Текст книги "Снова вернуться в 80. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

– Привет. Извини, если в комнате вышло резковато, – я первым протянул ему руку. Влад улыбнулся и крепко ответил на рукопожатие. Его ладонь была твердой, со свежими мозолями

– Да всё нормально, – легко ответил он. – Мы с Лилей только познакомились, так что никаких проблем. Я вообще обычно дома за учебниками кисну или в качалке пропадаю. Это она меня сегодня вытащила к своим друзьям «в люди» выйти.

– В качалке? – я зацепился за слово. – И где же у нас в округе есть такое место?

– Да есть одно, – ухмыльнулся он, и в глазах мелькнула гордостьт. – есть тут зал переоборудовали. По утрам там штангисты-классики гремят, а по вечерам мы, культуристы, железо тягаем. Гантели самопальные, блины,

атмосфера – что надо. Если хочешь, заходи, я познакомлю с кем надо.

Я прикинул свой график. Бокс, английский, «бизнес-планы» в голове… работа

– Не, брат, спасибо, – покачал я головой. – У меня сейчас времени по горло, едва успеваю выдыхать. Но за предложение благодарю. Главное – не забудь про мою просьбу.

– Помню, – кивнул Влад, становясь серьезнее. – Позвони мне ровно через месяц. Мы как раз будем собирать «капусту» на новые заказы. Только, Игорь, без обид .Там отец решает.Если нет значит нет.Хорошо?

– Понимаю.Все нормально

Мы расстались, вполне довольные друг другом. Лилька, прежде чем скрыться за поворотом под руку с Владом, обернулась и пристально, почти изучающе посмотрела на меня. В этом взгляде уже не было прежней девчоночьей обиды – скорее, немой интерес.

Я проводил их глазами и сплюнул в тающий снег. Ну точно, детство в заднице…

Нормальный парень же. Но эти вечные девчачие эмоциональные качели:

Он любит меня, я люблю другого за то, что он любит другую... Охо-хо.

Малой – моё нынешнее тело – наконец-то затих. Внутри больше не было того космического раздрая, который колотил меня ещё месяц назад. Гормоны улеглись, уступив место спокойствию. Через час нужно будет растолкать мою «королеву» и тащить её домой. Планов на завтра у меня – как у маршала Жукова перед наступлением, и вся эта любовная возня уже порядком поддостала.

Я зашёл на кухню,сварил ей «бодрящий эликсир» из остатков кофе из импортной железной банки и растолкал полусонную Ленку

. – На, пей. И зубы почисти, – я сунул ей тюбик пасты, – надо перебить перегар, а то родители тебя живьём закопают.

Стрелки часов стояли неровно, подбираясь к полуночи. Я заглянул в зал: прощаться было не с кем. Кто-то уже спал в обнимку с подушкой, кто-то целовался до посинения, не обращая внимания на окружающих. Мы ушли по-английски.

На улице ощутимо похолодало. То, что мне всегда нравилось в Ленке – её бесконечные ноги на высоких каблуках – сейчас превратилось в проблему под названием «попробуй не упади». Поначалу она ковыляла с трудом, повиснув на моём плече, но свежий воздух сделал своё дело, и до остановки мы дошли уже бодрее. Шли молча.

В автобусе, чтобы её окончательно не разморило я посадил ее возле окна, где хорошо так дуло мартовским м сквозняком.

– Пахомов, а ты страшный человек, – вдруг негромко сказала она, глядя на своё отражение в тёмном стекле.

– Да иди ты... – я лениво отмахнулся. – С чего это вдруг?

– Да вот получается, что я о тебе вообще ничего не знаю. Мы столько лет в одном классе, а ты как будто чужой.

– Лен, а ты думаешь, если мы сидим за соседними партами, то мы уже родственники и должны знать друг о друге всё, вплоть до цвета детского горшка? – я пожал плечами.

– Вот! Снова ты... Разговариваешь как взрослый. Как будто ты старше меня…

Она повернулась ко мне, её взгляд стал тяжёлым и каким-то слишком откровенным. – Я скажу тебе честно, Пахомов. Ты послушай, пока я пьяная и смелая..

. – Тихо ты, «смелая», – шикнул я на неё. – Не ори на весь автобус, малолетка.

– Я не малолетка! – угрюмо буркнула она и снова насупилась, уткнувшись лбом в холодное стекло.

