Текст книги "Снова вернуться в 80. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 13 Предложение

Вылетаю с тренировки.

Странно, но Снежная королева, кажется, начинает нас покидать. Воздух впервые не кажется резко холодным, не обжигает лёгкие. Даже шубу не застегиваю, и шарф висит свободно.

Прошла неделя после скандала, и, как ни странно, всё затихло. Игорь, конечно, помучил меня своими завываниями в духе «умчалась навеки Мальвина моя» – но не сильно. Времени на страдания просто не было. Тренировки, учёба, английский. Всё расписано по часам, и в этом расписании для тоски не осталось щели. Может, оно и к лучшему. А может, я просто научился задвигать неудобное на потом – и потом оно вернётся, как всегда возвращается.

В ящике стола, заваленные книгами, лежат три бутылки «Агдама». Сегодня они должны конвертироваться в три пласта шоколада с орехами – чертовски вкусная вещь, зараза, – и пять коробок конфет. Кузьмич вынесет всё это за территорию, в мёртвую зону между заводами. Дальше – мои проблемы. Кажется, смена слесарей или грузчиков будет в глубоком ауте, ну да ладно – это не моя забота. Моя смена только завтра.

Забегаю в магазин «Овощи-фрукты». Продавщица, завидев меня, манит в коридор:

– Скоро машина придёт, венгерские компоты. Поможешь? Пятёрка и две банки. Согласен?

Киваю.

Удачно зашёл. Компот – домой, а пятёрку распределим: две «Чашмы», изделия узбекского винпрома, по два рубля, и рубль на личные расходы. Не густо, зато свои.

Через два часа, вытирая пот и разглядывая отбитые пальцы – разгрузка дело суровое, – я выхожу обратно на улицу. Пахомыч-грузчик к концу был уже на полном автопилоте, как тень Гамлета.Пришлось самому разгружать. Но итог приятный – разгрузил, наехал, получил три банки вместо двух.

Немного, но всё в копилку.

Иду и думаю: а чего я лечу? На сегодня вроде всё. После полутора месяцев дикого холода погода стала походить на нормальную зиму, а не на кадры из фильма про ледниковый период. Можно просто идти.

Прямо у выхода из проулка стоит «восьмёрка». Вишнёвого цвета, лакированная, она выглядит здесь как пришелец из будущего. ВАЗ-2108 только-только начали выпускать – с конца восемьдесят четвёртого, – и для большинства это «зубило», символ достатка. Для меня – предвестник тех самых девяностых.

Мысль о том, что они на подходе, подстёгивает покруче любых гешефтов.

Только вот досада: моя «база данных» имеет огромную прореху. Про рынки, акции, взлёты и падения я знаю всё начиная с девяносто девятого – крах доткомов, ипотечный кризис две тысячи восьмого (вот где был настоящий обвал, а не детский сад восемьдесят седьмого), крипта. А что было до этого – почти ничего. Я никогда не интересовался биржей концом восьмидесятых– девяностых. Зачем? Валюта была в дефиците , да и не думал что плотно сяду на рынок.

Я знаю, что в октябре восемьдесят седьмого будет «Чёрный понедельник» – Доу-Джонс рухнет на двадцать два процента за день. На этом можно было бы поднять состояние, сыграв на понижение. Теоретически.

Практически – никак.

В восемьдесят пятом нет интернета. Чтобы выйти на западных биржевиков, нужно бежать на главпочтамт, заказывать международные переговоры, иметь счета в иностранных банках. Для пацана из Хабаровска это ненаучная фантастика. И даже если бы был выход – играть на бирже надо не рублями и не шоколадом, а валютой. Много валюты. А за валютные операции сейчас уезжают по этапу всерьёз и надолго.

Значит, стратегия другая. Сейчас я не Уолл-стрит. Сейчас я – первичное накопление. Собирать то, что не обесценится или быстро конвертируется. Заводить связи – И главное – дожить. Дожить до двухтысячных в здравом уме и с твёрдой валютой в кармане. А там я уже не пропущу ни одного ралли.

Я прошёл мимо вишнёвой «восьмёрки», отразившись в её блестящем боку. Красивая машина. Только я знаю, что через пятнадцать лет она будет ржавым корытом, а мир станет цифровым.

– Ничего, – сказал я себе тихо. – Поиграем ещё.

