Текст книги "Снова вернуться в 80. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

– Слушаю, мама.

– Вот что я сказала?

– Если работа будет мешать учёбе, ты должен пообещать, что сразу же...

– Так, – перебил отец, сворачивая к обочине. – Кажется, приехали.

Я посмотрел в окно.

Шевченко, восемнадцать.

Здание СКА выглядело монументально и строго – такая архитектура, которая говорит «здесь всё серьёзно» ещё до того, как ты вошёл. Широкий фасад, флаг над входом, у двери – двое в форме.

Я потянулся, хрустнув спиной, и открыл дверцу.

Мать смотрела на меня. Взгляд – тот самый, фирменный. «Мы ещё не договорили».

– Договорим, мама, – сказал я. – Обещаю.

Это было правдой. Просто не сейчас.

Я вышел из машины. Холодный апрельский воздух ударил в лицо.

Что внутри – не знаю. Может, повезёт. Может, нет. В любом случае это следующая дверь. А следующие двери в моей жизни обычно того стоят.

Я поправил куртку и пошёл к входу.

Здание СКА на Шевченко, 18 встретило нас так, как и подобает оплоту армейского спорта – сурово и без лишних сантиментов.

Чистейший сталинский ампир: мощные колонны, которые держали на себе не крышу, а, казалось, всё небо Хабаровска разом. Тяжёлые дубовые двери с латунными ручками – такие, что открываешь с усилием, и это не случайно. Архитектура здесь была частью воспитания: ты ещё в дверях понимал, что попал в место, где не расслабляются.

Внутри пахло густо и по-особенному – смесью воска для паркета, застарелого пота из борцовских залов и чего-то ещё неуловимого, казённого, что есть только в государственных учреждениях: как будто сами стены пропитались дисциплиной. Посередине холла раскинулась широкая парадная лестница с перилами, по которой казалось нельзя просто подниматься – только чеканить шаг. По ней сейчас двигались двое в форме, и каблуки их сапог звучали именно так – чётко, уверенно, как метроном.

Офицер на вахте, скучающий за застеклённой перегородкой, лениво пролистал наши паспорта, сверился со списком и, не подняв головы, коротко бросил:

– Четвёртый этаж.

После чего потерял к нам всякий интерес.

Мы поднялись на самый верх.

Здесь коридоры сузились, потолки стали ниже, и торжественность первого этажа сошла на нет – уступила место обычному казённому быту. Линолеум, крашеные стены, запах табака из-за приоткрытой двери. В самом конце коридора обнаружилась дверь без таблички.

Я открыл её – и мы оказались в настоящей каморке Папы Карло.

Только вместо холста с нарисованным очагом здесь были папки. Сотни, тысячи серых картонных папок с верёвочными завязками, которые подпирали потолок, стояли вдоль стен в несколько рядов и создавали ощущение бумажного лабиринта. Казалось, что если потянуть одну наугад, обрушится весь советский документооборот за последние двадцать лет.

Из-за этого завала на нас смотрела хозяйка кабинета.

Женщина-прапорщик. Короткая стрижка с проседью, безупречно отглаженная форма, погоны лежат как влитые. Взгляд – холодный, цепкий, привыкший видеть людей насквозь и мгновенно расставлять по полочкам: от анкетных данных до скрытых мотивов. Таких не обмануть красивой речью и не смягчить улыбкой. Только конкретика и порядок.

Она мазнула глазами по мне, задержалась на отце, – потом скользнула по маминому кардигану и сухо уронила:

– Здравствуйте. Вы, я так понимаю, родители.

Не вопрос. Констатация.

Мама, которая на своём заводе могла заставить любого снабженца сплясать – вдруг как-то сжалась. Она привыкла к миру, где всё решается через нужных людей и правильные слова. Но здесь, в этих стенах, её магия не работала. Другая система координат. Другие ключи.

Она просто не понимала, как её оболтус-сын умудрился зацепиться за это ведомственное здание.

Отец же и вовсе поплыл. Для него, человека, отслужившего и уважающего погоны, каждый пробегающий по коридору подполковник был фигурой почти сакральной. Он стоял чуть прямее, чем обычно, и молчал – из уважения.

Я понял: если сейчас не возьму штурвал, они всё испортят. Не из злого умысла – просто каждый начнёт действовать по своей привычной схеме, а схемы здесь не работают.

Началась классическая бюрократическая карусель советского образца.

Оформить школьника на работу в армейскую структуру – это вам не листовки раздавать. Это целая войсковая операция со своими уставами, нормативами и непременными бланками в трёх экземплярах.