Меня неумолимо тянуло в сон. Вытянув ноги в пустом проходе трясущегося «ЛиАЗа», я решил было вздремнуть под мерный гул мотора, но не тут-то было. Моё спокойствие совершенно не вписывалось в Ленины представления о прекрасном. Как это так – я не сгораю от нетерпения узнать, что же там обо мне думает нетрезвая «королева»?

«И ведь достанется же кому-то такое сокровище», – лениво подумал я, приоткрыв один глаз.

В памяти всплывали обрывки моей «той» жизни. Да, она там была, и я точно помнил, что был в неё влюблён по самые уши. Впрочем, это не мешало мне тогда шляться с другими девчонками. А всё потому, что Лена была чем-то вроде английской принцессы – её полагалось обожать издалека, не смея прикоснуться к ореолу святости.

И вот сейчас, глядя на неё, я пытался нащупать тот прежний восторг. Ну да, красивая. Вернее, очень красивая. Держится круто, марку держит даже «под мухой». Но ореол исчез. Растворился.

Может, у меня тоже начались свои «качели»? Вот она, рядом, фактически моя, а мне всё до лампочки. Единственное, чего я хотел по-настоящему – это оказаться под одеялом и забыть про этот 85-й год хотя бы до утра.

– Нет, ну честно... ты что, правда не хочешь узнать? – Ленка не унималась, заглядывая мне в лицо.

– Не-а, Лен. Не хочу.

– Пахомов! – она развернулась ко мне всем корпусом, едва не соскользнув с сиденья. – Ты на меня чуть ли не с первого класса смотрел как на икону, дышать боялся... А сейчас что? Куда всё делось?

Внутри меня начала закипать глухая злость, замешанная на дикой усталости.

– А сейчас, Лена, расклад такой, – начал я, чувствуя, как звенит голос. – Я с утра подорвался в школу. Потом на соревнования, где меня по башке били так, что искры летели. Потом мы пошли на этот день рождения, где ты, несмотря ни на что, набралась как... – я осекся и вдруг рассмеялся.

– Что? Что такое?! – подозрительно спросила она.

– Мы с тобой сейчас ссоримся так, будто уже лет десять в законном браке состоим.

Ленка прыснула, прикрыв рот ладошкой, и в глазах её мелькнули прежние бесята.

– Ну тогда всё! После этого ты просто обязан на мне жениться.

– Ну уж нет, – искренне выдохнул я. – Увольте.

– Что-о-о?! – она даже рот открыла от возмущения. – Это ещё почему?!

– Ты слишком красивая, Лен. Зачем мне этот вечный стресс?

Она уставилась на меня своими огромными глазищами, застыв в нелепой позе.

– Пахомов... – выдохнула она с придыханием. – Я вот сейчас реально понять не могу: ты меня только что послал или комплимент сделал?

– Ну, по крайней мере, ты проснулась, – усмехнулся я. – На, держи.

Я вытащил из кармана крохотный сверток из обрывка газеты «Правда» и протянул ей пару горошин чёрного перца. – Съешь. Сейчас наша остановка. Разгрызи хорошенько, чтобы родители перегар не спалили.

...Когда я наконец добрался до своей комнаты и рухнул на кровать, сил не осталось даже на то, чтобы стянуть носки. Проваливаясь в тяжелый, как ватное одеяло, сон, я только молил бога, чтобы будильник по моим ощущениям не зазвонил через минуту.

Глава 18 Кошмар

Ночью я проснулся так, будто кто-то толкнул меня в плечо.

В окно била яркая, холодная луна – заливала комнату призрачным светом, резала тени по углам, делала знакомые вещи чужими. Стол со стопкой учебников выглядел как чей-то ещё. Гиря в углу – тоже. Я повернулся на другой бок, закрыл глаза. Потянулся за сном.

Сна не было.

Рывком сел, потряс головой. И понял: вернулись кошмары. Те самые, из прошлой жизни – когда стало ни к чёрту со сном, и я просыпался в три ночи в холодном поту, заново проживая то, что давно должно было остаться в прошлом.

Оказывается, вместе с памятью я получил и это по наследству. Посттравматический синдром а-ля девяностые. В подарок к новому телу. Добро пожаловать, Игорь, в твою вторую жизнь – держи старые шрамы на новой коже.