У подъезда стояла «восьмёрка». Вишнёвая. Лакированная. Та же или другая – не сразу понял. Подошёл ближе. Та же – узнал царапину на заднем крыле, заметил её ещё там, у магазина, и не придал значения. Значит, ехала за мной. Или ждала здесь, пока я нарежу круги. Лом? Кто-то из его круга? Я постоял секунду, пожал плечами и поднялся к крыльцу.

Подъезды в Хабаровске – это всегда тамбуры. Тяжёлые деревянные коробки с двойными дверями, чтобы отсекать лютый мороз. В узком пространстве между двумя дверями темно, пахнет сыростью, и мне там всегда не по себе. Я открыл вторую дверь, шагнул в полумрак – и кто-то резко схватил меня за рукав и плечо.

Тело сработало раньше головы. Резко сгибаюсь, бью затылком назад – глухой стон, хватка ослабевает. Разворачиваюсь, выкидываю локоть – его технично сбивают в сторону. От лоу-кика неизвестный уходит мягким перекатом.

– Твою мать, Пахомов! Ты чего такой резкий-то стал?

Глаза привыкли к тусклой лампочке. Передо мной стоял Сергей. Дядя Лили. Офицер КГБ. Тот самый, который неделю назад сложил меня пополам в моей же квартире.

– Какого хрена?

Краем глаза заметил: из пакета на пол медленно вытекает густая жидкость. Разбилась банка. Компот. Вот урод.

– Да я поговорить пришёл, – тихо сказал он, прижимая ладонь к губе. – Губу мне разбил, чёрт.

Он сплюнул кровь на бетонный пол. Я злобно усмехнулся – карма существует. Неделю назад складывал меня пополам, сейчас сам утирается. Сергей поднял глаза – и в жёлтом свете лампочки разглядел мой взгляд. Усмехнулся. Понял.

– Ну что, пойдём поговорим в машину?

– Зачем? По-моему, уже всё закрыли.

– Как-то не по-человечески получилось.

Этот человек не из тех, кто извиняется за удары под дых. Если офицер КГБ говорит «не по-человечески» – значит, ему что-то нужно.

– Есть что предложить? —тяну я время

Не борзей, Пахомов. Ты тоже урод хороший. Жду в машине. Не придёшь – твои проблемы.

Он потянул дверь

. Я вздохнул, глядя на мокрый пакет. – Компот только занесу.

– Что? – он придержал дверь, обернувшись. – Где достал?

– Там уже нету.

Я спустился, переодевшись в чистое. Сел на переднее сиденье. В салоне было по-настоящему тепло. Из динамиков хрипел Высоцкий: «Идёт охота на волков, идёт охота…»

Высоцкий в машине офицера КГБ – это звучало символично. Сейчас КГБ – монолит, порядок, контроль. А впереди – девяностые. Полный раздрай. Тогда будет охота на волков – только уже другая. Даже не верится

– Любишь Высоцкого? – он протянул пачку «Мальборо». – Угощайся. – Не курю.– отрезаю я, что ему надо ? Что за разговор?

– Ну да, Лиля говорила.

Он прикурил сам. Я приоткрыл окно – морозный воздух тонкой струйкой ворвался в тепло салона. Кассета в магнитоле закончилась и начала противно шуршать. Сергей не пошевелился, чтобы перевернуть. Сидел, смотрел перед собой, курил.

– Извини, – сказал он наконец. – От меня и от брата.

Я поперхнулся. Извинения от «конторы» – это из разряда фантастики.

Я повернулся и посмотрел на него. Не на лицо – на руки. Сухие аккуратные костяшки человека, который умеет бить и знает куда. На безымянном – обручальное кольцо. На приборной панели тикали часы. А в голове снова всплыло.

1987 год. 19 октября. «Чёрный понедельник».

Я изучал этот год в 1999-м как эталонный образец рыночного краха. Именно то понимание – самая тёмная ночь всегда перед рассветом – позволило мне заработать на приличную жизнь задолго до пенсии. Правда, к концу той жизни я уже ничего особо и не хотел. Денег оставалось больше, чем я мог потратить.

В голове, как на терминале, побежали цифры. В сентябре восемьдесят седьмого пойдут первые звоночки – но никто не услышит. Если купить тогда опцион PUT на понижение индекса Доу-Джонса и продать его 19-го или 20-го октября – каждая тысяча долларов превратится в двадцать тысяч. А если сразу реинвестировать в подешевевший индекс, упавший до 1800 пунктов – к 1999 году на счету будет сто двадцать тысяч долларов. С одной единственной тысячи. А если с двух?

