Текст книги "Снова вернуться в 80. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 12 Предательство

Твою мать, «олень» – это действительно мягко сказано. Моё послезнание в такие моменты работает как тсарый компьбтер глючит и ни черта не помогает. Обидно до зубовного скрежета. Внутри малой снова сжался в комок, а мне хочется встряхнуть его и вдолбить: «Привыкай, парень. Это жизнь. Тебе ещё не раз будут втыкать ножи в спину, причём те, от кого ты этого меньше всего ждёшь».

Неделя пронеслась марафоном: работа в цеху до седьмого пота, тренировки до искр из глаз, уроки – будь они неладны. ЛИЛЯ .Вот Лиля то и была главным нокаутом. От него да же я циник в себя приходил и весь измазался. Ладно я но Малой. Игорь его жалко. Но все порядку

Все началось с учебы . Я не стал отличником. Но меня теперь вызывают почти на каждом предмете – учителя решили проверить, что за перерождение случилось с Пахомовым.

Советская школа. О ней принято говорить с придыханием – лучшее образование в мире, строгость, дисциплина, фундаментальность. Я сам так думал. Когда-то. Теперь я сижу внутри этой системы и вижу её без ретуши. Да, были сильные учителя. Но система держалась не на них. Система держалась на страхе, на иерархии и на полном отсутствии какой-либо обратной связи. Учитель всегда прав. Ученик всегда виноват. Это не образование. Это дрессура.

И вот – физика.

Вызов к доске. Я оттарабанил ответ чётко, по теме, без лишнего. Физик, не глядя на меня, буркнул: – Садись, три.

Я уже повернулся – и остановился. Развернулся. – Можно узнать, почему три?

Он не слышал. Сидел, смотрел в окно. Просто влепил привычный трояк по инерции. Пахомов – значит три. Зачем слушать? Он медленно повернул голову. Глаза красные. Лицо опухшее. В воздухе – характерный шлейф вчерашнего. Дичайший перепой. Он меня вообще не воспринимал как источник звука.

И вот тут меня накрыло. Не злость даже – понимание. Я учу эту физику. Сижу вечерами, после тренировки, после цеха, с гудящей головой, и долблю формулы, которые мне не нужны. Не нужны от слова «совсем» – ни в той жизни, ни в этой. Единственная причина, по которой я это делаю – аттестат. Бумажка, которая откроет следующую дверь. Это сделка. Я выполняю свою часть. А мне в ответ – трояк от человека, которого интересует только одно: дожить до конца урока.

Советская школа умела одно – сортировать людей по «удобности». Удобный ученик: сидит тихо, не задаёт вопросов, принимает любую оценку с опущенной головой. Такого учитель любит. Такому ставят четвёрки – не за знания, а за покладистость. Неудобный: задаёт вопросы, смотрит в глаза, требует объяснений. Скандалит Такому ставят пятерки – не за незнание, а за характер.Но я ни тот и ни тот я выполгяю минимум что требует система

Я был удобным. Всегда. И именно поэтому у меня в аттестате была куча троек —не значит что я был рпав сам все запорол.Но всем было до лампочки, Это называлось «воспитание». На деле это называлось – «знай своё место». Я знал своё место. НО Сейчас – нет.

Мой вопрос заставил его глаза забегать. Он взял себя в руки и начал наливаться праведным гневом. Лучшая защита – нападение. Старая схема. – Хочешь, чтобы я тебя поспрашивал по теме? – он ухмыльнулся, обводя класс взглядом. – Физику на «пять» знает только бог, на «четыре» – я, а ты…

Класс услужливо заулыбался. Вот оно. Тридцать человек – и никто не рыпнется. Не потому что согласны. А потому что каждый понимает: рыпнешься – следующим будешь ты. Советская школа отлично обучала одному навыку – не высовываться. Остальное было опционально.

Внутри закипело. Не горячо – холодно. Именно так закипает злость, когда её не выпускаешь сразу. Малой внутри орал от ужаса: «Что ты делаешь?! Он тебя завалит!» Завалит. Может. Советский учитель мог завалить кого угодно и никому не объяснять почему. Апелляций не существовало. Жалоб не принимали. Родители, которые приходили разбираться, получали в ответ улыбку и замечание в дневник. Система была закрытой, как банка с крышкой. Именно поэтому её надо было вскрывать изнутри.

– Может быть, среди своих друзей вы и не знаете физику на пять, – сказал я спокойно, почти шёпотом.

В классе мгновенно стало тихо. – Но я не помню, чтобы в школе оценки выставлялись на основе личных проблем учителя. Я ответил на все вопросы по теме. Аргументируйте оценку.