– В общем, так, – прапорщик забарабанила пальцами по столу, выуживая из стопки чистый бланк с такой привычной точностью, будто делала это пять тысяч раз – и сделает ещё пять тысяч.

– Есть вакансия. Полставки в библиотеке – вторник и четверг после школы. И ещё полставки здесь, в залах. Суббота и воскресенье. Работа мужская, тяжёлая: уборка снарядов, расстановка матов после тренировок, мелкий ремонт инвентаря. По четыре часа в смену, больше нельзя – несовершеннолетний. По штатному расписанию выходит около ста рублей. После вычетов на руки – восемьдесят пять, может девяносто. Устраивает?

Она произнесла всё это ровно, без интонаций, как зачитывают приказ.

У родителей буквально отвисли челюсти.

Девяносто рублей. Для пацана шестнадцати лет это были космические деньги. Почти зарплата молодого специалиста с дипломом – инженера, который впахивает от звонка до звонка в каком-нибудь НИИ, ездит в переполненном автобусе и радуется тринадцатой зарплате раз в год.

В кабинете повисла пауза. Родители переглядывались, пытаясь собрать мысли.

Я воспользовался моментом.

Спокойно открыл сумку. Среди учебников и тетрадей лежала коробочка «Птичьего молока» – свежая, прямо с цеха, ещё пахнущая настоящим шоколадом и ванилью так, что даже сквозь картон чувствовалось. Я без лишних движений, без показной суеты, поставил её на заваленный папками стол.

– Это вам. К чаю.

Голос ровный. Без тени подхалимажа, без страха, без извинительной интонации, которая всё испортила бы. Скорее – жест делового человека, который понимает: маленькие знаки внимания смазывают любые механизмы.

Женщина-прапорщик на секунду замерла.

Её цепкий взгляд стал чуть другим – не потеплел, нет, но в нём мелькнуло что-то живое. Она оценила не конфеты. Она оценила спокойствие. Шестнадцатилетний парень сидит напротив неё в военном учреждении и не дёргается, не краснеет, не смотрит в пол. Смотрит в глаза. Знает, что делает.

Одним лёгким движением она смахнула коробку в ящик стола. Не в корзину, не обратно – в ящик. Это был ответ без слов.

Потом снова уткнулась в бумаги.

– Сын у вас... самостоятельный, – бросила она, не поднимая головы. В её голосе было нечто среднее между констатацией и приговором.

– Далеко пойдёт. Значит так. Завтра в поликлинику. Развёрнутый анализ крови, анализ мочи, флюорография за текущий год. Плюс справка из школы – что они не против. И ваше письменное согласие. Всё понятно?

Все кивнули.

– Свободны.

Мы вышли из кабинета в гулкий коридор.

Родители шли молча, чуть впереди меня.

Мимо пронёсся подполковник с папкой под мышкой. Отец машинально выпрямился. Потом, наверное, поймал себя на этом и слегка смутился.

Мы миновали вахту. Дубовые двери открылись наружу – и апрельский воздух ударил в лицо. После казенной духоты коридоров – как глоток воды.

Мама остановилась на ступенях.

Повернулась ко мне.

И посмотрела так, будто на её глазах из её сына вылез кто-то другой. Не чужой. Но и не совсем её.

– Игорь... – выдохнула она, поправляя сумку. – Я в своей торговле всякого насмотрелась. И сама конверты совала, и мне совали, это жизнь. Но чтобы вот так – в шестнадцать лет, в военном учреждении, с таким каменным лицом – коробку на стол. Я даже испугаться не успела. Ты где этому научился?

Я пожал плечами.

– Жизнь научила.

– Какая жизнь, – она покачала головой. – Тебе шестнадцать.

– Интенсивная, – сказал я.

Отец молчал. Достал ключи от машины, покрутил в руках. В его взгляде читалась смесь недоумения и странной, совсем новой для него гордости. Не той, которую испытывают, когда сын получил пятёрку или вынес мусор без напоминания. Другой – той, которая бывает, когда понимаешь: этот человек справится. Без тебя. Уже справляется.

Он не сказал ничего.

Иногда молчание отца – это лучшее, что он может сказать.

Мы шли к машине втроём. Апрель, мокрый асфальт, теплый ветер. Мать немного отстала – что-то искала в сумке. Отец шёл рядом, плечо к плечу.

Уже у машины, когда ключ был в замке, он, не глядя на меня, сказал тихо:

– Ну, добытчик... Не подведи там.