Зачем я это прокручиваю? А затем, что передо мной сидит человек, который может стать мостиком к этой тысяче.

– Сергей Николаевич, – сказал я медленно. Взял сигарету из его пачки – не чтобы курить, просто крутил в пальцах, разминая табак. Старый приём: когда грузишь человека тяжёлой информацией, дай его глазам зацепку. Пусть смотрит на руки, пока мозг переваривает слова. – Вы пришли ко мне домой. Избили. На глазах у матери и бабушки. Потому что ваша племянница назвала меня. Так?

– Так, – спокойно сказал он, не отрывая взгляда от сигареты в моих руках.

– Я с ней спал, – сказал я, глядя ему в зрачки. – Не вру. Но мы оба знаем, что я был не первым и не самым опасным персонажем для вашей семейной чести. Лиля просто выбрала того, кто под рукой. Удобного Пахомова.

Он молчал.

– Вы извинились. Это поступок. – Я сделал паузу, глядя, как тлеет кончик его сигареты. – Но вы здесь не только из-за совести. Вы здесь, потому что понимаете: если эта история выплывет – посыплется всё. Сын начальника. Лиля, которой шестнадцать. Аморалка, статья, малолетка. Для Начальника – волчий билет. Но и брату тоже конец, да и на вас тень ляжет такая, что никакой отдел кадров не отмоет.

Я медленно переломил сигарету пополам и бросил в приоткрытое окно.

– Две тысячи рублей. И мы забываем об этом визите, о синяках и о фамилии Димы. Навсегда.

Сергей Николаевич медленно выдохнул дым. Лицо – каменная маска. Пальцы на руле побелели.

– Да ты охренел, Пахомов… – голос низкий, вибрирующий от ярости. – Один мой звонок – и ты из этого города уедешь в вагоне для скота.

Я не отодвинулся. Наоборот, чуть подался вперёд.

– На двух взрослых мужиков, которые вдвоём избивали несовершеннолетнего у него дома, на глазах у матери и бабушки. У меня дома вы вели себя как боги. А там – просто люди, которые очень боятся огласки.

У него на щеке дёрнулся желвак.

– У вас есть выбор. Или включаете «силовика» и ломаете мне жизнь – но тогда я потяну за собой всех. Или мы заключаем сделку. Вы платите за тишину. Я не держу зла.

Кассета шуршала. Сергей Николаевич молчал. Это молчание было самым опасным моментом в моей новой жизни. Он взвешивал.

Я вышел из машины.

Резкий короткий сигнал клаксона разрезал морозную тишину. Я медленно обернулся. Стекло «восьмёрки» опустилось.

– Сядь.

Я пожал плечами и снова нырнул в тепло салона. Сергей Николаевич не смотрел на меня. Барабанил пальцами по рулю – и в этом жесте было больше нервов, чем во всём предыдущем разговоре.

– Две тысячи ты не получишь, – отрезал он наконец. – Получишь тысячу. Она здесь, у меня в кармане.

Он достал из внутреннего кармана увесистый сверток, перехваченный резинкой. Пачка десяток в упаковке. Огромная куча денег по меркам восемьдесят пятого.

– Кто же мог подумать, что ты такой борзый, – он ухмыльнулся, но в глазах было не злость, а что-то похожее на мрачное признание. – Остальное буду должен. Идёт? Услугой.

Он протянул руку. Я посмотрел на его ладонь, потом на деньги. В этой системе «быть должным» офицуру КГБ – это либо смертный приговор, либо высшая форма страховки.

– Идёт. – Я крепко пожал его руку. Ладонь как наждак. – И это условие можно обналичить прямо сейчас. Мне нужна работа.

– Работа? – он вскинул брови.

– Нормальная. Для школьника. Рублей сто двадцать в месяц. Трудовая книжка, подпись. Найдёте – будем в расчёте по остатку.

– Хм. Ты знаешь, что у меня зарплата двести двадцать плюс звездочки ? Ты замахнулся на оклад взрослого спеца.

Я усмехнулся, пряча сверток во внутренний карман. Вес приятный, греет похлеще печки.

– Ага. И именно поэтому у вас «восьмёрка» новой модели, «Мальборо» в бардачке и тысяча в кармане на вечерние расходы. Мы же взрослые люди, Сергей Николаевич.