Встал, стараясь не скрипеть половицами. Пробрался на кухню, сел на табуретку, уставился в темноту.Батареи шпарили и поэтому форточка была открыта.

Далеко слышался треск.. Амур ломал лёд – где-то там, за домами, невидимый, но слышимый: низкий гул, треск, тяжёлое движение воды подо льдом. Звук был древний, земной, неподвластный никакому году. В 1985-м он был такой же, как в 1885-м, и будет таким же в 2085-м, когда уже никого из нас здесь не будет.

Ветер гнул деревья во дворе. Где-то хлопнула форточка. Но здесь, на кухне, было тихо. Тепло. Тикали часы над холодильником – круглые, с чёрными стрелками, купленные, кажется, ещё при Брежневе. Капал кран – всё тот же, неиссякаемый, фоновый.

Вот это-то и было страшно.

Снаружи – весна, ледоход, жизнь, неумолимый ход реки. А внутри у меня – тишина. Тишина человека, который знает, что будет через пять лет. Через десять. Через пятнадцать. Который видел всё это изнутри и выбрался – потеряв больше, чем имел.

Страх был не острый. Не тот, что от ножа у горла. Другой. Глухой, утробный страх человека, который стоит в тихий летний день на вершине плотины и знает, что через несколько лет её прорвет. И он ничего не может сказать людям, которые купаются внизу. Они не поверят. Они живут. У них свадьбы, институты, первые работы, первые квартиры. А ты стоишь наверху и знаешь.

Я откинулся спиной к холодной стене и позволил себе вспомнить.

1995-й. Контора, куда я попал по большой протекции.

Бардак там царил сказочный – бумаги не те, деньги не туда, люди не свои. Но дела шли по принципу «контора пишет, касса бьёт», и никто не хотел ничего менять. Зачем, если и так кормит? В те годы многие так жили – с ощущением, что если работает, то трогать грешно.

Три месяца я присматривался. Когда волосы встали дыбом от масштаба – начал потихоньку чистить эти авгиевы конюшни. Генеральный директор Паша – сынок богатого папика, получивший фирму на прокорм как дорогую игрушку – в дела почти не лез. Доверял мне. Я планомерно вышвырнул прилипал, подлиз, его друзей-собутыльников, которые числились в штате без должности и обязанностей, но исправно получали зарплату в конвертах. Вывел показатели на приличный уровень. Паша был доволен. Мне казалось, что я делаю всё правильно.

Мне всегда казалось, что я делаю всё правильно. До того момента, когда становилось слишком поздно думать иначе.

А потом я же эту фирму и похоронил.

Август 1998-го. Дефолт.

Я успел набрать товара на огромную сумму в долларах – расторговался удачно, всё шло в рост, рынок был как море в штиль. Кто тогда не брал в долг – тот считался дураком. А в один день всё легло. Не постепенно – в один день. Я остался с горой рублей, которые за неделю превратились в бумагу. Долги-то были валютные. Формально – минус, глубокий, чёрный минус. Но я работал, торговал остатками, крутился как мог, выбивал отсрочки, уговаривал, спорил, не спал, глотал кофе литрами – и в итоге вылез. Потеряв процентов десять. По тем временам это было почти чудом.

Только папаша Паши – тёртый калач с советским ещё прошлым, человек, – быстро разобрался, что к чему. Понял, кто на самом деле рулит бизнесом. И сколько я кладу в карман под видом «чистой прибыли».

Попытались наехать. Не в переносном смысле – в самом прямом. Подтянули братву. Двое крепких ребят в кожанках, с короткими шеями и длинной памятью, пришли ко мне в офис, сели напротив стола и очень вежливо объяснили, каким образом жизнь может измениться, если я не буду сговорчивым. Их лица я помню до сих пор. Одного звали, кажется, Витя. Он пах лосьоном после бритья «Шипр» и курил «Бонд». Второй молчал. Молчащий был страшнее.

Я тогда по краю прошёл. Продал машину – новую, только что купленную «японку». Поднял связи. Нашёл нужных людей, которые объяснили другим нужным людям, что со мной выгоднее договориться, чем ссориться. Выжил. Ушёл из фирмы на своих ногах, бездолгов, без пули в затылке, без паяльника.

Но осадок остался такой, что в три ночи выдёргивает из сна. До сих пор. В другом теле. В другой эпохе. В чужой комнате, где на столе лежат учебники по алгебре за десятый класс.

