Текст книги "Снова вернуться в 80. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Вовка протянул мне ещё пива.

– Завидно? – спросил он буднично, без подкола.

– Завидно.

– И мне завидно, – сказал он. – Я ему тоже завидую. По-доброму, но завидую. Ему – и его профессии. Я свою люблю, но ты сам понимаешь. Я раб. Он – нет.

Мы помолчали.

– Знаешь, – сказал Вовка, – если б я начинал заново – пошёл бы в стоматологи. Не в хирурги, не в кардиологи – именно сюда. Спокойно. Чисто. Руки. Своя практика. И главное – у людей зубы есть всегда. И всегда будут. Кризис, не кризис, война, не война – у всех болят. Это самая тихая профессия в медицине.

Я тогда промолчал. Мне было сорок. Поздно начинать.

А вот сейчас, в этой кровати, в восемьдесят пятом, в теле пятнадцатилетнего пацана, – ещё не поздно. Самое время.

Я открыл глаза. В комнате было темно. Брат тихо сопел.

Биржа никуда не денется. Я знаю даты. Я знаю механику. В восемьдесят седьмом, через два года, можно сделать первые серьёзные деньги. В девяносто восьмом – вторые. В две тысячи восьмом – третьи, если хватит ума не лезть в недвижимость.Потом биткоин.Коронавирус.ИИ.Прорыв ИИ. Это всё инструменты. Это рычаги.

Но рычаг должен на чём-то стоять. У биржи нет фундамента – она сама себе фундамент, и в неё надо верить, как верят в Бога. А я уже наверил. Я уже один раз потерял двадцать процентов и понял, что биржа не любит никого, даже тех, кто её знает.

Профессия – другое. Профессия – это то, что у тебя в руках. Зубы у людей будут болеть и в две тысячи двадцатом, и в две тысячи пятидесятом. Ни одна экономическая система этого не отменит. Ни одна война.

Стоматология здесь, в Союзе, – пять лет учёбы. Если поступать в восемьдесят седьмом, после школы – закончу в девяносто втором. Как раз к развалу. Дальше – переучивание там, экзамены, подтверждение диплома. Долго. Но к двухтысячному я уже могу сидеть в собственном кабинете. В Лейк-Форесте, или в Бостоне, или где угодно – где тихо.

Где не вздрагиваешь на сирену и не получаешь звонок смс бегом на базу.

Я медленно повернулся набок. Под подушкой нащупал угол дневника. Не стал открывать – некуда писать в темноте. Просто положил на него ладонь.

Хорошо. Решение есть.

Школа – закрыть. Английский – Катя. Спорт – вернуть. Мед – поступать. Биржа – параллельно, как было раньше у меня в Израиле, только в обратном порядке: тогда биржа была вторым делом, теперь она будет вторым делом снова. Всё уже было. Просто надо сделать ещё раз – но с самого начала, и с полным пониманием, куда идёшь.

Не за катером Артура.

За его плечами. За тем, как он сидел.

Это не так уж много хотеть.

Я закрыл глаза.

Уже почти провалился, когда в коридоре зазвонил телефон. Глухо, через стену. Бабушка прошлёпала к аппарату, сняла трубку, что-то тихо сказала. Потом постучала в дверь:

– Игорь. Тебя. Девочка.

Катя.

Я встал, накинул свитер и вышел в коридор. Бабушка протянула мне трубку и ушла на кухню,

– Алло.

– Привет. – Голос Кати был тихий, осторожный. – Не разбудила?

– Почти. Но это нормально.

– Я про среду. Бабушка разрешила.

Пауза.

– Сказала: «Час в неделю, и чтобы рубль приносила домой». – В голосе у Кати была странная интонация. Не радость. Не обида. Просто констатация. – Так что среду подтверждаю. У тебя или у меня?

– У меня. Тебе сюда добираться легче.

– Хорошо. К пяти?

– К пяти.

– Тогда до среды.

Она уже хотела положить трубку.

– Кать.

– Да?

– Спасибо, что согласилась.

Молчание. Долгое.

– Это тебе спасибо.

И положила.

Я постоял в тёмном коридоре с гудящей трубкой в руке. Потом тихо положил её на рычаг.

В среду. В пять. Первый урок.

Я вернулся в комнату и лёг. На этот раз уже без мыслей.