Всё.

Больше ничего.

Я кивнул.

Отец завёл машину. Мать села рядом, я – на заднее. Поехали домой молча.

Но это было другое молчание.

Не то, с которым ехали сюда – заготовленные лекции, «где ты пропадаешь», «о чём ты вообще думаешь». А ровное, спокойное молчание людей, между которыми что-то сместилось. Не во мне – в них. Они впервые ехали со мной не как с ребёнком, которого надо контролировать и наставлять, а как с человеком, у которого есть свои дела и которому не надо объяснять очевидное.

Я смотрел в окно – на пробегающие пятиэтажки, на афишную тумбу с потёкшими буквами, на бабку с авоськой у «Универсама». На обычный апрельский Хабаровск 1985 года,с его вечерней суетой

В этой тишине я почувствовал, что с меня сняли опеку. Тихо, без слов, без официального решения. Просто перестали относиться как к подростку.

Это было важно. Не «всё, теперь свобода» – без этой мелодрамы. Просто – стало проще. Меньше будет вопросов «куда ты». Меньше «отчитайся». Меньше нужно тратить время и силы на то, чтоб доказывать каждый шаг.

А значит – больше можно делать.Через полчаса, спасибо что нет пробок,машина свернула во двор. Мать вздохнула устало и тихо. Отец молча припарковался, выключил двигатель.

Сидели секунду. Все втроём. Никто не торопился выходить

Глава 21 Дела печальные

Бум! Бах! – тяжелый борец впечатал напарника в ковер, но тот, словно резиновый, тут же пружинисто вскочил и снова пошел в клинч. Я наблюдал за этим из угла зала, опершись на швабру, и чувствовал, как по спине пробегает холодок.

Нда, что-то я в своей прошлой жизни упустил. Как-то не доводилось мне выходить на спарринг с классиками или вольниками. В Израиле крав-мага – это база: удары, болевые, жесткое джиу-джитсу, бокс. Всё направлено на то, чтобы вырубить и убежать. Но вот борьба... Если такой крепыш весом под центнер вот так уронит меня на асфальт – не факт, что я вообще встану. Отработав броски, они перешли на проходы в ноги. Тут я мысленно поставил галочку: «Ладно, это я тоже умею встречать».

Я потянулся, чувствуя приятную ломоту в мышцах, и глянул на часы. До конца смены еще час. Вливание в коллектив СКА прошло, прямо скажем, на «хорошо». На меня посмотрели, оценили невозмутимый вид и решили: с одной стороны, пацан наверняка блатной, раз его сюда в шестнадцать лет устроили, а с другой – должность у меня простая: принеси-подай, иди на... не мешай. Гоняли по делу: маты перетащить, штанги протереть, сетку натянуть. За сигаретами не посылали – и на том спасибо.

Мой непосредственный босс, дядя Гриша, чью должность я так до конца и не определил (то ли второй завхоз, то ли старший техник по починке всего на свете), мужик был дельный. Потаскав с ним в субботу железо, я понял: план по ОФП я тут выполняю с лихвой. А вот с боксом выходила печаль. Два рабочих дня в библиотеке и зале аккурат выпадали на дни тренировок бокса .

Как-то я этот момент не продума– проворчал я про себя.

Деньги – это, конечно, прекрасно, но арифметика жизни складывалась криво. Час туда, час обратно – итого два часа в день в транспорте. Ладно, если брать с собой учебник английского, время можно компенсировать. Но суббота и воскресенье вылетают из обоймы напрочь. Ленка, когда я ей сказал, что наши свидания теперь под вопросом из-за работы, губы не надула, но взгляд стал подозрительно задумчивым.

Где мой положенный досуг? Где «культурный отдых»? Это, конечно, шутка, но в каждой шутке есть доля правды. Если из всех плюшек в этой затее будут только деньги, то надо срочно что-то мутить параллельно. Скоро экзамены, а там и лето. А на лето у меня планы были Наполеоновские.

Я хотел поработать где-нибудь по-серьезному месяца два. И вот как мне через три месяца заявить Антонине Павловне: «Давайте мне отпуск, я в шарашку записался»? В шарашку... в стройотряд или какую-нибудь полулегальную артель.Так еще там же очередь из мужиков на годы вперед! А я такой приду: «Здрасьте, мне шестнадцать, руками делать ни хрена не умею, но я толковый, возьмите меня».Тоже вопрос.

