Текст книги "Снова вернуться в 80. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава 8 Подстава

Февральский ветер с Амура не просто дул – он кусал лицо ледяными зубами, пробивался под воротник и методично выдувал остатки тепла. Я стоял у массивных дверей ДК Судостроителей и смотрел на свои руки. Пальцы немного дрожали – не от холода.

Так технично и быстро меня не «обламывали» уже очень давно.

А начиналось всё почти по-рыцарски.

К подъезду Ленки я шёл в неплохом настроении. Редкое состояние для этого тела в этом времени – что-то вроде осторожного оптимизма. Математика, нормальный разговор, человек, который слушает. Негусто, но для февраля 1985-го – уже что-то.

У входа в подъезд стоял парень.

Крепко сбитый, со спортивной сумкой через плечо, с таким видом, будто весь двор – его личная территория, и он просто ждёт, пока остальные это осознают. Резкие, будто высеченные черты лица, соболиные брови вразлёт, взгляд уверенного в себе хищника. Красавчик, что уж там – в той породе, от которой у пятнадцатилетних девочек немеют мозги. Если под курткой ещё и рельеф, накачанный на вольной борьбе, то комбо получалось убойное.

Он мазнул по мне взглядом – профессионально, как таможенник на границе – и не обнаружил угрозы. Правильно. Пока не обнаружил.

Задрал голову к балкону второго этажа:

– Лэна! Привьет!

Голос у него был зычный, вибрирующий, с тем самым акцентом, от которого советские девочки теряли ориентацию в пространстве.

Ленка вышла из подъезда – и замерла.

Увидела его. Потом меня. Потом снова его. В глазах мелькнула такая беспомощность, что я почти физически услышал, как в голове со щелчком складывается пазл.

Ах вот оно что, сказал внутренний голос. Ну конечно.

– Привет, Лен, – сказал я. Ровно. Почти скучающе.

Парень мгновенно вскинулся, вперив в меня тяжёлый взгляд:

– Лэна, это кто такой? Откуда взялся?

– Армен, мы же расстались! – Ленка попыталась взять себя в руки, но голос предательски дрожал. – Что ты здесь хочешь? Зачем пришёл?

– Извини, Лэна... Мама тогда была против, понимаешь? Но сейчас я объяснил ей...

– Вот и иди объясняй своей маме дальше!

Она резко выдохнула, шагнула ко мне и вцепилась в локоть.

– Игорь, пойдём!

Я остановился как вкопанный.

– Так, стоп. – Я аккуратно высвободил руку. – Это кто? И что здесь происходит?

– Неважно! Ты идёшь или нет?

В голосе у неё прорезались командные нотки – те, что у девочек появляются в момент, когда их план начинает трещать по швам. Смесь истерики и приказа. Узнаваемо.

– Слушай, парень, – Армен шагнул в мою сторону, и сумка тяжело качнулась. – Ты сейчас разворачиваешься и уходишь. У нас тут свои дела. Понял?

Я посмотрел на него. Потом на неё. Потом снова на него.

Классика, сказал внутренний голос. Прямо учебник. Ревнивый бывший, случайный новый знакомый, роковая красавица посередине. Индийское кино, только без песен и со снегом.

– Дела? – я произнёс это слово с той интонацией, которую вырабатываешь за десятилетия советов чужим детям, разводов в соседних семьях и всего прочего, от чего у человека появляется иммунитет к чужим драмам. – Лен, я не люблю массовку в чужих спектаклях. Если ты хотела, чтобы я поработал декорацией для твоей личной драмы – могла просто попросить. Я бы оценил честность.

Армен закипал. Кулаки сжались. Он ждал другой реакции – испуга, петушиного наскока, хоть чего-нибудь, с чем можно работать. А получил вежливое равнодушие, которое сбивает с толку лучше любой агрессии.

– Ты как с ней разговариваешь, э?! За слова отвечай!

– Армен, замолчи! – выкрикнула Ленка.

И всё. Её напускная уверенность осыпалась, как старая штукатурка с потолка. Она закрыла лицо руками, и из-под ладоней донеслось то, что я уже знал – просто ждал, когда прозвучит вслух:

– Прости... Игорь, прости меня. Я думала... я хотела, чтобы он увидел. Чтобы приревновал. Я думала, так будет проще его вернуть.

Тишина.