За окном по-прежнему валил снег. Хабаровск, январь, восемьдесят пятый.

До Лейк-Фореста – двадцать пять лет.

Долго идти.Но самая долгая дорога начинается с первого шага.

Глава 16 Снова Лена

– Я не понимаю, почему ты сразу не сказал...

Катя стояла посреди комнаты и подозрительно смотрела на меня, зажав в руках тонкую тетрадку. Тетрадка была новая – в клетку, с красной обложкой. Она её явно купила специально, перед занятием. Это меня тронуло, хотя я и не подал виду.

– И что это меняет?

– Не знаю. Но начинать со вранья...

– Я не начинал со вранья. И если ты вспомнишь – это ты спросила, зачем десятикласснику английский. Я ответил: для дела. Это правда.

– Да, но я думала, что ты учишь его, потому что тебе надо поступать! Иняз, или что там... А в итоге?

– А в итоге мне нужен английский, потому что он мне нужен. Скажем так: я хочу читать в подлиннике Шекспира. Такой ответ тебя устраивает?

– Нет, – отрезала она.

«Вот же упрямая», – психанул я про себя.

Катя пришла как положено, вовремя, минута в минуту. С порога – сразу «включила училку». Потребовала тетради и план занятий: что учим, какой уровень, какая программа. Пришлось сдаваться и объяснять, что и как – но не всё и не как.

Всё-таки она была внучкой своей бабушки.. Бабушка думала лозунгами – Катя тоже. У неё всё было либо чёрное, либо белое, либо правильно, либо нет. Полутона в её мире просто не предусматривались. Я смотрел на неё и думал: это от воспитания или от возраста? Или просто она такой человек? Второй курс. Восемнадцать лет. В восемнадцать у многих нет полутонов. Они появляются потом – или не появляются никогда.

– Как-то это неправильно... ты платишь деньги... – неуверенно сказала она, разглядывая пустую страницу моей тетради.

– Катя, послушай. Мне нужен английский. У тебя он есть. Ты пришла и предложила мне свои возможности. Я купил твои возможности, потому что у меня есть потребности. Всё по Карлу Марксу, и даже без прибавочной стоимости. Чистый обмен ресурсами.

Она снова неуверенно посмотрела на меня. В её глазах боролись два чувства. С одной стороны – вбитая бабушкой мораль «помогать бескорыстно», «деньги не главное», «ты мне помог – я тебе помогу, и ничего с тебя не надо». С другой – суровая реальность, в которой рубль в час – это живые деньги, которые можно потратить на что-то своё. Не на семью, не на бабушкины лекарства, не на хлеб с молоком. На что-то своё.

Реальность победила.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Тогда чему мне тебя учить и как?

А вот тут случился затык.

Я сел на стул, положил ладони на колени и честно задумался. Как объяснить студентке второго курса, что мне не нужны правила из учебника Старкова? Что мне нужен живой язык – язык, на котором пишут биржевые сводки, финансовые контракты и деловые письма? Язык, который я буду применять через пару десятилетий, когда этой студентки рядом уже не будет и она сама давно станет кем-то другим?

– Давай так, – предложил я. – Сначала проверим, что я знаю, а что нет. Мы просто поговорим. Ты поспрашиваешь – я помычу в ответ. Потом разберём пробелы, в конце дашь мне задание. Идёт?

Катя подумала секунду – и кивнула. Открыла тетрадку с красной обложкой, взяла ручку.

– Идёт. Let's start. What is your name and what are your hobbies?

Я усмехнулся. Если бы она знала, что мои «хобби» включают предсказание мирового экономического кризиса и знание дат биржевых обвалов на двадцать лет вперёд, она бы, наверное, перекрестилась. Или решила, что я сумасшедший. Или то и другое.

– My name is Igor, – ответил я. – And my hobby is long-term thinking.

– Это не хобби, – поморщилась она. – Это уклонение от вопроса.

– Да ты не по годам умная, – сказал я по-русски.

– Не отвлекайся, – сказала она тоже по-русски. – Что ещё умеешь?

В итоге просидели два часа. По-хорошему надо было остановиться на одном – но как-то не получилось остановиться. Один поворот разговора тянул за собой другой, одна ошибка вытаскивала следующую, одно правило ломало ещё три.