– Игорь, хорош ворон считать! – зычно крикнул дядя Гриша из другого конца зала. – Хватай край мата, надо зону борьбы перестилать, скоро пацаны из высшей школы придут, кости ломать будут.

Я вздохнул, покрепче перехватил швабру и пошел «вливаться» дальше. Нужно было срочно пересматривать график, иначе вместо «продвинутого будущего» я рисковал просто превратиться в очень работящего и очень уставшего советского подростка.

Через час, изрядно упахавшись, я уже собрался домой, когда ко мне подошёл дядя Гриша. – Так, герой. Нужно остаться ещё на часок. А может, и больше.

Я выпрямился, чувствуя, как ноет поясница. Ну вот они – приветы советского производства в виде неоплачиваемых переработок.

– И что это будет? Субботник? – спросил я, глядя ему прямо в глаза.

– В смысле – субботник? – не понял Гриша.

– В смысле – бесплатно?

Он ухмыльнулся, пряча в усах хитрую улыбку. – Ну, вроде того. Деньгами не порадую, но получишь большое человеческое «спасибо». Он выжидательно посмотрел на меня.

Соваться в новую структуру «в бочку» с первого дня – тактика сомнительная. Но я слишком хорошо помнил из той жизни, что те, кто работает за «спасибо», на этом «спасибо» и живут всю жизнь. – Если это разовая помощь, без проблем, – сказал я ровно. – А если это система – нет. – Ну, как бы да, – Гриша неопределённо повёл плечами. – Тогда – нет, дядь Гриш.

Он замер, разглядывая меня, как диковинное насекомое.

– Вот смотрю я на тебя и понять не могу. Странный ты парень

. – Странный, – подтвердил я. – Короче, в чём дело?

Гриша вздохнул и выложил карты на стол. После того как штангисты заканчивают тренировку, в зал приходят другие люди. Покруче. Железо покидать, мышцу надуть – спорт такой, «бодибилдинг» называется. Гриша произнёс слово без запинки – видать, уже привык к новой моде.

– Только если штангисты за собой всё прибирают и нам остаётся только полы помыть, то эти... короче, блатные. Кому и сколько они в конвертах заносят – непонятно, но напрягают нас. Бардак за собой оставляют, а убирать нам.

Я усмехнулся. Типичная схема: кто-то сверху кормится, низы разгребают. Времени – семь вечера. Ещё два часа – и будет девять. Домой приеду к ночи. С собой у меня были книги, можно посидеть, почитать. Бабушка заботливо закинула мне в сумку тормозок, так что с голоду не помру.

– А боксёрский зал в это время свободен? – вдруг спросил я.

– Да, пустует. А что?

Пустой зал. Большие груши. Цепи. Запах кожи и пота. Я не был в нормальном зале три недели – то есть, по этому телу, всю жизнь. А по той моей жизни – вечность. Тренироваться как положено: кикбоксинг, крав-мага. «Игорь Дмитриевич, осади. Это плохая идея», – промелькнуло в голове. В восемьдесят пятом кто увидит – реальная статья. Каратэ под запретом. Никто пока ещё толком не разбирается, чем кикбоксинг отличается от каратэ, и разбираться не будет: попался – значит, попался. И зал не подвал, зал казённый, СКА, ведомственное здание. Мало ли кто пройдёт. Сторож, дежурный по корпусу, кто угодно. Не лезь. Подожди до дома, поскачи в комнате со скакалкой, постучи по подушке. Не легло.

Я знаю, как это устроено. Я скучаю по своему. Подростку этот зал ничего не говорит – он только что научился отжиматься, ему всё равно, какие там груши. А вот я помню. И в этом и засада. Знаешь, что не надо. И всё равно идёшь.

– Договоримся так, – услышал я свой голос со стороны. – Я отрабатываю за качками. А эти два часа боксёрский зал – в моём распоряжении. По рукам? Дядя Гриша посмотрел на меня прищуренно.

– А зачем тебе?

– Боксом занимаюсь. Из-за этой работы пропускаю тренировки на следующей неделе. Жалко форму терять.

Он почесал затылок. Видно было, как в нём борются две вещи: с одной стороны – не хочется давать казённый зал пацану из школы, мало ли что; с другой – пацан исправно убирает за качками, и это для Гриши хороший вариант, нельзя его упускать. – Только смотри, – сказал он. – Зал я тебе открою – и закрою сам, когда уйдёшь. Ничего там не порть. Ничего не выноси. И чтоб тихо. У меня одни ключи на корпус, я отвечаю.