Он замер. Потом внезапно расхохотался – громко, искренне, откинувшись на подголовник.

– Охренеть… Ладно, Пахомов. Хорошо. Я подумаю. Держи деньги и выметайся.

– А работа?– включил я дурака

– Попробую решить, – буркнул он, уже серьёзно. – Иди уже. Пока я не передумал.

Я вышел. «Восьмёрка» взревела, шлифанула подмёрзший асфальт и стремительно ушла со двора, оставив после себя только запах дорогого выхлопа и горького табака.

Я поднялся домой, чувствуя, как дрожат руки. Твою мать. А ведь ещё надо на фабрику.Поменять барматуху

Достал дневник. Записал.

До 19 октября 1987 года – чуть больше двух лет.

Математика выживания простая. Чтобы провернуть «сделку века» на обвале Доу-Джонса, мне нужны не деревянные рубли – нужны доллары. Две тысячи долларов. В стране, где за хранение валюты полагается статья 88 УК РСФСР вплоть до высшей меры, это звучит как смертный приговор. Но другого пути нет.

План «Зигзаг»:

Первое – конвертация. Тысячу рублей от Сергея нужно превратить в доллары. Это рынок валютчиков и фарцовщиков – грязный, опасный, контролируемый той же конторой. Но другого входа нет.

Второе – выход на связь. Как оставить ордер на покупку PUT-опциона из закрытого СССР? Это главная головоломка. Нужен посредник там – либо иностранец, либо кто-то из торгпредства с доступом к внешним счетам.

Третье – легализация. Даже если я подниму двадцать – сорок тысяч долларов, привезти их в Хабаровск в чемодане нельзя. Они должны осесть в западном банке до лучших времён. До тех пор, пока границы не откроются и система не рухнет.

Я закрыл дневник и посмотрел на тысячу рублей на столе. Это не деньги. Это семена. Главный вопрос не «что делать». Главный вопрос – как выжить.

Глава 14 Находка

Иду по улице Карла Маркса в сторону парка «Динамо». На руках пятнадцать рублей – после двух недель на заводе можно выбить аванс. В авоське – две коробки «Птичьего молока». Шоколад оставил дома, родным понравился – пусть будет.

В голове крутится английский.

В прошлой жизни я выучил его поздно – психанул и взял измором. Хватало для жизни, а если что – спасал переводчик. Сейчас ситуация другая. Чтобы провернуть дело в восемьдесят седьмом – да и дальше – нужен английский на уровне подсознания. Чтобы сны на нём снились. Как иврит – через два года в Израиле.

Проштудировал учебник до десятого класса и понял: ну выучу я грамматику. А толку? Практики – ноль. Говорить не с кем. Хабаровск, восемьдесят пятый.

Кстати, об иврите. Он потихоньку выветривается из этой юной головы, заменяясь советским бытом. Верну за пару месяцев, если окунусь в среду. Но хочу ли я? Израиль дал мне всё. Я даже привык к его вечному напряжению, к вою сирен, к военным действиям. Прожить это ещё раз? Снова та же пластинка? Не знаю. Сейчас цель – другая.

Иду к общаге второй раз.

Узнать, где живут девчонки из педагогического, – не проблема. Проблема – вахтёрша. Монумент советской бдительности в халате и с ключами. Таких не берут измором. Завести разговор с девчонками возле общаги тоже не вышло: был послан, причём в грубой форме, но красиво. Сразу видно – девчонки русским языком владеют в совершенстве, хоть и учат иностранный.

Стою у входа, думаю о своём. Через полчаса нарисовались двое.

Один длинный и унылый – из тех, кого природа вытянула вверх, но забыла наполнить. Второй – сбитый, компактный, лицо наглое, взгляд тяжёлый. Кулаки в цыпках. Постарше меня, может, после армии. Местный первый парень на деревне. Длинный – его верный Санчо Панса.

– Здоро́во. Чё здесь ошиваешься?

Ещё один носитель языка.

– А кто спрашивает? – я посмотрел ему прямо в глаза.

Прямой взгляд таких бесит – они привыкли, что глаза опускают первыми.

– Я-то живу здесь, – процедил он, сокращая дистанцию. – А вот ты чё здесь делаешь?

– Ну и живи себе, чего хотел, – я смотрю спокойно, глаз не отвожу.