Ветер гнал позёмку вдоль забора. Армен смотрел на Ленку с выражением человека, которого только что ударили учебником по голове. Я смотрел на неё и чувствовал только холодное, почти клиническое разочарование.

Пятнадцать лет, подумал я. Ей пятнадцать лет. В пятнадцать это кажется верхом женского коварства и романтики. В семьдесят шесть это называется «элементарная манипуляция, курс первый».

Обижаться было не на что. Злиться – тоже. Просто скучно.

– Значит, консультация по математике была авансом за роль в массовке, – сказал я. Не вопрос – констатация.

– Нет! Игорь, это не так, я правда хотела помочь, просто...

– Лен. – Я поднял руку, останавливая поток объяснений. – Я не обижаюсь. Правда. Ты молодая, это всё понятно. Но у меня дел по горло, и я не записывался в реквизит к чужому примирению. Разбирайтесь сами.

Я поправил воротник и пошёл.

За спиной она что-то говорила – сначала мне, потом Армену. Армен отвечал. Голоса таяли в морозном воздухе.

Не потому что она плохая, сказал я сам себе, шагая сквозь ветер. Просто не сейчас. Просто не это.

Но пока я это говорил – умный, взрослый, с опытом десятилетий за спиной – где-то внутри, в самом тёмном углу, второй я уже сжался. Тот, другой. Пятнадцатилетний. Который ничего не знает про биржи, про Израиль, про то, как рушатся империи. Который знает только одно – что его снова использовали. Снова не заметили. Снова он был нужен не сам по себе, а как инструмент в чужой истории.

Я же говорил, прошептал он где-то внутри. Я же говорил. Так всегда было. Так всегда будет. Я никому не нужен. Просто так – не нужен.

Я остановился на секунду.

Ветер бил в лицо. Позёмка мела по асфальту.

Мне стало искренне жаль его. Этого мальчика, который жил в моём теле и ничего не просил – только чтобы один раз всё вышло по-настоящему. Не как декорация. Не как повод для ревности. Просто – по-настоящему.

Послушай, сказал я ему тихо, почти как говорят ребёнку, которого разбудили среди ночи от плохого сна. Так было. Но так больше не будет. Я обещаю. Успокойся.

Он помолчал. Потом – нехотя, недоверчиво – затих.

Я выдохнул и пошёл дальше.

ДК Судостроителей встретил меня тусклым жёлтым светом в окнах первого этажа и глухими ударами – кто-то методично и без спешки избивал тяжёлую грушу. Запах пота и старой кожи пробивался даже сквозь мороз. Родной запах, если честно. Из той жизни.

Злость никуда не делась – она просто перестала быть горячей. Стала холодной, рабочей, той самой, которая не мешает думать, а помогает.

К чёрту Ленку. К чёрту Армена. К чёрту весь этот гормональный театр.

Сначала – база. Сначала – кулаки. Остальное подождёт.

Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл.

Где-то внутри, за поворотом коридора, груша продолжала получать своё. Ритмично, терпеливо, без злобы. Так и надо. Злоба – плохой тренер. Терпение – хороший.

Мне нужно было найти тренера.

ДК Судостроителей встретил меня тусклым жёлтым светом в окнах первого этажа и глухими ударами – кто-то методично и без спешки избивал тяжёлую грушу. Запах пота и старой кожи пробивался даже сквозь мороз. Запах из «той» жизни. Я его не любил – он заставлял вспоминать тот момент, когда я испугался. Но именно он сейчас почему-то успокаивал.

Злость перестала обжигать. Стала холодной, рабочей – той, которая не мешает думать, а помогает.

К чёрту Ленку. К чёрту Армена. К чёрту весь этот гормональный театр. Сначала – база. Сначала – кулаки. Остальное подождёт.

Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл.

Меня накрыло полным дежавю. Зал бокса. Место, где в детстве я набил кучу шишек – и физических, и тех, что поглубже. Годами потом заставлял себя лезть в драки в той, прошлой жизни, лишь бы заглушить стыд поражения и страх. Самоедство от раненого самолюбия – оно страшнее синяков. Гораздо страшнее.

Я шагнул внутрь. Скрип половиц прозвучал как гонг. Назад дороги не было.

Тренера я нашёл в его каморке – прошёл через весь зал, не спрашивая разрешения.

