А здесь? Телефона нет. Связи нет. Есть только ты, десять кило картона и ритм.

Раз-два. Поставил.

Отсутствие цифрового шума – это, я вам скажу, незаслуженная роскошь. Пока руки работают на автопилоте, мозг начинает очищаться. В этой скуке рождаются самые чёткие мысли – те, которые в нормальной жизни тонут в уведомлениях.

Я перекладываю очередную кипу и думаю о Лиле.

Не о планах, не об английском – просто о ней. О том, как она стояла в дверях в мамином халате. Как сказала «хорошо» – просто, без объяснений. Как смотрела вслед.

Ей шестнадцать лет. Она стоит в дверях и смотрит вслед мальчику, который приехал посреди ночи, и не знает про него ничего – и хорошо, что не знает.

Мне её жаль. По-настоящему. Не снисходительно – просто жаль, как жалеешь человека, который идёт по тонкому льду и не слышит, как он трещит.

Раз-два. Поставил.

К концу смены спина горит, но в голове – странная, почти приятная пустота. Никакого шума. Только цифры и наблюдения.

А наблюдать здесь было что.

Вокруг шоколадного цеха крутились двое с характерными синюшными лицами. Нет, это не холод и не усталость – синие лица на кондитерке означали одно: какао-бобы здесь употребляли исключительно вприкуску к жидкому топливу. Я видел, как один из них тащил под курткой увесистый пласт тёмного шоколада с орехами – настоящий кирпич. А потом этот же синелицый летел обратно с бутылкой «бормотухи» без этикетки.

Пазл сложился мгновенно.

Через забор – виншампанкомбинат. Прямой натуральный обмен: шоколад на спирт. Валюта твёрдая, курс стабильный, акцизов нет, налоговой нет, вообще ничего нет. Чистый бартер, который существовал ещё до изобретения денег и переживёт их.

– Твою мать, – прошептал я, перекладывая очередную стопку. – Почему всё так медленно?

Хочется сейчас, сразу и много. Хочется рвануть этот рынок, вклиниться в поток, стать главным диспетчером между спиртом и сахаром. Но внутри опыт одёргивает: тихо, малой, тихо. Всё будет. Только спокойно и не сразу.

Зарплата через месяц. Английский – нужен сейчас. Тётя Роза с её трёшкой в час ждать не будет.

Возьмём чистую математику: килограмм железа стоит рубль. Условно. Одна иголка – копейку. Из килограмма железа можно сделать тысячу иголок. Сколько теперь стоит этот килограмм в изделии? Десять рублей. Чистая добавочная стоимость из ничего, просто за счёт смены формы и востребованности.

Теперь вместо железа – бутылка «бормотухи», а вместо иголок – шоколад.

«Синелицые» меняют кирпич элитного шоколада на копеечное пойло, потому что им горит «здесь и сейчас». Они продают «железо» по цене лома. А кто-то другой мог бы забрать этот шоколад и отнести туда, где он превращается в «иголки». Маленький, как говорил Райкин, дефицит.

Одна бутылка гадкого вина, купленная в гастрономе за три рубля, конвертируется в то, что нужно мне.

Тихо, малой, тихо.

Где в Хабаровске самая высокая концентрация английского на квадратный метр? Правильно – педагогический институт. Там сотни будущих учительниц, которые зубрят фонетику и мечтают о красивой жизни.

Логика простая, как советский плакат.

Где они живут? В общаге. Что любят девочки в общаге? Шоколад. Настоящий, фабричный, много. Что им нужно кроме шоколада? Деньги – но они согласятся на бартер. Сколько возьмут за урок? Уж точно не трёшку, как маститая тётя Роза. Для голодной студентки плитка шоколада с орехами и пара коробок «Птичьего молока» – это валюта, за которую она будет вбивать в меня неправильные глаголы до рассвета.

Ей – дефицитный десерт и практика. Мне – свободный английский. Все довольны.

Но планы планами, а жизнь – жизнью. И жизнь в восемьдесят пятом – это не только английский и шоколадный бартер. Это ещё и джинсы.

Джинсы – отдельная история.

В «той» жизни я не думал о джинсах. Зашёл в магазин, купил, надел, забыл. Здесь джинсы – это статус, мечта и почти что смысл существования. Настоящие «Левайсы» или «Монтана» – это не штаны, это пропуск. В компанию, в разговор, в определённый круг.

У меня джинсов не было. Были серые школьные брюки, которые мама гладила со стрелкой. Стрелка меня убивала.

Я думал об этом, пока шёл после смены.