Я ему не понятен. И поймал себя на мысли: лет через семь этот крепкий мальчик с теми же сбитыми кулаками нарвётся где-нибудь на торчка с заточкой – и домой больше не вернётся. А пока – эпоха понятий и кулаков. Альфы в песочнице.

– Ладно, бывай, – он тянет руку.

Не просто так тянет. Это дворовая ловушка – проверить на вшивость. Нарываться не хочу: если драка – всё пойдёт прахом. Надо замять.

Протягиваю руку. Пакет сбрасываю на снег – пусть лежит, лучше так, чем в каше. И тут же мою ладонь зажимает как в тисках. Пальцы затрещали. Здоровый, чёрт.

– Руку отпусти.

Тяну на себя – он вроде отпускает, но тут же перехватывает жёстче. Детский сад «штаны на лямках».

Ты сам этого хотел.

Когда в прошлой жизни кикбоксинг надоел по причине вечно отбитой головы и ног, я пошёл на крав-мага. Лет двадцать ходил. Раз в неделю – но с привычкой вбивать приёмы в подкорку до полного автоматизма.

Крав-мага – это не спорт. Минимум движений, максимум вреда, уйти живым. Никаких красивых стоек. Только задача.

Разворот спиной. Захваченную руку сгибаю и поднимаю высоко – рычаг. Доворачиваю корпусом, второй рукой беру его локоть на излом и тяну.

– А-а-а! Твою мать!

На освободившемся движении – основанием ладони в кадык. Парень синеет, хватает ртом воздух. Подлетаю к длинному, бью головой в переносицу. Тот садится на задницу и хлопает глазами, не понимая, откуда прилетело.

Хватаю пакет – и бегу.

…Я стоял у ворот парка «Динамо», и авоська в руке казалась неподъёмной.

Бежать с двумя коробками «Птичьего молока» – это, конечно, зрелище. В голове, как в испорченном калейдоскопе, мешалось всё сразу: холодный расчёт, мышечная память двадцати лет крав-маги – и скулёж пятнадцатилетнего пацана, у которого отобрали первую любовь. Малой внутри совсем закис. Вспомнил, как с Лилей тут целовались – и поплыл.

И я его понимаю. Сам хочу обратно – в свой 20..6-й. В уютную старость, где всё понятно. Просто обнять своих – и больше ничего не надо.

А вместо этого – стою в восемьдесят пятом, кулаки сбитые костяшки. И «Птичье молоко» в авоське. Вроде и адреналин зашкаливает, а настроение не к черту.

Последние лет пять в той, верхней жизни я много читал по психологии. Не ради диплома – ради выживания. Чтобы кукушка не съехала от избытка денег. Да и понять хотелось – не только как тело работает, но и как душа. Со временем втянулся.

И вот сейчас, стоя в сугробе с помятой авоськой, мне почему-то вспомнилась Мелани Кляйн. Была такая дама, психоаналитик. Умная, неудобная.

Она говорила, что человек всю жизнь мечется между двумя состояниями – и не важно, пятнадцать ему или семьдесят шесть.

Первое – когда мир чётко делится на хорошее и плохое. Хорошее – это я там, в будущем: умный, состоявшийся, знаю биржу, умею драться. Плохое – это здесь: Хабаровск, мороз, гопники, тело пятнадцатилетнего и английский, которого нет. Я сейчас, как капризный младенец, хочу взять хорошее из будущего и прикрыться им от плохого настоящего.

Кляйн называла это параноидно-шизоидной позицией. Звучит страшно, но по сути – обычное нытьё с умным названием.

Второе – когда до тебя наконец доходит: мир не чёрно-белый. Что тот старик в семьдесят шесть и этот пацан с авоськой – один и тот же человек. Что Лиля не ангел и не предательница, а просто девчонка в сложной ситуации. Что Хабаровск восемьдесят пятого – не тюрьма и не командировка. Это жизнь. Моя жизнь.

Кляйн называла это депрессивной позицией. Не потому что грустно – а потому что ты наконец видишь реальность без розовых стёкол и без чёрных. Просто видишь.

Пока я не соберу себя в кучу и не приму это время как часть себя – а не как временный глюк, который скоро закончится, – я буду совершать одни и те же ошибки. Снова и снова. Это, собственно, и происходило все последние недели.