И вот тогда моя жена – обычно спокойная, во всём поддерживающая, никогда не давящая – сказала как отрезала. Мы валим с этой страны

Я сидел на кухне в 1985 году и смотрел в темноту за окном.

За окном трещал лёд на Амуре. Часы тикали. Кран капал.

Липкая досада поднималась откуда-то из середины груди. Тяжёлая, как свинец.

Вся моя нынешняя суета – школа, «Агдам», аляска, соревнования, Лена с её короной, Лиля с её голубым свитером, Влад с папой-старпомом, коктейли из «Мартини» и «Черри» – всё это сейчас казалось бесконечно маленьким. Игрушечным. Мышиная возня в песочнице, пока снаружи над ней уже поднимается чёрное облако, которого никто, кроме меня, не видит.

И в этом была вся проблема. Вся моя мука.

С одной стороны – не хочется загонять малого в чёрное тело. Он имеет право на молодость. На портвейн на чужих кухнях, на драки у клуба, на девчонок с каскадом чёрных волос, на первые поцелуи, на глупости, на ошибки, которые потом будут вспоминаться как что-то тёплое. Загнать шестнадцатилетнее тело в режим выживания – это не жизнь, это прямая дорога к выгоранию. Я эту дорогу уже проходил. Знаю, куда она ведёт. В конце – палата с белыми стенами и капельница, вокруг которой ходят люди, которых ты больше не узнаёшь.

Но с другой стороны – это мой второй шанс. Единственный, о котором вообще можно мечтать. Мозги у меня не малолетки. Опыт – есть. Понимание – есть. И права снова просто ковыряться в носу, ждать у моря погоды и верить, что «как-нибудь обойдётся» – нет.

Не обойдётся. Я знаю.

Я смотрел в тёмное окно и чувствовал, как страх медленно превращается во что-то другое. В холодную, собранную злость. В ясность, которая приходит перед большим делом.

Впереди – окно. Узкое, конкретное, с датами. Как расписание поездов, которые обязательно пойдут, хочешь ты этого или нет.

1987-й – начало кооперативного движения. Первые законные частные деньги. Первая возможность делать своё дело без оглядки на статью УК. Туда надо успеть не как все – с нуля и вслепую, на голом энтузиазме. А уже с капиталом, с каналами, с людьми, с планом. Иначе затопчут свои же – те, кто такой же энтузиаст, только проворнее.

1991-й – распад. Это не метафора, это физика. Рвётся всё сразу: цепочки поставок, связи, рынки, законы, границы, валюты, армии, судьбы. В один год исчезает страна, в которой человек прожил сорок лет, и на её месте возникает пятнадцать новых, с новыми правилами, новыми деньгами и новыми хищниками. Кто к этому моменту уже стоит на ногах – поднимется на чужом падении. Кто только пытается встать – того сметёт волной.

1993-й – октябрь. Танки на улицах Москвы. Этого я касаться не буду никак и никогда – это не моё дело, не моя песочница.

1998-й – снова дефолт. На этот раз я буду по другую сторону. Не с горой рублей и валютными долгами. С валютой и рублёвыми долгами. Разница – как между утопленником и тем, кто смотрит на него с берега. Жестоко? Да. Но я уже один раз был утопленником. На добровольных началах больше не пойду.

Я понимаю, что девяностые – не для всех были ужасом. Кто-то поднялся. Кто-то даже кайфовал. Молодые, наглые, без страха – они влетели в эту эпоху как в распахнутое окно. Но для меня – это чувство как у попаданца в канун сорок первого года. Когда ты сидишь в кафе, пьёшь лимонад, слушаешь радио с бодрым репортажем с физкультурного парада – и знаешь, что через три недели начнётся то, от чего не оправится ни твоё поколение, ни следующее. Знаешь – и не можешь сказать. Потому что либо не поверят, либо упекут.

Тогда, в той жизни, мы входили в этот кошмар постепенно. Привыкали шаг за шагом – сначала пустые полки, потом талоны на масло и сахар, потом гиперинфляция, потом зарплата раз в три месяца, потом стрельба в городе как обычный фоновый шум, потом знакомые, которые «поехали в Москву» и не вернулись. Каждый следующий шаг казался чуть хуже предыдущего – но только чуть. Лягушка в кастрюле. Вода нагревается медленно, и ты не замечаешь, когда становится поздно выпрыгивать.