– Всё понял? – Он погрозил пальцем. – Если кто из начальства узнает, что я тебе зал отдал, мне голову снимут. Так что не светись. Стучать особо не надо. Окно во двор не отсвечивает, но всё равно.

– Всё понял, – повторил я. И ему, и себе.

– Ну, держи. – Он снял с пояса связку, нашёл нужный ключ, подмигнул. – Только запри изнутри, чтоб никто не сунулся. Вернёшь, когда выйдешь. Я в каморке буду. Я взял ключ и пошёл в боксёрский зал.

Дверь закрылась за мной с тяжёлым стуком. Я повернул ключ. Зал был большой. Высокий потолок, гулкое эхо, ряды груш на цепях. В углу – ринг с потёртым брезентом. Окна высоко под потолком выходят во двор. Свет – две лампы дневного света, остальные не горят, экономят. Хорошо, полумрак мне сейчас на руку. И – запах. Тот самый. Кожа, старый пот, мел, пыль. Я закрыл глаза. Двадцать пять лет тому вперед. Маленький зал в Акко у Йоси, потом тот клуб на Яркон, куда я ходил последние десять лет до выхода на покой. Каждый из этих залов начинался с этого запаха. Открыл глаза, мотнул головой, отгоняя сентиментальность. У нас два часа.

Я начал спокойно. За три месяца, что я хожу в зал, тело уже встало в боксёрскую базу. Нормально встало. Не как в прошлой жизни, но и подросток уже не пустой. Скакалка идёт ровно: тысячу прыжков подряд я не сделаю, но триста-четыреста – без надрыва. Стойка есть. Двойка-тройка-уклон – тело само вспоминает, потому что три месяца мы это и долбим. Прошёл скакалку. Сделал суставную. Поработал по мешку чистый бокс – четыре раунда по две минуты, как привык. Двойки, серии в корпус, уход с линии, контратака. Дыхалка школьная, молодая, садится быстрее, чем у взрослого. Это я уже знаю и принимаю. Хорошо. Ровно. Знакомо. Кулаки разогрелись, плечи легли в работу – радует. А теперь – то, ради чего я сюда лез.

В районном зале у нас бокс. Чистый, классический, советский бокс. Ноги работают только в стойке и на разрывах. Никаких ударов снизу, никаких клинчей с коленями, никакой «грязной» работы. Здесь, в пустом зале, на два часа – можно. Я переставил вес. Левая чуть глубже, корпус выше, локти ниже к корпусу. Это уже не боксёрская стойка. Это другая стойка – кикбоксёрская, с местом под «низ». И когда я её принял, я почувствовал, как внутри всколыхнулось то, что молчало три месяца. Я дома. Левый джеб для дистанции. Бах. Вошёл хорошо. Шаг. Двойка. Тоже хорошо. И – лоу-кик правой. Ровно в нижнюю треть мешка, на ту высоту, где у живого человека боковая сторона бедра. Бах. И сразу ослепляющая боль прошила голень до самого колена. Я охнул вслух. Чёрт. Я и забыл, насколько это больно в необкатанной голени. В прошлой жизни мои голени были как два железных лома, набитые тысячами ударов: каждое нервное окончание там давно умерло своей смертью лет за десять до моей пенсии. А здесь – нежная подростковая надкостница. Её никто никогда не бил. Её три месяца бокса не готовили к этому. Бокс – это вообще другой инструмент, бокс не лупит ногами по дереву.

Постоял. Опёрся ладонью о мешок. Подышал. Кость укрепляется через микротрещины. Это я знал. Я двадцать пять лет назад через это уже проходил. Каждый удар – микротравма. Тысячи микротравм – и кость становится той костью, какая была у меня в прошлой жизни. И сейчас придётся ещё раз. Заново. С нуля. «Ничего, – сказал я себе вслух в пустой зал. – Поехали потихоньку. Не спеши».

Я сделал ещё один лоу. Аккуратно. Вполсилы. Теперь больно было меньше, но было. Сделал три серии: двойка руками – лоу. Тело понимало, что от него хотят. Координация была – я в той жизни эти связки делал десятки тысяч раз, она в спинном мозге. Но каждый удар ногой – налог на эту радость. Голень платила за то, что старик вернулся в свой огород.