– Ладно, Игорь Дмитриевич, – шепнул я сам себе, поправляя шарф. – Кончаем параноить. Малой, вытирай сопли. Мы не в гостях. Мы дома.

Я посмотрел на руки. Пальцы ещё ныли после захвата. Крав-мага сработала на инстинктах, но тело пятнадцатилетнего к таким перегрузкам не готово. Нужно железо. Нужны кроссы. Нужно кормить этот организм не только компотом, но и белком.

Список на вечер.

Найти репетитора по английскому. Не учебник – живого человека, который будет заставлять говорить.

Купить гречку и яйца.

И обходить парк «Динамо» другой дорогой.

«Птичье молоко» выжило. Это было главное достижение дня.

Я повернул к остановке, стараясь не полететь вниз по скользкому тротуару. Улица резко спускалась к Уссурийскому бульвару – такой уклон в гололёд, что на лыжах можно кататься. Мысли ещё крутились вокруг драки и провала с носителями языка, когда прямо посреди спуска я едва не налетел на неё.

Она сидела на корточках на утоптанном сером снегу, сжавшись в комочек. Рядом лежала расплющенная картонная коробка, перевязанная некогда нарядной, а теперь грязной розовой лентой. Из-под надорванной крышки вылезало месиво из крема и бисквита, густо перемешанное со снегом и уличной грязью.

Девочка плакала – отчаянно и безнадёжно, уткнувшись лицом в колени. Старенькое пальто в заплатках, простецкие боты, шапочка сбита набок. Вокруг шли люди – кто-то покосился, кто-то обошёл стороной. Советский тротуар, каждый в своём.

Я сделал два шага вниз по склону и остановился.

Вот это и есть тот самый момент, про который я полчаса назад говорил сам себе умные слова про Мелани Кляйн. Мороз. Рука после драки ещё ноет. Пятнадцать рублей на руках. Две коробки «Птичьего молока», которые я выбивал с третьего захода. И чужая девочка с чужим разбитым тортом.

Пройди мимо, Игорь Дмитриевич. У тебя своих проблем – воз и маленькая тележка. Английский. Деньги. Завод. Восемьдесят седьмой. Она не твоя дочь, не твоя внучка, не твоя печаль.

Это было правильное решение. Взрослое, спокойное.

Ноги стояли.

Малой внутри замолчал, поражённый этой картиной абсолютного горя. Я хмыкнул про себя: «Всего лишь торт». Но сдвинуться с места не мог – как будто под ботинками тот же гололёд, только теперь держит, а не скользит.

Ладно.

Я вернулся на два шага назад, опустился рядом с ней на одно колено, стараясь не намочить брюки.

– Эй. Что случилось?

Она вздрогнула, резко подняла голову. Заплаканное лицо, покрасневший нос, по щекам размазаны слёзы вперемешку с пылью. Лет четырнадцать на вид – совсем ребёнок.

– Н-ничего… – прошептала она, отворачиваясь.

– Ну как «ничего». – Я кивнул на грязное месиво. – Торт пострадал сильно.

Мой спокойный тон её не успокоил – вызвал новую волну слёз. Она снова посмотрела на коробку, и губы задрожали.

– О-он упал! Я не хотела, честное слово! К бабушке несла… У неё сегодня семьдесят лет. Коллеги со школы должны прийти – она раньше учительницей была. Бабушка почти слепая, к ней редко кто заходит, а сегодня она так ждала! Я деньги собирала… это был самый главный сюрприз. Она так любит сладкое, говорит, что крем напоминает ей детство… А я поскользнулась. Тут лёд под снегом. И нога… нога так болит…

Она схватилась за щиколотку правой ноги, сморщившись.

– Поскользнулась, значит. Ногу растянула. А торт…

– Торт… – она всхлипнула с ужасом. – Я испортила бабушке праздник. Единственный праздник за столько лет! Бабушка же не увидит, что торт грязный, она же слепая! Я… я думала, может, можно… обтереть его?

Она с надеждой, граничащей с безумием, посмотрела на меня. В её глазах я увидел готовность собирать этот грязный крем руками, лишь бы не разрушать иллюзию праздника.

Эта мысль ударила меня сильно.

Принести слепой женщине грязный торт – потому что другого нет. Это было так отчаянно, так по-детски наивно и так бесконечно грустно, что я почувствовал, как у меня самого защипало в носу.