Дмитрий Игоревич сидел за столом – невысокий, сухой, со сгорбленными плечами. Тяжёлый взгляд из-под кустистых, низко нависших бровей сверлил меня насквозь. Старый коршун, который уже не летает, но всё видит. И всё помнит.

– Чего пришёл, Пахомов?

Голос скрипучий, как несмазанные петли.

Я помнил этот голос. В шестом классе я уже топтал эти маты. У меня даже получалось – пока на первых же серьёзных соревнованиях мне не настучали по кумполу так, что по дороге домой я дважды блевал прямо в сугроб. Сотрясение. После этого я сломался. Струсил. Пропускал тренировки, прятался от его звонков отцу, а когда через полгода всё-таки приплёлся в зал – он просто выставил меня за дверь. Молча.

И вот теперь перед ним стоял я – нелепое дитя под метр девяносто, с руками-палочками и огромным грузом прошлого за спиной.

– Дмитрий Игоревич, – я включил «старика» внутри себя. Тот ровный, чуть усталый тон человека, которому больше нечего доказывать. – Я не драться пришёл. И не физкультурой заниматься.

Ему было за шестьдесят. Он видел тысячи таких, как я. Нужно было бить в самую суть.

– Я боюсь, – сказал я прямо. – Боюсь драться. И это главное.

Брови тренера дрогнули. В боксёрском зале такие признания – либо приговор, либо неслыханная наглость.

– Исповедоваться решил, Пахомов? – он усмехнулся, но в глазах мелькнул интерес. – Зал – не церковь. Боишься – иди на шахматы, там по голове не бьют. Тебе шестнадцать скоро, а ты мне сопли жуёшь.

Вот видишь, – заканючил малолетка внутри. – Я же говорил. Уходи. Ну его.

Знакомое чувство. Отступить сейчас, попробовать «позже», когда будешь готов. Только это «позже» никогда не наступало.

Нет, – ответил я. – Сиди тихо.

– Именно потому, что шестнадцать, я здесь, – я выдержал взгляд коршуна. – Вы же сами говорили: бокс мужика лепит. А из меня что вылепилось? Трус с ростом гренадера? Я хочу этот страх выжечь. Не ради медалей. Ради того, чтобы в зеркало смотреть не противно было.

– Красиво поёшь, – старик сузил глаза, меряя меня взглядом как дефектную деталь. – Группа шестнадцатилеток тебя на запчасти разберёт. Ты для них – мешок ростовой, не более. А к четырнадцатилетним я тебя не пущу – ты им одним джебом шеи переломаешь, если случайно попадёшь. Куда мне тебя девать? В кладовку к мячам?

– Куда угодно, – отрезал я. – Дайте угол и скакалку. Я буду пахать в два раза больше остальных. Просто дайте шанс перешагнуть через тот мой побег.

Дмитрий Игоревич молчал долго. В зале гулко ухнул тяжёлый мешок. Кто-то выдохнул на резком ударе: «Ху!». Малолетка внутри притих – почувствовал, что этот момент важнее всего остального за сегодня.

– Страх выжечь, говоришь? – тренер шагнул вплотную. От него исходила сухая, жилистая сила – без демонстрации. – Знаешь, Пахомов, в боксе не тот смелый, кто не боится. Таких дураков быстро выносят. Смелый тот, кто со страхом под мышкой на ринг лезет.

Он ткнул сухим пальцем мне в грудь – прямо в область сердца.

– Значит так. Месяц ОФП в углу. К снарядам не подпускаю. Будешь прыгать, пока ноги не отвалятся, и падать в упоре лёжа, пока пол не пропотеет. Сбежишь или опоздаешь хоть раз – обратной дороги не будет. Понял, «гренадер»?

– Понял.

– Форма есть? – он глянул на мои кеды. – Завтра в шесть. В зале ты – никто.

Я кивнул, развернулся и пошёл к выходу.

Злость на Ленку, на Армена, на весь этот бесконечный февральский день – немного затихла. Сейчас меня снова ткнули мордой в реальность. Занимайся я тогда, в шестом классе, не брось – сейчас был бы уже на уровне. А теперь второй раз в первый класс. Унизительно? Да. Но честная сделка. Куда честнее, чем квадратные корни и дешёвые драмы у подъезда. Здесь всё зависело только от меня.