Первая зарплата – рублей шестьдесят, может семьдесят. Часть уйдёт на английский. Часть – на витамины, потому что тренировки три раза в неделю на одной картошке с горбушей – это путь к обмороку на ринге. И часть – на джинсы. Не «Левайсы», конечно, – на них нужно откладывать месяца три. Хотя какие три месяца – джинсы тут стоят минимум сто двадцать. Но хотя бы что-то приличное, не эти серые брюки со стрелкой.

Лиля один раз посмотрела на мои брюки. Ничего не сказала. Но посмотрела.

Этого было достаточно.

«Джинсы, – сказал я себе твёрдо. – Это не роскошь. Это необходимость».

Вечером я позвонил Лиле.

Просто так. Без повода.

Она взяла трубку после второго гудка.

– Привет, – сказал я.

– Привет, – сказала она. И в голосе было что-то такое – не радость, не удивление, а просто тепло. Как будто знала, что позвоню.

– Как ты?

– Нормально. Контрольная была по алгебре. Ужасно. – Пауза. – Ты как?

– Перекладывал картон.

– И как картон?

– Без изменений. Тяжёлый.

Она засмеялась.

– Игорь… – голос стал чуть тише. – Можно спрошу кое-что?

– Спрашивай.

– Ты… ты вообще думаешь обо мне? Не когда я звоню. А так. Просто.

Я помолчал секунду.

– Думаю, – сказал я. – Сегодня думал, пока картон перекладывал.

– Правда? – и в этом «правда» было столько всего: и недоверие, и надежда, и попытка не показать, как важен ответ.

– Правда. Думал о том, как ты стояла в дверях в мамином халате.

– Ужасный халат, – тихо сказала она. – Огромный. Я в нём как гриб.

– Да, – согласился я. – Но ты в нём хорошо выглядела.

Пауза. Долгая, тёплая.

– Игорь, – сказала она наконец. – Я боюсь.

– Чего?

– Что ты уйдёшь. – Она говорила медленно, как будто взвешивала каждое слово. – Ты какой-то… не такой. Не как все. Ты всё время куда-то идёшь, что-то строишь, о чём-то думаешь, чего я не понимаю. И я чувствую себя… не знаю. Маленькой, что ли. Рядом с тобой.

Я слушал и думал: вот оно. Вот то, чего она боится. И она права – я уйду. Не потому что не хочу остаться. А потому что всё так устроено.

Но говорить это было нельзя.

– Лиль, – сказал я осторожно. – Можно я скажу тебе кое-что честное?

– Можно.

– Нельзя потерять то, что тебе не принадлежит. Понимаешь? Я не твой и ты не моя – не в том смысле, что мы чужие. А в том, что мы оба сами по себе. И это не плохо. Это – честно.

Молчание.

– Это… холодно, – сказала она наконец. Не обиженно – просто констатация.

– Да, – согласился я. – Но лучше холодная правда, чем тёплая ложь. Ложь всегда дороже обходится.

– Ты говоришь как старик.

– Иногда чувствую себя стариком.

– Тебе пятнадцать лет.

– Знаю. Это странно.

Она помолчала. Я слышал, как она дышит – ровно, обдумывает.

– Значит, ты не уйдёшь просто потому, что я боюсь? – спросила она.

– Нет.

– А уйдёшь потому, что так решишь сам?

– Не знаю, Лиль. Никто не знает.

– Это нечестно.

– Это жизнь. Она вообще нечестная.

Снова молчание. Потом она вдруг спросила – неожиданно, совсем другим тоном, лёгким:

– А о чём ещё думал?

Я засмеялся – неожиданно для себя.

– О джинсах. У меня брюки со стрелкой. Это невыносимо.

– Стрелка – это да, – согласилась она серьёзно. – Это надо исправлять.

– Работаю над этим.

– Ну и хорошо, – сказала она тихо. И в голосе было что-то такое – примирение. Не с ситуацией, а с тем, что ситуация именно такая и другой не будет.

Мы попрощались. Я повесил трубку и некоторое время сидел, глядя в стену.

Она взрослела прямо на глазах. Не резко – по чуть-чуть, с каждым разговором. Училась слышать неудобные ответы и не убегать от них. Это было хорошее качество. Редкое.

Жаль, что оно обычно достаётся людям через боль.

Я встал, подошёл к окну. За стеклом Хабаровск тихо засыпал под снегом. Фонари, панельки, чья-то одинокая фигура на остановке.

Обычный вечер. Обычная жизнь.

В отношениях всегда так – подъём и спуск, подъём и спуск. Сейчас был подъём. Маленький, осторожный, но настоящий.

Я сел за учебник. Джинсы подождут до зарплаты. Английский – нет.

Раз-два. Поставил.