Мне повезло с учителем. Это я понял в первые двадцать минут.

Английский она знала прекрасно. База – железная. Интонация – чистая. Объяснять умела – коротко, чётко, без воды. Видно было, что у неё хорошая школа: не просто зазубренные правила, а понимание языка как системы, у которой есть логика. Когда она объясняла времена, она объясняла не «так надо», а «вот почему». Это редкое качество, даже у опытных преподавателей.

Правда, сразу вылезла одна проблема. Классическая, и при этом неожиданная для неё.

Я говорил по-американски. Всю прошлую жизнь я варился в этом варианте – с тягучими гласными, с проглоченными согласными, с «r», которое произносится мягко и почти незаметно. Американский английский – это язык, который живёт во рту у человека, как удобная мягкая обувь. Он не старается. Он просто есть.

Катя давала чистый британский. Академический. «Received Pronunciation» – тот самый, которым говорит диктор Би-би-си в семь вечера. Красивый, выверенный, ни одного лишнего звука. Её «r» в конце слов почти не произносилось – она его аккуратно «снимала». Её «t» была твёрдой, как щелчок по столу. Её гласные – короткими и точными, как удары молотка.

Для неё моё произношение было сродни уличному сленгу. Для меня её речь звучала как репортаж из студии – красиво, правильно, и совершенно непригодно для реального офиса, где все говорят быстро и никто не ждёт, пока ты доделаешь каждое «t».

Первый конфликт случился на слове «water».

– Игорь, ну почему ты говоришь «wada»? – Катя поморщилась, будто лимон съела. – Пишется «water». Чёткий звук «т», короткий звук «о». Попробуй ещё раз.

– Кать, – усмехнулся я. – Так говорит треть Америки. Это не ошибка. Это диалект.

– Это не диалект, это небрежность.

– Это Нью-Йорк, Чикаго и Лос-Анджелес. Вместе взятые.

– Здесь не Лос-Анджелес. Здесь советская система образования, и по ней – «water» с «т».

Она смотрела на меня твёрдо. Я смотрел на неё с тем же выражением.Хорошо хоть не спросила откуда это у меня . Прокол черт

Потом мы оба одновременно чуть-чуть улыбнулись – не друг другу, просто про себя. Это был тот момент, когда два человека понимают: они одинаково упрямые. И что это, в общем, неплохо – особенно если они по разные стороны одного стола.

– Давай сойдёмся на том, – сказал я, – что я буду понимать твой «королевский» английский, а ты перестанешь бить меня по губам за мой «простой».

Катя вздохнула, поправила очки – маленькие, в тонкой металлической оправе, я только сейчас их заметил, – и что-то пометила в тетради. Там уже было страниц пять заметок, судя по тому, как согнулась обложка.

– Ладно. На произношение закрываю глаза. Но грамматику – не дам. Времена – это не прихоть, это логика. Если ты не понимаешь разницу между Present Perfect и Past Simple – ты никогда не поймёшь, закончено действие или оно ещё влияет на твоё «сейчас». А в деловом языке это критично.

– А в деловом языке говорят: «I've sent you the contract» или «I sent you the contract»?

Она открыла рот – и закрыла.

– Первое, – сказала она после паузы. – «I've sent» – если контракт ещё актуален. «I sent» – если это просто факт прошлого.

– Вот именно. Значит, деловой язык как раз требует понимать разницу. Продолжай.

Катя посмотрела на меня с выражением, которое я уже начинал узнавать: смесь раздражения и невольного интереса. Как будто она шла учить трудного школьника – а оказалась в разговоре, который её самой было не остановить.

– Ты странный ученик.

– Это комплимент?

– Это факт.

К концу второго часа Катя выглядела измотанной. Не с той усталостью, когда долго делал что-то скучное – а с той, что остаётся после хорошей умственной работы. Лицо порозовело. В глазах наконец-то пропал тот подозрительный блеск, с которым она пришла, – сменившись азартом человека, который нашёл неожиданно интересную задачу.

Она закрыла тетрадь. Потом открыла снова, дописала что-то ещё. Закрыла.

– Задание на следующий раз, – объявила она деловым тоном. – Читаешь любую газетную статью на английском. Не переводишь. Просто читаешь, выписываешь незнакомые слова и пробуешь угадать их значение по контексту. Со словарём – только после. Понял?