– Ну и зачем это было нужно? – буркнул малолетка. Уже тише. Уже без прежней колючей уверенности.

– Затем, – ответил я, – что через пять лет начнётся такое, что страх перед рингом покажется детским садом. И я хочу, чтобы ты был готов. Чтобы мы оба были готовы.

Он помолчал. Переварил это «мы».

– Ладно, – сказал он наконец. – Но скакалка – это тяжело. У нас же ноги как спички.

– Да, – согласился я, толкая выходную дверь. – Завтра будет больно.

В полумраке фойе стояли они. Армен и Ленка. Обнимались – так просто, так естественно, будто и не было той безобразной сцены у подъезда. Будто я вообще не существовал в этом уравнении.

Злость вспыхнула с такой силой, что в глазах на мгновение потемнело.

Моё взрослое сознание смотрело на эту картину спокойно: девочка, мальчик, гормоны, помирились, бывает. Но малолетка взвился.

– Она меня использовала!

– Да. Использовала. Пройдёт.

– Она даже не посмотрела в мою сторону! Я для неё – пустое место!

– Знаю.

– Так всегда! Всегда так! Я никому не нужен просто так, без пользы – никому!

Я с силой толкнул дверь и вышел на мороз, не глядя на них.

Хабаровск в феврале ночью – не город. Другая планета, где всё живое попряталось по щелям, а остались только ветер, лёд и тусклые жёлтые пятна в окнах. Я стоял на крыльце и дышал – медленно, пытаясь поймать ритм.

Через стекло фойе было видно, как Ленка пошла к лестнице – наверх, откуда едва слышно доносилось дребезжащее пианино. А Армен свернул направо, в сторону застеклённого коридора, ведущего к борцовскому залу.

Ну конечно. Вольник.

И вот тут меня накрыло. Не злостью – чем-то другим, из самого тёмного угла памяти. Из того будущего, которое я уже прожил.

Тесная каморка. Прокуренная, пропахшая дешёвым кофе и оружейным маслом. Девяностые. Я сижу и жду, когда поедем на разборку. Напротив – парень, скуластый, простой. Методично, без суеты чистит пистолет. Глянул на меня, криво улыбнулся:

– Не ссы, Игорёк. Решают не захваты, а гранаты.

Эта фраза тогда прозвучала как приговор.

Сейчас, глядя в спину Армену, я услышал её снова.

Я смотрел на этого пацана – широкие плечи, пружинистая походка, хозяин жизни – и видел в нём не врага. Живую мишень. Он шёл тренировать броски, не зная, что мир, где броски что-то значат, доживает последние годы. Такие крепкие ребята в девяностые первыми ловили маслину – потому что привыкли к честным захватам, а железо правил честной игры не знает.

Это понимание было как яд. И самое страшное – не то, что я это знал. Страшно было то, что мне почти не было его жаль.

Вот это уже плохо, сказал я себе. Вот это – настоящая проблема.

Не страх перед рингом. Это лечится скакалкой. Страшно, когда начинаешь смотреть на живых людей как на покойников из чужого будущего. Когда мудрость выжившего и злость обиженного подростка варятся в одном котле – из этого получается не сила. Получается жестокость.

Я тряхнул головой, прогоняя запах оружейного масла.

– Нет, – сказал я вслух. – Не сейчас.

Сейчас февраль восемьдесят пятого. И мне нужно научиться прыгать через скакалку – чтобы не быть тем бледным парнем в каморке, за которого «впрягаются». Чтобы решать самому.

Третий внутри – тот, со злой улыбкой и чистым пистолетом – никуда не ушёл. Он просто ждал. И это, наверное, было страшнее всего остального за этот день.

Ветер с Амура ударил в лицо. Я поднял воротник и пошёл домой.

Завтра в шесть. Форма. Кеды. Месяц в углу.

Начнём с этого.

Глава 9 Праздник

Мощный «Порше» летел по шестиполосной магистрали в сторону элитного поселка. Район вилл, закрытых клубов и безупречного отдыха. Мотор басовито, по-хозяйски гудел, а стрелка спидометра уверенно приближалась к критической отметке. Но трем парням и двум девушкам в салоне было плевать на правила и физику. Впереди их ждал уикенд, изысканное вино, бассейн и жаркие ночи, которые никогда не кончаются.

Красота. Всё так и было. Почти.