Сейчас я вижу всё сразу. Из 1985-го – как с высокой точки. И это совсем другое ощущение. Не постепенное погружение. Падение с известной высоты в известную яму – с точной датой, с точным сценарием, с точным списком тех, кого не станет.

К этой яме нужно быть готовым.

И готовиться надо сейчас. Пока тихо. Пока вокруг ещё звучит Modern Talking, ходят трамваи по расписанию, и люди верят, что государство их накормит, выучит, похоронит.

Я встал, подошёл к окну.

Весна идёт. Хочет она того или нет.

Я постоял минуту, глядя на луну, на тени, на пустой двор. Потом вернулся к табуретке, сел, положил руки на стол и стал думать – методично, без паники, как думают люди, которые уже всё прожили один раз и знают цену суете.

Первое. Деньги.

Копить рубли – идиотизм, они сгорят дважды: в 91-м и в 98-м. Копить товары – глупо, они либо испортятся, либо обесценятся. Копить золото – можно, но мало и тяжело. Копить валюту – реально, но её негде взять законно и негде держать безопасно. Значит, нужны каналы: доступ к импорту, к обмену, к людям, у которых уже есть. Влад – первая точка. Не единственная и не главная. Просто первая. Посмотрим, что будет. Не торопить. Не жадничать. Не показывать, что это важно.Но надо сбрасывать валюту за бугор. Биржа это вариант .

Второе. Английский.

Язык – это не образование, это инструмент. К 91-му он должен быть рабочим. Не школьным, на уровне ,рабочим – чтобы вести переговоры, читать контракты, понимать техническую документацию. В 91-м в этот язык хлынут все, у кого есть голова. Кто придёт уже готовым – получит фору в годы. Кто начнёт учить тогда – будет вечно вторым.

Третье. Здоровье.

Тело – единственный актив, который нельзя купить за деньги. Ни за какие. Гиря, бокс, режим, сон, еда. Не фанатизм – дисциплина. Разница принципиальная. Фанатизм ломает. Дисциплина строит. В девяностые здоровье понадобится не для марафонов. Для того, чтобы выдерживать стресс, не спать трое суток, когда надо, и не сломаться. Выдержать – значит выжить.

Четвёртое. Люди.

Влад – один. Федя – другой. Олег – третий. Каждый из них что-то умеет или что-то имеет. Пока непонятно – что именно понадобится и от кого. Но связи – это не дружба. Это инфраструктура. Дружба – это для души. Инфраструктура – для дела.

Пятое. Не сгореть.

Самое трудное. Самое важное.

Малой внутри – он имеет право на жизнь. Он имеет право на то, чтобы влюбиться, поссориться, помириться, напиться с пацанами, прогулять первый урок, получить двойку, поцеловать Лену на остановке, ревновать к Арсену, мечтать о глупом. Он – не ресурс. Не инструмент. Не биологическая оболочка для моего опыта.

Если я задавлю его – весь этот план не стоит ничего. Я просто проживу вторую жизнь так же, как первую: в вечной гонке, в вечном «ещё чуть-чуть – и выдохну», в вечном откладывании жизни на потом. А потом наступит момент, когда я снова проснусь в семьдесят лет на больничной койке, и пойму, что опять не жил. Только считал.

Я – не тюремщик. Не надзиратель.

Моя задача – не прожить его жизнь за него, а помочь ему пройти через то, через что я уже прошёл, с открытыми глазами. Чтобы он остался собой. Чтобы в нём осталось то, чего во мне уже не было к концу первой жизни – живость, наивность, способность удивляться, верить, надеяться.

Это труднее, чем заработать все деньги мира. Но без этого всё остальное – бессмысленно.

Я сидел посмотрел на часы.

Начало четвёртого.

Завтра – школа, английский, тренировка. Нормальный день семнадцатилетнего пацана. С гирей в углу, с Леной, которая утром позвонит и, может быть, даже извинится, с Федькой, с синяком на скуле, с учебником по алгебре, который так и не выучен.

Нормальный день.

Я встал, ополоснул лицо холодной водой прямо над раковиной, вытерся краем полотенца. Постоял секунду, глядя в зеркало над мойкой. Оттуда смотрел семнадцатилетний парень с синяком на скуле, с тёмными глазами, в которых сидели два человека одновременно. Оба молчали.