– Понял, учитель.

– И не надо так говорить, – поморщилась она. – Это звучит как издевательство.

– Извини. Понял, Катя.

Она встала, одёрнула свитер – серый, домашней вязки, с чуть растянутыми рукавами. Взяла со стола тетрадь и убрала в сумку. Аккуратно, без суеты, с той привычной точностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших не занимать лишнего места в чужом пространстве.

Я вышел в прихожую следом.

– А Шекспира мы всё-таки почитаем, – сказала она, не оборачиваясь, пока я снимал с вешалки её пальто. – Чтобы ты понял, что английский – это не только способ покупать «возможности». Это ещё и музыка.

– Договорились, – сказал я. – Музыка так музыка.

Я подал ей пальто. Она взяла его привычным движением – и вдруг замерла на секунду. Как будто не ожидала этого жеста. Потом надела. Повернулась ко мне – и посмотрела так, как смотрят, когда хотят что-то сказать, но ещё не решили – говорить или нет.

Не сказала. Просто кивнула.

– До среды.

Я открыл дверь в коридор – и тут из кухни выплыла бабушка.

Бабушка была в цветастом халате, с кружкой в руке. Двигалась медленно, шаркая тапочками, – но не слепо, не наугад. Я уже знал, как она ходит по своей квартире: точно, уверенно, без лишних движений. Она знала здесь каждый сантиметр.

– Что, уже уходите? – спросила она.

Голос был нейтральный. Но Катя – Катя отреагировала мгновенно.

Это было больно смотреть. За три секунды она изменилась полностью: плечи опустились, подбородок пошёл вниз, в глазах погас тот азарт, который появился в конце урока. Передо мной снова стояла не «молодая училка», которая ставила мне задания и спорила про диалекты, – а та самая девочка с обледенелого спуска. Скованная. Готовая к тому, что сейчас будет не так.

– Да,... – тихо сказала она. – Мне ещё уроки делать.

Бабушка кивнула. Постояла секунду. Потом тяжело шаркнула на кухню и вернулась со свёртком – в газете, перевязанным белой ниткой.

– На, поешь, – сказала она Кате. – Пирожки. С капустой. Если уж Игорь тебя не покормил...

В этой фразе было сразу всё: и забота, и упрёк в мой адрес, и демонстрация гостьям (которых не было, но которые могли бы быть) – какая внимательная бабушка. Катя взяла свёрток обеими руками.

– Спасибо, – пролепетала она.

Я открыл рот – и в этот момент в дверь позвонили.

Настойчиво, с нажимом – так звонит человек, который знает, что его ждут, или думает, что ждут, или которому просто в голову не приходит, что он мог быть некстати. Я на автомате шагнул в прихожую и открыл, думая, что это брат забыл ключи.

На пороге стояла Лена.

Вот чёрт.

Она стояла в короткой шубке – тёмной, с широким воротником. Без шапки. Чёрные, как смоль, волосы были чуть влажными от снега, и там, где растаяли снежинки, они блестели в свете лампочки. Она не замёрзла – щёки были розовые, глаза блестели. От неё пахло морозом и чем-то тёплым, цветочным – лёгкие духи, не тяжёлые, те, что надевают не для особого случая, а просто так, для себя.

За свою жизнь я видел много красивых женщин. В Тель-Авиве, в Чикаго, на светских приёмах и в дорогих офисах. Я был женат. Я любил.. Я видел всякое.

Но Лена – Лена была из тех, кто заставляет пространство вокруг себя немного вибрировать. Не потому что она что-то делала специально. А потому что она была такой. Это либо есть, либо нет. У неё – было.

Она увидела меня – и на секунду замерла. Не от неожиданности. Просто так. Потом её взгляд скользнул мимо меня, в прихожую – туда, где в полутемном коридоре стояла маленькая, бледная, растрепанная Катя со свёртком пирожков в руках.

Пауза затянулась.

На фоне Лены – сияющей, тёплой, пахнущей зимним воздухом и духами – Катя в своём сером домашнем свитере казалась совсем невзрачной. Почти невидимой. Я видел, как Катя это поняла – по тому, как она ещё чуть-чуть сжалась. Сделала себя меньше.

У меня внутри что-то коротко и неприятно дёрнулось.