....Я приполз домой после третьей тренировки. Именно «приполз» – ноги казались чужими, налитыми свинцом, а плечи ныли так, будто я весь вечер разгружал вагоны, а не прыгал в углу зала. С тоской посмотрел на стол. Учебники французского и литературы издевательски поблёскивали открытыми страницами в свете настольной лампы.

По французскому нужно было вымучить десять предложений о городе. Я смотрел на эти слова и зверел. Нет другого языка, где в конце каждого слова было бы столько букв, которые никто не собирается произносить. Пишешь целую гирлянду из «e», «a», «u», «x», а на выходе – короткий звук «о». Зачем?

Но французский – полбеды. Настоящий ужас ждал в учебнике литературы. Сочинение. «Луч света в тёмном царстве». Бог знает, откуда было взять силы выдавить хоть одну связную мысль о страданиях героя ,когда мои собственные терзания сводились к желанию уснуть прямо на тетрадке.

– Ладно, – прохрипел я сам себе. – Берём измором.

План был простой и циничный: тупо копирую подходящие абзацы из критических статей в учебнике, склеиваю в некое подобие текста, проверяю на явные ошибки – и на поклон к маме. В запятых я понимал меньше, чем в балете. Расставлял там, где заканчивалось дыхание.

– Мам! – позвал я, когда на листе образовалось нечто отдалённо напоминающее сочинение. – Глянь, пожалуйста. У меня тут с пунктуацией... конфликт интересов.

Мама зашла в комнату, вытирая руки об фартук. Посмотрела на мой изможденный вид и вздохнула. – Ох, горе ты моё... Давай сюда свою тетрадку.

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё крутилась скакалка. Прыжок, ещё прыжок.

– Скакалка – это отстой, – сонно отозвался малолетка.

– Абсолютно, – согласился я, проваливаясь в тяжелую дрему под мерное ворчание мамы, исправляющей мои «интуитивные» запятые.

Но поспать мне не дали

– Игорь, – бабушка замерла в дверях, поджав губы так, что они превратились в узкую ниточку. – Тебя Олег.

Развернулась и подчёркнуто вышла. У нас «холодная война». В мою комнату бабушка заходит только в экстренных случаях, когда мама дома.

Скрипя всеми суставами, как несмазанная телега, я подполз к телефону.

– Привет, пропажа! – голос Олега был свеж и бодр.

– Bonjour. Comment ça va?

– О, ты явно заучился, – в голосе послышалась усмешка. – Что завтра делаешь?

– Если завтра суббота – сплю. А потом ещё раз сплю.

– А вечером?– Олег не унимался

– Меня сегодня так отымели на тренировке, что хочется смотреть на стенку и лежать. Просто смотреть в одну точку.– проворчал я – и думаю что и вечером

В трубке повисла тишина

– Ну ты и странный, Игорь. Реально странный. – Пауза. – Есть предложение получше. Лиля взяла ключи от родительской дачи. Нас приглашает с ночёвкой. С нас – бухло, с них – еда. Как тебе?

Малолетка внутри буквально подпрыгнул. Девчонки, свобода, костёр! Старик скривился. «Агдам», липкие стаканы, тяжёлая голова наутро. Но малого надо выгуливать. Нельзя вечно держать его в клетке из за спортивного режима.

– Лиля, значит…– протянул я

– Но есть две проблемы, – Олег понизил голос. – Первая – нам не продадут алкоголь. Тебе придётся идти в магазин, ты у нас за старшего. А вторая – доехать туда можно только на машине. За сопкой Двух Братьев. Федя взял ключи от батиного «Запорожца». Но водить умеешь только ты.

Я чуть не выронил трубку.

– Ты охренел? А ГАИ?

– Всё под контролем!-спокойно сказал Олег– Чирик в кармане, едем в объезд, через Судоверфь – там патрулей не бывает. Лилька дорогу знает.

Я не помнил этого из прошлой жизни. Реальность явно начала ветвиться.

– Хорошо, – отрезал я. – Но я пить не буду. Кто-то должен оставаться трезвым, чтобы не спалить дачу.

Какая бы она не была крутая но обогрев точно печной .

– Во сколько? – сдался я

–В шесть. У гаражей.

Я опустил трубку. Сон как рукой сняло.

– Ну что же, – прошептал я. – Здравствуй, физика. Придётся грызть тебя сегодня.