Пошёл обратно в комнату. Лёг. Закрыл глаза.

Кошмары не вернулись.

Глава 19 Будущее прошлое

Твою мать, расслабился совсем.

Совершенно вылетело из головы, что бабушка уехала к тётке, и будить меня будет некому. Младший брат – судя по всему, встал, тихо оделся и свалил в школу, даже не толкнул. Вот же мелкий засранец.

Я бы его, конечно, в «той» жизни дал бы подзатыльник за это , а в этой – ещё даже не знаю, с какой стороны к нему подступиться. В «той» мы сошлись только когда оба повзрослели. Виделись по праздникам, созванивались раз в месяц, говорили ни о чём – так, для галочки. Нормально. Но далеко. Надо исправлять. Только непонятно – с чего. Ему девять лет, он живёт своим миром, я – своим. Точки входа пока не вижу.

Проснулся только когда входная дверь гулко хлопнула. Глянул на часы – утро было безнадежно потеряно. Ни английский повторить, ни отжаться. Чёрт. И почему не поставил будильник?

Хотя – понятно почему. Пришёл поздно. Полночи кошмары мучили. Лёг под утро.

Ладно. Лишний час сна – тоже ресурс. Злиться на себя смысла нет. Зафиксировал, идём дальше.

Наскоро бухнул в тарелку вчерашней гречки, залил холодным молоком, закинул сверху три пирожка с рисом, яйцом и луком – бабуля напекла. Умница.

Сверяясь с расписанием, начал кидать книжки в дипломат. Уродский пластиковый сундук – не сумка, а портативный гроб для учебников. Но свои плюсы есть: книги лежат ровно, не мнутся, тетради не рвутся.

Открыл ящик, где заначка и домашние тетради.

И наткнулся взглядом на пачку японских фломастеров.

Двадцать четыре цвета. Прозрачный пластиковый пенал. Яркая переливчатая вставка – радуга над горой Фудзи, мелкие буквы, которые я не читаю, но которые всегда казались красивыми.

Привет из прошлого.

Я помнил, как их покупал. В «той» жизни полгода экономил на школьных обедах – брал только стакан компота и булочку за три копейки, остальное откладывал. Хотел подарить Ленке на 8 Марта. Продумывал, как скажу, что именно скажу. Репетировал перед зеркалом – дурак малолетний.

Потом постеснялся. Засунул с глаз подальше. 8 Марта прошло. Ленка получила от кого-то гвоздики и ни о чём не догадалась.

Я усмехнулся своей тогдашней наивности. Тогда казалось, что самое страшное в жизни – это не суметь подарить фломастеры.

Закинул пачку в дипломат. Пригодятся. У нас с Ленкой теперь совсем другой разговор.

Вылетел из подъезда, завернул за угол на полном ходу – и чуть не сбил её.

Ленка стояла, нахохлившись, как замёрзший воробей.

– Ну ты и спать, Пахомов! – буркнула она вместо приветствия. – Брат твой ещё минут десять назад прошёл.

Мордашка у неё была помятая, но выглядела она всё равно неплохо. Благородная бледность шла ей – придавала какую-то драматическую утончённость,

– Здорово, алкоголик, – усмехнулся я. – Если совсем плохо – можем подняться. Родителей нет, похмелю по-быстрому.

Ленка позеленела. Замотала головой так интенсивно, будто я предложил ей прыгнуть с крыши.

– Понял, – кивнул я, шагая в сторону школы. – Вчерашний коктейль – штука убойная. Башка трещит, сам чувствую. Но утро есть утро. Цена, Лен. Как и всё остальное в жизни.

– Слушай, Пахомов, не борзей! – Ленка резко остановилась, набрав в грудь воздуха. – Если я вчера и... и если я тут стою как дура и тебя жду – это ещё ничего не значит!

Я смотрел на неё и невольно улыбался. Красивые девчонки никогда не извиняются первыми. Зачем, если мир и так подстраивается. До поры.

– Так, Лен, опаздываем. Если что хотела сказать – говори. Или пошли уже.

– Да пошёл ты, Пахомов!

Она развернулась и бодро зашагала к школе.

Я перешёл дорогу и пошёл параллельно – по другому тротуару, на расстоянии.Зачем объяснять.