– Привет, Пахомов, – Лена вскинула бровь, и в её глазах промелькнуло то лукавое любопытство, которое я уже хорошо знал и которое всегда предвещало что-нибудь острое. – Я не вовремя? У тебя... гости?

Она произнесла «гости» с той едва заметной паузой перед словом, которая значила: я вижу всё, я понимаю больше, чем говорю, и мне интересно, что ты сейчас скажешь.

Я посмотрел на неё. Потом на Катю. Потом снова на Лену.

– Это мой друг, – сказал я ровно. – Катя уже уходит.

Я повернулся к Кате.

– Спасибо за урок, – сказал я просто, без церемоний. – В среду – газетная статья. Помню.

Катя посмотрела на меня секунду – серьёзно, без улыбки. Потом кивнула. Обошла Лену у двери – на расстоянии, как обходят незнакомых людей в тесном пространстве, – и вышла.

Лена проводила её взглядом. Потом повернулась ко мне с той же поднятой бровью.

– Репетитор?

– Репетитор.

– По английскому?

– По английскому.

– Ты учишь английский?

– Учу.

Она помолчала секунду.

– Ладно, – сказала она, шагая в прихожую. – Верю. Хотя это первый раз, когда репетитор уходит с пирожками.

Из кухни донёсся звук – бабушка переставляла что-то на плите. Лена скинула шубку, повесила на крючок, поправила волосы у зеркала. Я смотрел на неё и думал: вот оно. Началось.

Из всего, что меня ждало в этой жизни, Лена была, пожалуй, самой непредсказуемой переменной. Не бабушка Кати – та была понятна. Не завод – там всё ясно. Не биржа – там есть механика. Лена была переменной без формулы.

Это было, конечно, проблемой.

Это было, конечно, интересно.

– Ну, – сказала она, наконец поворачиваясь ко мне. В глазах всё то же: мороз, блеск, лёгкая опасность. – Ты меня пустишь?

– Ты всегда вот так себя ведёшь, или причина есть?

Широко открытые глаза. В них – чистейшая, незамутненная злость. Она привыкла, что стоит ей бровью повести – и любой «шарик» из её окружения начинает прыгать на задних лапках, вилять хвостом и заглядывать в рот. А тут – осечка. Шарик не просто не прыгает. Он смотрит на неё как на прочитанную газету. Уже без интереса к тексту, просто по привычке держит в руках.

– Хотя не продолжай, я сам скажу, – я прервал её замах на очередную колкость. – Поругались? Правильно?

Она замерла, не донеся руку до волос.

– Нет, не так. – Я читал её как открытую книгу – не потому что умный, а потому что уже видел такое. Слишком много раз. – Он давит. Требует не ходить в мини, сидеть дома, отчитываться за каждый шаг. Хочет сделать из тебя ручную куклу под стать своему статусу «первого парня на деревне». Чтоб была рядом, блестела, молчала и не задавала лишних вопросов.

Лена закусила губу.

Весь этот напускной лоск «королевы Марго» сполз с неё – медленно, как штукатурка со старой стены. Я попал в самую точку. Только мне от этого не легче. Теперь я вижу перед собой не опасную манипулятора, а обыкновенную, запутавшуюся девчонку, которая прибежала ко мне просто потому, что я единственный, кто не боится её и не пускает на неё слюни.

Как будто достоин носить её корону. Грустно.

Она кивнула. Плечи опали, дерзкий блеск в глазах сменился детской растерянностью – той самой, которую она, видимо, давно научилась прятать за осанкой и взглядом свысока. Она села на стул – уже не грациозно, «для кадра», а просто так, как садятся люди, которые очень устали держать фасад и забыли, зачем вообще его держали.

– Он придурок, – тихо сказала она. – Считает: раз здоровый и папины деньги лопатой гребут, значит я его собственность. Трофей. Чтоб дома стояла и радовала глаз.

Я смотрел на неё и думал: вот она, советская «золотая клетка» в миниатюре. С одной стороны – дефицитные шмотки, папа в джинсовом костюме и ощущение, что ты особенная. С другой – душная реальность, где ты либо чья-то вещь, либо изгой. Третьего не дано. Система не предусматривала.