Перешёл к коленям. Это уже крав-мага. Вход в клинч – захват двумя руками за затылок воображаемого противника, тяну вниз, навстречу колено в корпус. Бах. Бах. Бах. Тут координации нужно меньше – здесь работает близкая дистанция и крепкий захват. Здесь тело почти всё помнит правильно. Колени крепкие, молодые, а бить ими в мешок – это не голень бить. Я отработал минут пять. Удовольствие пошло настоящее, без боли. Я уже не просто дома. Я на кухне, чайник поставил.

Потом я попробовал хай-кик. И вот тут пришло третье открытие. Растяжка позволила. Подростковая растяжка – это вообще подарок. В прошлой жизни в свои пятьдесят я уже не мог выкинуть ногу так высоко. Нога взлетела легко. Хорошо. А вот когда она пошла обратно – я не смог её собрать. То есть собрал, но коряво. Поплыл баланс. В прошлом теле этого не было. А здесь на третьем хай-кике я чуть не сел на задницу. Я остановился. Это не растяжка. И не база. Это длина рычага. У меня тело подростковое: ноги длинные относительно корпуса, центр тяжести смещён, я ещё не врос в эти пропорции. Подросток к ним привыкает по ходу, а я в это тело «упал» готовый, и оно для меня – чужие ноги и плечи. Команда «хай-кик» уходит в спинной мозг старого тела, а исполняет новое, и они немного не совпадают. Трезвая мысль, но обидная.

Я отошёл от мешка. Сел на скамью у стены. Вытер пот футболкой. В районном зале такого не вылезает – там бокс. А вот всё остальное – это для подросткового тела чужой язык, который придётся учить заново. Переучивать, как артиста, которому поставили новые зубы, и он теперь шепелявит. Год, может, полтора, чтобы голень набить и баланс собрать. Вопрос – где и когда? Я посидел минуты три. Потом встал. Сделал ещё один маленький подход – не из азарта, а из привычки никогда не уходить из зала на провале. Двойка, лоу. Двойка, лоу. Чисто, аккуратно. И ещё одна. И ещё.

– И где же ты, Пахомов, так наловчился ногами махать?

Голос прозвучал чётко. Спокойно. Без угрозы. Из-за моей спины. У меня внутри упало. Не «вздрогнуло», а именно упало. Я медленно опустил руки. Не развернулся резко – это было бы реакцией бойца и выдало бы меня окончательно. Развернулся медленно, как обычный пацан, которого застукали за чем-то нехорошим.

У входа, прислонившись к дверному косяку, стоял дядя Серёжа. Синий «Адидас», три полосы. Руки сложены на груди. Дверь за его спиной приоткрыта. И как он зашёл? У него свой ключ? Сколько он стоял – десять минут или всю серию? Прокол. Полный. Я не стал притворяться. Это было бы вторым проколом.

– Здравствуйте, – сказал я ровно. И замолчал. Он подождал секунду – не дождётся ли попытки соскочить. Не дождался. Кивнул сам себе.

– Я тебе вопрос задал, – сказал он мягко.

– Слышал.

– Отвечать собираешься? Я выдохнул. Утереть пот рукавом не стал – пусть видит, что не суечусь.

– Дядя Серёжа, – сказал я. – Я лучше промолчу.

Он смотрел на меня очень внимательно. В этом взгляде было то, чего я не ожидал: интерес. Профессиональный, оценивающий. Он прошёл в зал, подошёл к мешку, чуть качнул его.

– Техника у тебя странная, Пахомов. Грязная, прикладная. Так на ринге не бьют. Так бьют, когда хотят, чтобы противник больше не встал. В зале было слышно только тихое поскрипывание цепи

. – А ты, оказывается, с секретом. Ты понимаешь, что за такие секции по головке не гладят? Статью за каратэ ещё никто не отменял. Да и не каратэ это, – добавил он тихо.

– Ну, что, вставай в стойку. Будем тебя проверять. Он спокойно снял «тренинг». «А дядя-то накачан», – подумал я…..

….Качки оставили после себя то, что и должны были. Блины в куче, штанги на полу, два полотенца с подозрительными пятнами на скамье. В раздевалке – банановая шкурка и пустая пачка от «Marlboro». Marlboro – это сразу маркер: либо моряки, либо фарца, либо те, кому положено по чину. Я полчаса таскал их железо обратно по стойкам, пока дядя Гриша мыл пол. Ныли уже не только мышцы – ныли запястья. Тело честно отрабатывало то, к чему его не готовили.

В девятом часу Гриша подошёл, осмотрел всё, удовлетворенно хмыкнул:

– Свободен.

Свободен – не то слово. Дай бог до автобуса доползти. Дядя Серёжа отыгрался на мне по полной.