Я молча взял коробку из снега, приподнял крышку. Бисквит пополам со льдом. Крем в мелком сером крошеве. Это не спасти. Ни обтереть, ни отскрести, никак.

Я смотрел на месиво, и в голове быстро, привычно шёл расчёт – тот самый, за который когда-то меня кормила биржа. Пятнадцать рублей. Торт в «Даурии» с розами – рублей пять-шесть, если повезёт. Минус треть от всего, что я вкалывал две недели. Минус витамины, которую я сам себе назначил в список. Минус дорога на репетитора, если найду. Минус то, минус это.

Рационально – пройти мимо.

Я поднял глаза. Она смотрела на меня – не с надеждой уже, а с тем терпеливым ожиданием, с каким дети смотрят на взрослых, от которых ничего хорошего не ждут и на которых всё-таки надеются. Смотрят, потому что больше не на кого.

– Значит, бабушка слепая? И любит крем?

– Да… – она кивнула, не сводя с меня глаз. Так наивно и с надеждой.

– План меняется. Где ты живёшь?

– В Южном… – она улыбнулась сквозь слёзы.

– Во, соседи. Короче, сиди здесь. И на, держи. Подарок.

Я протянул ей «Птичье молоко».

– Не надо! – она испуганно спрятала руки.

– Надо. И жди меня. Где ты торт покупала?

Она смотрела на меня огромными глазами в пол-лица.

– Э-это мне? – прошептала она. – Но оно же дорогое! У меня нет денег…

– Денег не надо, – я вложил коробку ей в руки. – Считай, это подарок твоей бабушке на семьдесят лет.

Она сжала коробку двумя руками, как будто боялась, что я передумаю и заберу обратно. И, может быть, правильно боялась – часть меня действительно ещё торговалась.

Я встал, отряхнул колено от снега и пошёл наверх по склону.

«Даурия» была на том же спуске, только выше, за углом. Я рванул наверх, один раз чуть не ушёл в шпагат на гололёде, выровнялся за какую-то пожилую женщину, извинился уже на бегу. Дыхание сбилось быстро – наверх бежать по гололеду это то еще испытание. Отлично.

В кондитерском отделе торты стояли под стеклом, как экспонаты в музее. Очередь – человек десять. У меня минут пятнадцать на всё про всё, не больше: девочка там одна, на морозе, с больной ногой. Если она начнёт замерзать всерьёз – ей будет плохо.

Я встал в хвост и сразу почувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от очереди. От понимания, что сейчас придётся просить. Я – взрослый мужик, который полжизни решал вопросы звонком и деньгами, – сейчас должен стоять в хвосте у советской продавщицы и уговаривать её пропустить меня вперёд. Это была та самая мелочь, которую внутренний Игорь Дмитриевич не переваривал сильнее всего: беспомощность бытового человека.

Но выбора не было.

Я простоял минуты две, потом решился. Пробился к прилавку – не нагло, боком, извиняющимся шагом.

– Девушка. Мне очень нужно. Торт. Самый хороший. Пожалуйста.

Продавщица – лет сорок, халат, причёска-башня, губы в красной помаде – даже не подняла глаз.

– Как все, так и ты. Отойди, не мешай работать.

– Там ребёнок на улице. С растяжением. Торт уронила, бабушке семьдесят лет сегодня. Я быстро – деньги уже в руке.

– Я сказала: как все. Встань в очередь.

За спиной сразу загудели. «Совсем оборзели». «Ишь ты, шустрый». «Все сюда с историями, послушать – у всех бабушка помирает». Очередь закрылась, как ворота.

У меня дёрнулось внутри. Та старая, привычная реакция – сейчас я вам тут расскажу, кто кому и что должен. Я её поймал за шиворот и придержал. Не здесь. Не сейчас.

– Я понимаю, – сказал я очереди тихо, не поворачиваясь. – Я правда понимаю, что у каждого своё. Я бы не лез, если б не ребёнок.

– Какой ещё ребёнок, – буркнули сзади.

И тут женщина в ушанке – та, мимо которой я летел по гололёду на подходе, – вдруг подала голос.

– Я видела. На Карла Маркса, у спуска. Девочка сидит, плачет, торт разбитый. Я сама прошла. – Она замолчала на секунду.

Очередь как-то разом замолчала. Это сильнее всех аргументов – когда взрослый человек при всех говорит «стыдно».

Продавщица наконец подняла глаза. Посмотрела на меня не добрее, но внимательнее.