– Собственность, – повторил я. – Знакомое слово. Там, у Кати, бабушка думает так же. Только методы другие – тише, мягче, через вину и заботу. А твой «придурок» просто не умеет в тонкости. Идёт кратчайшим путём. Кулак на стол – и точка.

Лена подняла голову. В её взгляде на миг мелькнуло прежнее пламя.

– А ты? Ты тоже считаешь, что я должна «знать своё место»?

Я усмехнулся, глядя на неё сквозь пар от чашки.

– Лен, моё место – там, где я сам решу его поставить. И тебе советую привыкать к этой мысли. Не ради меня. Ради себя.

Я не стал говорить остального. Того, что вертелось на языке: если хочешь выжить в том мире, который наступит через несколько лет – тебе придётся стать кем-то большим, чем просто красивой девочкой боксёра. Не сказал – потому что она пока не готова слышать. Потому что когда тебе двадцать с небольшим и ты привыкла брать миром одной улыбкой – такие слова звучат как оскорбление, а не как предупреждение.

А сколько таких сгорело в девяностых.

Неплохих. Не глупых. Просто – других. Воспитанных в логике, которая вдруг перестала работать. Они верили в государство, в стабильность, в то, что если вести себя правильно – жизнь будет правильной в ответ. Не успели переключиться. Не потому что не хотели – просто не знали, что переключаться надо. Что правила изменились. Что рынок – это не абстракция из газеты, а новый бог, и у него нет снисхождения к тем, кто не успел.

Ей будет тридцать, когда наступят нулевые и да снова будет нужны красивые и умные деловые женщины. Ещё не поздно. Но уже будут наступать на пятки – другие. Моложе, жёстче, без незамутнённой веры в то, что мир устроен справедливо. Эти верили только в себя, в скорость и в то, что кто не успел – тот опоздал. Без злобы. Просто – факт.

– Это больно, – сказал я.

Она замолчала, обхватив чашку тонкими пальцами.

Пауза затянулась. Кран капал. Телевизор бубнил за стеной.

– Лен. Если снова – что б ревновал, лез не в своё дело – не ко мне. Ладно? У меня вон математика не выученная, на работу скоро собираться, тренировки, соревнования на носу – чёрт бы их побрал.

Она подняла голову. Из каскада чёрных волос – огромные глазищи, в которых ещё стояли слёзы. Смотрела на меня секунду. Две. Потом что-то в лице переключилось.

– Так что молчишь? Давай, я помогу.

Вот же святая простота.

– Лен, я сам должен—

– Да заткнись, Пахомов. Давай учебник.

Я посмотрел на неё. Потом на учебник. Потом снова на неё.

– Не. Эта не сгорит, – усмехнулся я.

– Ну хорошо. Тогда с меня кино.

– Договорились.

Математика шла туго. Не потому что сложно – просто Лена объясняла так, будто читала лекцию в Политехническом. С выражением лица человека, которому очевидно всё.

– Стой, стой, – я поднял руку. – Ты сейчас сказала «очевидно».

– Ну.

– Лен. Мне не очевидно.

– Пахомов, это же элементарно.

– Ага. Элементарно. Как таблица Менделеева.

Она закатила глаза с таким чувством, будто страдает за всё человечество сразу. Потом взяла карандаш и начала заново – медленнее, с нажимом, как говорят с очень маленькими детьми.

– Вот. Видишь?

– Теперь вижу.

– Всегда бы так.

– Всегда бы ты не выпендривалась – давно бы увидел.

Она швырнула в меня ластиком. Промахнулась. Сделала вид, что так и задумывалось.

Где-то к девятому примеру математика сдалась. Я закрыл тетрадь с ощущением лёгкой победы над системой.

– Слушай, – сказала Лена, подпирая щёку кулаком. – А ты слышал про фильм? «Ох уж эта наука».

– Слышал. Два придурка собрали женщину на компьютере.

Она медленно повернула голову.

– А ты где смотрел? Он же только вышел. Арсен обещал кассету достать – говорит, только-только появилась.

– Не у одного Арсена папа с подвязками.

Секунда. Она смотрела на меня по-другому. Не как на «странного Пахомова». Как на человека, про которого она, оказывается, чего-то не знала.

– Расскажи.

– Нет.

– Почему?

– Потому что тебе Арсен кассету принесёт. Вот пусть и рассказывает. Если сам поймёт.

Она фыркнула. Но не обиделась – уголок губ дёрнулся вверх.