Старый «Запорожец» – а чем не «Порше»? Тот же принцип: мотор сзади, характер непредсказуемый. Я воткнул четвёртую передачу со скрипом – коробка сопротивлялась, но куда она денется. Нос машины рыскал по гравийке – перед слишком лёгкий, мотор-то сзади. Прямо как в учебнике: центр тяжести смещён, инерция прёт, а ты пытайся поймать траекторию.

Скрипя рессорами на каждой колдобине, «ушастый» полз по объездной, набитый малолетками, портвейном и хрипящим магнитофоном. Лиля сидела на переднем сиденье – моя леди. Олег с Федей сзади громко тёрли за жизнь и кажется тискали подружку Иру

Интересно, как она согласилась без Виталика? Значит, братец получил своё и сдал позиции.

Я лениво положил руку на колено Лили. Сзади на секунду притихли – Олег перестал травить анекдот. Пауза была красноречивой: «Пахомов, ты ли это?». А я даже не обернулся. Просто смотрел на дорогу, чувствуя под ладонью джинсу и тепло её ноги. Получил в ответ улыбку – открытую, без тени испуга.

Ну и ладно. Чёрт с ним, с режимом на одну ночь. Жизнь не просто налаживалась. Она становилась управляемой. Я прибавил газу, и «Запорожец», натужно завыл

Дачный посёлок встретил нас не по-зимнему обжитым уютом. Это не были те жалкие шесть соток с курятниками, к которым привыкло большинство советских граждан. Здесь из труб высоких кирпичных домов уверенно валил густой дым, где-то за добротными заборами басовито перелаивались серьёзные псы, а главная дорога была заасфальтирована так ровно, что мой «пепелац» даже не чихнул на подъезде.

Все мои опасения застрять в сугробе на полпути развеялись – ровно до того момента, как Лиля открыла тяжёлые створки ворот. За воротами нас ждала целина. Снега навалило выше колена – чистый, искристый и абсолютно непроходимый для низенького «Запорожца» монолит.

– Лопаты есть? – спросил я, глуша мотор, который напоследок выплюнул облако сизого дыма в морозный воздух. Лиля помялась. – Ну... должны быть. В сарае. – Отлично, – я уже выбирался из машины. – Тогда мужики – на выход. Экскурсия по снежному плену начинается.

Ира – подруга Лили, – с подозрением посмотрела на сугробы, а потом на нас. – Мы же девочки, – констатировала она, кутаясь в воротник дублёнки. – Мы будем вдохновлять.

– Поздравляю, – вежливо сказал я. – Вдохновляйте погромче, чтобы работа спорилась.

Следующие полчаса превратились в незапланированную тренировку по ОФП. Мы с Федей и Олегом вгрызлись в снег. Сначала работали молча, экономя дыхание. Я чувствовал, как под курткой спина мгновенно стала мокрой, а мышцы, и без того забитые после вчерашнего, начали петь свою старую тягучую песню боли. Но в этом был свой кайф. Снег под лопатой хрустел сочно, податливо, и с каждым выброшенным комом мы отвоёвывали у зимы по метру пространства для нашего железного коня.

Олег выдохся через десять минут. Он оперся на черен лопаты и уставился на Иру, которая с интересом наблюдала за процессом с крыльца.

– Слушай, – сказал он, тяжело дыша. – А ты не могла бы... ну, вдохновлять чуть активнее? Например, пообещать мне горячего чаю.

– Чай будет, – милостиво кивнула Ира. – Если не упадешь лицом в сугроб раньше времени.

– Я постараюсь, – пообещал Олег и, воодушевленный, кинул еще пару лопат снега.

Федя же, как сын таксиста, понимал важность момента без лишних слов – копал молча и ровно. Если машину не загнать во двор сейчас, ночью её может замести так, что до весны не откопаем.

Лиля с Ирой в какой-то момент окончательно обосновались на крыльце. Встали, закурили с видом скучающих патрицианок, наблюдающих за рабами на плантации. Я разогнул спину, вытер пот черенком лопаты и глянул на эту «картину маслом».

– Девчонки, расклад простой, – сказал я весомо. – Кто не работает – тот не ест. И не пьёт.

Тишина. Лиля округлила глаза, а Ира, манерно выпустив струю дыма, медленно перевела взгляд на подругу.