– Какой брать будешь?

– Вот этот. С розами.

– Пять восемьдесят.

Я отдал деньги. Руки не дрожали, но пальцы были холодные – не от мороза, от напряжения. Почти половины моих пятнадцати рублей не стало в одну секунду.

– Спасибо, – сказал я ей. Потом повернулся, посмотрел на женщину в ушанке. – И вам.

Она коротко кивнула, не улыбнувшись. И отвела глаза.

Я вышел из магазина с новой коробкой под мышкой. Две минуты спустя уже спускался обратно к Кате – аккуратно, не бегом, потому что уронить сейчас второй торт было бы уже не смешно, а чёрный юмор.

Она сидела там же, где я её оставил. «Птичье молоко» держала на коленях обеими руками. Увидела меня – и на лице её промелькнуло короткое, почти невозможное: она не верила, что я вернусь. Она сидела тут всё это время и ждала, и, может быть, уже придумывала, как будет возвращаться домой без торта и без меня.

Что-то во мне сдвинулось ещё на одну ступеньку.

– Вставай. Помогу.

Я подставил ей локоть. Она встала, коротко ахнула, наступив на правую ногу.

– Обопрись.

Мы пошли. Она хромала, закусывая губу на каждой неровности, и цеплялась за мой рукав маленькой рукой в вязаной варежке. Я держал новый торт в другой руке, на отлёте, подальше от её головы. Вторая коробка – разбитая – так и осталась лежать у обочины. Ни она, ни я про неё не сказали ни слова.

ЛиАЗ пришёл набитый под завязку. Вечерний час пик – все с работы. Мы протиснулись в середину. Я держал коробку с тортом высоко над головой, чтобы не раздавили, а Катя вцепилась в мой рукав – нога у неё явно болела, на каждой кочке она закусывала губу.

Первые пять минут мы ехали молча. Она просто смотрела в мутное, заиндевевшее окно, и я видел, как по щеке всё ещё скатывается одинокая слеза. Потом она глубоко вздохнула, вытерла лицо ладонью и посмотрела на меня.

– Слушай… – начала она тихо, перекрикивая рёв двигателя. – Ты зачем это сделал?

Я открыл рот – и закрыл.

Вот тебе и вопрос. Короткий, простой, детский. И у меня на него нет ответа.

Я мог бы отшутиться. Сказать про карму, про «не захотел быть девятым», про то, что всё равно мимо шёл. Все эти фразы уже сложились в голове, готовые к употреблению. Старые отработанные формулы взрослого человека, который привык никого не подпускать близко.

Я посмотрел на неё сверху вниз. В этом свете она казалась совсем прозрачной. Четырнадцать лет. Она считала прохожих. Восемь человек прошли мимо. Она считала – и сидела.

– Знаешь, – сказал я медленно, – я сам не до конца понимаю. Час назад меня один крепкий парень схватил за руку, и я ему чуть локоть не сломал. Без малейших сомнений. А сейчас стою над тобой – и сомневаюсь. Вроде всё правильно делаю, а внутри спорю сам с собой. Глупо, да?

Она моргнула. Такого ответа точно не ожидала.

– Не глупо.

Помолчали.

Я сам удивился, как это прозвучало. Я не собирался этого говорить. Оно вышло раньше, чем я успел его остановить и переформулировать в обычную взрослую плоскую шутку.

Катя смотрела на меня очень серьёзно.

– Тебя как зовут?

– Игорь.

– Я Катя. – Пауза. – Игорь, ты какой-то странный. Не в плохом смысле. Просто ты говоришь… не как парни говорят.

Я усмехнулся.

– Это долгая история. А ты в какой школе учишься?

Она коротко, почти обиженно усмехнулась.

– Я не в школе. Я на втором курсе иняза. Английское отделение.

Я чуть не дёрнулся, едва не задев тортом потолок.

– Английское? Серьёзно?

– Ну да. – Она удивлённо моргнула. – А что ты так подпрыгнул?

– Да так… Мир тесен.

Я отвернулся на секунду к окну. За стеклом плыл чёрный вечерний город, фонари, снег. Внутри у меня шла быстрая работа. Вот оно. То самое, что я искал весь день. Живой носитель. Второй курс иняза. Я полчаса назад стоял в сугробе и думал про репетитора – и вот он, сидит рядом, хромает, держит конфеты двумя руками.