– Вредный ты.

– Ага.

Пауза. Она крутила в пальцах ластик, разглядывая его так, будто там написано что-то важное. Уходить не хотелось – это было видно. Дома её ждал Арсен с разбором полётов. Здесь – тишина, чай и парень, который не пытается её ни завоевать, ни подчинить.

– Ладно, – сказал я. – Хочешь расскажу кое-что получше кино?

– Что.

– Книгу.

Она скривилась.

– Пахомов, я тебе не пятиклассница. «Три мушкетёра» я в десятом читала.

– Я не про мушкетёров.

– А про что?

Я помолчал. Подумал – стоит ли. Потом решил: стоит. Пусть зацепит. У неё впереди длинный вечер и короткая ночь, и пусть лучше в голове крутится это, чем Арсен со своими требованиями.

– Представь, – сказал я. – Человек просыпается в больнице. Ноги переломаны. Память – чистый лист. Он не помнит, как его зовут, откуда он, что с ним случилось. Только одно: кто-то очень старался, чтобы он не очнулся.

Лена замерла. Ластик остановился.

– И что.

– И он начинает собирать себя обратно. По кусочкам. Сбегает из больницы, находит сестру – которая, оказывается, его ненавидит. Узнаёт, что у него восемь братьев и четыре сестры. Что отец – король. Что трон пустой. И что каждый из них – каждый – готов перегрызть остальным горло, чтоб сесть на этот трон.

– Это что, сказка?

– Это Желязны. Американец. «Девять принцев Амбера».

– Не слышала.

– И не услышишь. Официально её нет. Перевод ходит в машинописи.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Теперь уже без иронии, без защиты. Просто смотрела – как смотрят, когда пытаются понять, кто перед тобой на самом деле.

– Рассказывай.

И я рассказывал. Про Амбер – единственный истинный город, по отношению к которому все остальные миры только Отражения. Про Карты – колоду, где каждый принц нарисован, и через карту можно с ним связаться, если он захочет отозваться. Про Путь – лабиринт, пройти который может только человек королевской крови, и если не королевской – сгорит на первом шаге. Про Корвина, который вспоминает себя кусочками – и чем больше вспоминает, тем меньше ему нравится то, кем он был.

Лена слушала так, как не слушала ни математику, ни меня раньше. Подавшись вперёд, забыв про чай, забыв про Арсена, забыв, зачем вообще пришла. Иногда перебивала коротко – «а почему?», «а дальше?», «подожди, она его сестра или не сестра?». Я отвечал.

Это был другой разговор. Не тот, с которого мы начали. И не тот, который обычно бывал у неё с кем бы то ни было – я это видел по её лицу. Никто ей, кажется, раньше не рассказывал истории. Ей их предъявляли – как набор обязательных знаний. А тут – рассказывали. Для неё. Медленно. С паузами. Глядя в глаза.

Когда я дошёл до того места, где Корвин и Рэндом едут через Отражения и мир меняется за окном машины – небо, деревья, цвет травы – она тихо сказала:

– Я хочу так уметь.

– Что уметь.

– Менять. Не мир. Себя. Шагнул – и другая.

Я посмотрел на неё. Она не рисовалась. Сказала – как подумалось.

– Научишься, – сказал я. – Только цена большая.

– Какая.

– Придётся помнить, кем была до этого. И кем стала. Одновременно. Без этого – просто сбежишь, а не изменишься.

Она кивнула. Медленно. Я не уверен был, что до неё дошло – но что-то в ней сдвинулось. Маленькое. Как камешек, который ещё не лавина, но уже не неподвижность.

– Дашь почитать?

– Самиздат не даю. Но перескажу до конца. Если придёшь ещё.

– Приду.

Сказала просто. Без кокетства. Без «королевы Марго». Без расчёта, как это теперь выглядит со стороны.

Она ушла в восьмом часу. На пороге обернулась.

– Пахомов.

– А.

– Спасибо.

– За математику?

– Нет– она фыркнула – это ты мне спасибо забыл сказать.За книгу.

И закрыла дверь.

Я постоял секунду в прихожей. Телевизор за стеной бубнил про надои в Нечернозёмной зоне. Обычный вечер 1985 года. Все таки жалко что это время уходит .

вперед на тренировку.