– Пахомов, ты чего так медленно тащишься?

Я обернулся.

Юля. Та самая, которая в своё время просветила меня насчёт англичанки– репетитора .

Догоняла меня мелкими быстрыми шажками, портфель подпрыгивал на плече. Щёки розовые от холода, очки слегка запотели – только что из тепла.

– О, привет, Юль. Да, утро не задалось.

Я покосился на удаляющуюся спину Ленки. Прибавил шагу.

– Слушай, – сказала Юля, пристраиваясь рядом. – Я насчёт репетиторства. Ты не сердись на маму. Она сказала – даже узнавать не будет.

– Да брось. Всё нормально. Я уже другие варианты нашёл.

– Правда? – она бросила на меня быстрый взгляд поверх очков. – Ну и слава богу.

Помолчали. Потом она всё-таки добавила – видно, её эта тема не отпускала:

– Понимаешь, тут же всё по знакомству. А репетитор – это ж деньги.. Мама говорит, это как бы незаконно. Она связываться не хочет.

Я кивнул.

– Правильно не хочет. С таких вещей у серьёзных людей серьёзные неприятности бывают. Мама твоя умная.

– Она в горисполкоме работает. Много слышит.

Я кивнул ещё раз. Мамы в горисполкоме в 85-м – это хороший компас. Даже если пока непонятно, куда он показывает.

Мы шли молча секунд десять. Потом я спросил – просто чтобы заполнить паузу, а может, потому что глаголы в голове не шли:

– Юль, объясни. Зачем они везде суют это «it»? «It is raining». Дождь идёт – и всё. Зачем «it»? Что за подлежащее, которое ничего не значит?

Юля остановилась. Посмотрела на меня с лёгким удивлением. Потом засмеялась – коротко, искренне.

– Учительница говорит – не ищи логику. У них так принято, у нас – иначе. Запоминай как есть.

– А ты сама как думаешь?

Она на секунду задумалась. Очки съехали на кончик носа – поправила.

– Ну... они, наверное, любят, чтоб у предложения всегда что-то было в начале. А у нас и без начала нормально – «Дождь идёт», и всё понятно. Языки просто разные.

– Логично.

Она посмотрела на меня с тем выражением, которое я уже начинал узнавать, – как смотрят люди, которые слышат от тебя что-то чуть более взрослое, чем ожидали.

– Странный ты, Пахомов.

– Все так говорят.

– Все – это кто?

– Неважно. Куча народу.

Она фыркнула. Не стала допытываться.

Мы шли и разговаривали. Про английский. Про то, правда ли в немецком ещё сложнее – Юля уверяла, что правда, у них там артикли три, и каждый по шесть форм. Про то, можно ли вообще выучить язык, не побывав в той стране.

Юля говорила коротко и по делу. Не красовалась, не набивала цену. Из тех, кто сначала думает, потом открывает рот.

С ней было хорошо идти. Не надо ничего держать – ни позу, ни дистанцию, ни лицо. Лена – это спектакль. С Леной всегда сцена, всегда публика, всегда свет рампы. А с Юлей – просто дорога в школу.

Я не заметил, как кончились дворы, потом перекрёсток, и мы уже у школы.

Звонок ударил резко,

Мы переглянулись – и рванули бегом.

Про Ленку я вспомнил только у дверей класса.

Она стояла там, прислонившись к стене, – с видом человека, который давно всё понял, смирился и теперь молча ждёт конца света. Специально ждала. Чтобы я подошёл, увидел, прочувствовал.

Наши взгляды встретились. Она медленно перевела глаза на Юлю. Многозначительно.

А Юля, проходя мимо, махнула мне рукой – быстро, по-свойски, – сказала «пока» и скрылась в своём классе. Лену она не заметила.

Я сделал вид, что не заметил. Вошёл в класс первым, сел, достал тетрадь, открыл на нужной странице.

Вылетая из школы на тренировку, я на ходу лихорадочно шарил по карманам – завалялись ли две копейки? Надо было позвонить Кате из автомата, договориться ещё об одном дополнительном уроке.

Все мысли о репетиторстве вылетели из головы, когда я наткнулся на них.

Возле крыльца стояло трое.

Фофан – тот самый урод, который тряс деньги с мелюзги неделю назад. Лицо, не облагороженное интеллектом ни разу в жизни, светилось самодовольством мелкого хищника,Табаки твою мать.