– Это он серьёзно? – протянула она, кривя губы.

– Абсолютно, – отрезал я и снова вогнал лопату в плотный наст.

Я понимал, что они могут меня и послать. В конце концов, я тут не директор завода. Но «взрослый» во мне уже включил режим прораба: если не организовать этот хаос сейчас, к полуночи мы будем сидеть в холодном доме с пьяным Федей и капризными девчонками. Это умение строить людей и налаживать процессы уже просто сидело в крови.

Лиля посмотрела на сигарету, потом на меня, потом на Федю, который даже головы не поднял от работы. Она затушила окурок о перила – быстро и решительно.

– Ира, всё, быстро в дом. Надо печь растапливать, а то мальчики замерзнут

.

– Почему я должна?.. – тут же заныла Ира, капризно выпятив губу. – Ира! – рявкнула Лиля так, что у той мгновенно пропало желание дискутировать. – Иду-иду... – забухтела она, скрываясь за дверью.

Вот же странный парадокс. Судя по тому, что я помнил, у Иры мать – медсестра, а отец – обычный водитель. Самый что ни на есть рабочий класс. А девчонку заносит на поворотах так, будто она наследная принцесса Монако, не меньше. Ленивая, гонористая... А Лилька? Дочка крупного партийного работника. Казалось бы, вот кто должен строить из себя фифу и белоручку. А на деле – намного адекватнее, дисциплинированнее и работы не боится. Видимо, номенклатурная закваска её бати передалась и ей: понимание, что статус нужно поддерживать не только гонором, но и делом.

Мы докопали в тишине. Воздух звенел от мороза, а из трубы уже вовсю валил густой, жилой дым.

– Хороший командный голос, – пробормотал Федя, втыкая лопату в сугроб у крыльца. —когда научился

– Главное, что работает, – отозвался я.

Они скрылись за дверью, и через пару минут из трубы вылетел первый робкий дымок, который быстро превратился в уверенный белый столб. Мы докопали в хорошем молчании – том, которое бывает между людьми, когда делается общее дело.

А вокруг стояла такая тишина, какую можно найти только в февральском лесу у Амура. Не городская, настоящая. Живая. Солнце уже садилось, и небо над посёлком из белёсого стало наливаться оранжевым. Сосны стояли тёмными силуэтами на этом фоне. Снег под ногами порозовел.

Воздух был настолько чистым, что казался густым. Его хотелось не вдыхать – пить. Город с его с серым и грязным снегом остался в другой галактике. Здесь была только природа, тихий шелест сосен и мы

Я вогнал лопату в последний сугроб. – Ну что, мужики, загоняем коня.

– Наконец-то, – Федя бросил лопату на плечо.

– А то я уже думал, мы здесь и заночуем.

Я завел «Запорожец». Игорь внутри довольно потирал руки – тепло, Лиля, вечер впереди. А я просто стоял рядом и молчал. Иногда достаточно просто дышать этим воздухом и не думать ни о чём тяжёлом. Хотя бы один вечер.

Скрипнув тормозами, «Запорожец» въехал во двор. В окне мелькнул силуэт Лили. Я заглушил мотор.

– Добро пожаловать на дачу, – сказал я вслух. Небо над соснами совсем потемнело, и первые звёзды уже проступали сквозь синеву. Федя хлопнул дверью и потянулся: – Ладно. Где там этот ваш «Агдам»?

Внутри дача оказалась ещё солиднее, чем снаружи. Тяжёлая деревянная мебель, печка в полстены и огромный стол, за которым могла бы заседать небольшая партъячейка. Печь уже гудела, пожирая сухие берёзовые дрова, и по комнатам разливалось то самое благодатное тепло, от которого мышцы, только что горевшие от лопаты, начали сладко ныть.

– Ну, за прибытие! – провозгласил Олег, с грохотом выставляя на стол шесть бутылок «Агдама».

В 1985-м это пойло казалось билетом во взрослую жизнь. Для меня, помнящего вкус нормального коньяка из «той» жизни, это был чистый яд, разлитый по стеклу. Но здесь правила были другими.

Я взял гранёный стакан, понюхал содержимое и тихо поставил обратно.

– Ты чего? – Федя уставился на меня с подозрением.

– Чай есть?

– Чай? – Олег посмотрел на меня, как на человека, который пришёл на похороны с тортом. – Игорь, да ты гонишь?