Рядом – здоровый лоб под два метра, лет двадцати, со взглядом человека, которого жизнь уже хорошо пожевала . Лом. Видимо, старший брат – похож, только крупнее и явно тоже не блещет .

И третий.

Невысокий. Крепкий. Азиатские черты. В нашем городе корейцев хватало, этим никого не удивишь. Но этот выделялся. Взгляд умный, холодный, абсолютно непроницаемый. Хрен ты что прочитаешь по такому лицу. Настоящий покер-фейс.

Сердце ухнуло вниз, потом забилось быстро-быстро – адреналин разошёлся по телу за секунду. Я мгновенно расставил метки: Фофан – шелупонь, инстинкты без мозгов. Лом – танк, его работа давить массой. А вот кореец – реальная угроза. Тот, кто думает. Тот, кто решает.

С такими или договариваются, или гасят первым. Другого варианта нет.

– Ты, что ль, моего брата избил? – прохрипел Лом, делая шаг ко мне.

Глаза налитые кровью – мутные, пустые, опасные именно своей пустотой. Такой и нож воткнуть может не задумываясь. Не из злобы – рефлекс сработал. Мозгов нет, только реакция.

Он оглянулся по сторонам – не из страха, из привычки.

– Пошли-ка, поговорим...

И тут моё лицо само собой начало улыбаться.

Этому учили в той жизни – ребята бойцы пограничной службы с реальным опытом из Иерусалима. Улыбка сбивает с толку. Террорист , идущий на тебя с ножом, видит улыбку – и на долю секунды зависает. Почему он не боится? Что он знает такого, чего не знаю я? Эта секунда – твоя.

Я смотрел в мутные глаза Лома и скалился. Тело пружинило – ноги чуть согнуты, вес вперёд, руки расслаблены. Только снаружи.

Кореец за его спиной чуть прищурился. Он, в отличие от Лома, что-то считал. Анализировал.

Вот это было страшно.

Не Лом с его мутными глазами. Этот – с умными.

– Вас трое, я один. – Я не шелохнулся. – И что? Брата твоего я избил за дело. Он с малышни у кинотеатра копейки трясёт. С моего брата в том числе. Ещё раз тряхнёт – ещё раз огребёт.

Лом дёрнулся. Не привык к такому отпору. Замахнулся – я подобрался для контратаки – но он снова зыркнул по сторонам и медленно опустил руку. Соображает всё-таки.

– Ты чё, борзый такой?

– Нормальный.

– Спокойно, – подал голос кореец.

Он вышел из-за спины Лома – медленно, без суеты. Встал рядом, сложил руки. Не угрожающе – просто поставил себя.

– Ты ж возле «Восхода» часто ходишь? – сказал он почти дружелюбно. – Мы тебя там вычислим. Не сейчас – так потом. Понимаешь?

Я смотрел ему в зрачки. Не отводил. Нельзя.

– Ловите. А я буду ловить вас. По одному. «Восход» – место людное, вам там работать, мне – вас там ждать. Идёт?

Лицо корейца пошло красными пятнами. Первый раз за всё время мелькнуло что-то – злость, которую он не успел спрятать.

– Да ты ох...ел вообще, чёрт!

– Прикрываешь этого козла? – я кивнул на Фофана. – Это твой уровень?

Короткая пауза. Нехорошая.

– Ты мне предъяву катишь? – тихо спросил кореец.

– Ага. Сразу после твоего «вычислим».

Я шагнул вперёд. Сократил дистанцию. Контролируемо, без суеты.

– Хочешь по понятиям? Давай. Ты и я. За угол. Твои стоят здесь и не дёргаются. Идёт?

Сказал ровно. Продолжал улыбаться.

Снаружи – тишина. Внутри – колотится так, что в ушах стоит.

Кореец молчал. Переваривал.

а рядом проходили одноклассники и даже пара парней с тренировки. Все видели, что разговор идёт на тонах. И все встали поодаль. Не чтобы помочь – чтобы посмотреть.

Бесплатное зрелище. Интернета нет, телевизор скучный – вот и ждут, как Пахомова будут месить.

Их пассивные взгляды бесили сильнее, чем кореец с Ломом. Адреналин жёг изнутри, руки чуть подрагивали. Но злость на зрителей была сильнее страха. Этим я и держался.