– Серьёзно. Мне завтра машину вести.

– Завтра утром! Сейчас-то что мешает?

– Ладно наливай стакан но на сегодня хватит – проворчал я – ох грехи мои тяжкие.

Олег открыл рот, закрыл, открыл снова – и махнул рукой.

– Ладно. Больше нам достанется.

Федя тут же разлил на троих, явно не расстроившись.

Как-то само собой компания разбилась. Федя, как человек практичный, оккупировал кухню – воевал с консервами и домашней колбасой, которую притащила Лиля. Оттуда периодически доносилось звяканье, шипение и сдавленное «твою мать» – видимо, с открывашкой что-то не сложилось.

Олег крутился вокруг Иры.

Ира была в своём репертуаре. Успела переодеться в обтягивающий свитер – такой, который в шестнадцать лет надевают не случайно – и теперь томно потягивала вино из гранёного стакана, закинув ногу на ногу.

Игорь замер уткнувшись в большую и наливную грудь. Ндя девушка созрела явно .

Тихо, сказал я ему.

Да я просто смотрю, – обиженно ответил он.

Знаю. Именно поэтому – тихо.

– Игорь, а ты чего не пьёшь? – бросила Ира, стрельнув глазами в мою сторону. – Боишься, что меньше будешь?

– Нет. Боюсь, что вас потом некому будет тащить из канавы.

Олег хохотнул.

– Наш Игорь теперь спортсмен, – сообщил он Ире с видом экскурсовода. – Режим, скакалка, все дела. Монах, короче.

– Монах? – Ира наклонилась чуть вперёд – намеренно, я это видел – и посмотрела на меня с прищуром. – Слушай, чемпион, а мышцы у тебя настоящие или ты просто учебник физики под курткой носишь?

Олег немедленно напрягся. Ревность в шестнадцать лет – штука острая.

Малолетка внутри меня, надо сказать, тоже отреагировал. Живо так отреагировал.

Она смотрит, – сообщил он мне, как будто я ослеп.

Вижу.И что?. Она Федина или Олега.

Ты с Лилейи вообще Малой, заткнись.

Я поставил стакан с чаем на стол.

– Настоящие, Ир. Но показываю только тем, кто умеет топить печь без криков «я же девочка».

Лиля, стоявшая у окна, негромко рассмеялась. Ира сделала вид, что обиделась, но уголок губ всё равно дёрнулся вверх.

– Между прочим, я растопила нормально, – сказала она. – Со второй спички.

– С третьей, – поправила Лиля.

– Молчи.

Из кухни появился Федя с кастрюлей, от которой шёл пар. Вид у него был как у человека, одержавшего победу над сложным противником.

– Готово. Только я не знаю, что это называется. Картошка с колбасой и... ещё чем-то.

– С чем? – осторожно спросила Лиля.

– Ну, там была какая-то банка. Написано «завтрак туриста». Я кинул.

– Федя, это же рыбные консервы.

– Ну и что. Съедим.

Едва заметная пауза прошла по столу.

– Съедим, – согласился Олег, заглядывая в кастрюлю. – Агдам всё перебьёт.

Еда оказалась странной, но горячей, и после физического труда на морозе это было главное. Мы ели молча – той хорошей молчаливостью, когда все заняты делом и никому не нужно заполнять тишину.

Потом Олег поставил магнитофон.

«Modern Talking». Только-только начинал захватывать умы – Олег достал кассету с таким видом, будто вёз контрабанду.

– Где взял? – спросил Федя.

– У Серёги из десятого.

– Игорь, – Ира снова посмотрела на меня – на этот раз без кокетства, просто любопытно. – А ты правда в стоматологический собрался?

– Думаю об этом.

– Зачем? Ты же... – она покрутила рукой. – Ну, не похож.

– На кого не похож?

– На стоматолога. Они такие... тихие. Вежливые. А ты...

– Что – я?

Она замолчала, подбирая слово.

– Странный, – сказала наконец. – Не плохо. Просто странный. Как будто ты старше всех нас лет на сто, но при этом здесь сидишь и чай пьёшь из гранёного стакана.

За столом стало чуть тише. Олег посмотрел на меня с неожиданным интересом. Федя поднял глаза от тарелки.

Вот это попал, – сказал Игорь внутри.