Физик замер. Красные пятна пошли по шее. Он не ожидал этого. Никто никогда не говорил ему так. Не потому что боялись – просто не умели. Система обучала молчать, а не формулировать. – Ты как со мной разговариваешь?! – Аргументированно. – Вон с урока! В кабинет к директору! Живо!

Я не шелохнулся. Спокойно растянул губы в улыбку. – Ну, если идти – то вместе, – сказал я, глядя ему в расширенные зрачки.

Наша директриса алкоголь за версту чует. Если он сейчас зайдет она его вычислит.

Тишина стала абсолютной. Физик застыл. Вот она – точка, в которой советская система давала сбой. Она работала только пока все молчат. Стоило одному человеку назвать вещи своими именами – и механизм клинило. Потому что защищаться было нечем. Аргументов не было. Была только власть – а власть без аргументов выглядит ровно так, как выглядел сейчас этот человек: с трясущимся подбородком и красными пятнами на шее.

– У меня… у меня урок. —выдавливает он

У меня тоже. Идём? Или всё-таки вспомним про физику и справедливость?– я спокоен и именно это его клинит еще больше ,

хотя – тяну я и развернувшись иду к парте

Я начал медленно собирать вещи. Закинул тетрадь в портфель. Застегнул замки. Встал.

– Пахомов, ты куда?! – учител физик завис оканчательно егт мозги с похмелья явно застыли

– Решил, что вы правы. Зайду к директору. Обсудим методы оценки и ваше… самочувствие.

Он был алкоголиком. Но не дураком. Понимал, что если я дойду до кабинета – его «плохое самочувствие» выйдет совсем другими последствиями.

– Сядь, Пахомов. Четыре. Извини… я действительно неважно себя чувствую. Отвлёкся.

Я кивнул и сел. В журнале появилась четвёрка, выведенная дрожащей рукой.

Я нажил ещё одного врага. Хрен с ним. Но думал я не об этом. Я думал о том, сколько людей прошли через эту школу и вышли убеждёнными в одном: спорить бесполезно, система всегда победит, лучше молчать. Это не образование давало такое убеждение. Это именно школа – как институт подавления.

Лучшее образование в мире. Ага. Математика – да, сильная. Физика, химия – программа серьёзная. Но всё это работало вопреки системе, а не благодаря ей. Работало там, где попадался нормальный учитель. Который объяснял, а не давил. Который видел в ученике человека, а не функцию с фамилией в журнале. Таких было мало. Остальные – вот это. С перепоя. С тянучкой в голосе. С четвёркой, выведенной дрожащей рукой – не потому что заслужил, а потому что испугался.

Самое печальное не это. Самое печальное – что большинство одноклассников в тот момент смотрели на меня не с уважением. В их глазах читался страх и скрытая неприязнь. Для них я был тем, кто нарушил привычный порядок вещей. Тем, из-за кого физик теперь может сорваться на них. Свобода одного всегда пугает тех, кто привык к цепям.Взгляд Ленки удивленный и заинтересованный и слабая улыбка.

Не хрен смотреть и улыбаться, Своему сыну кавазких гор улыбайся. Я зло посмотрел на нее

И чего я нее въелся?

После уроков – тренировка. Тренер переставил меня во взрослую группу. Начало в три. Это уже не детские попрыгушки. Взрослая группа – люди, которые занимаются серьёзно. Тело у них поставленное, реакция отработанная. Они не злые – просто когда бьют, в ушах звенит. И это не метафора.

Первые двадцать минут я держался. Потом начался спарринг. Партнёр попался невысокий, плотный, с таким видом, будто он родился в зале. Он меня не уничтожал – работал аккуратно. Но каждый его удар был уроком: вот здесь ты открылся, вот здесь не ушёл, вот здесь был на секунду медленнее. Секунда в таком деле – это много.

После тренировки я выполз из зала как отбивная. Сил учиться – ноль. Сил думать – минус десять. Но это было хорошо. Именно так – до полного опустошения. Когда тело выключается – голова наконец перестаёт гудеть.

На улице было уже темно. Хабаровск в декабре темнеет рано – в четыре, и потом уже всерьёз, без полутонов. Фонари горели через один. Снег скрипел под ногами. Я шёл мимо кинотеатра «Восход» и думал о том, что завтра надо всё-таки сесть за химию – там уже критично.

И тут увидел. У стены стоял лоб – явно старшеклассник, широкий в плечах, шапка набекрень. Перед ним – трое пацанов. Совсем малые, класс третий. Один лез в карман пальто. Второй смотрел в снег. Третий тихо плакал.

Деньги вымогает. Я остановился.

В той, прошлой жизни я десятилетиями выбивал из себя этого «терпилу» – того, кто проходит мимо, лишь бы чего не вышло. Говорил себе: не моё дело, сами разберутся, у меня своих проблем хватает. Проходил. И потом помнил. Не долго. Не мучительно. Просто иногда всплывало – вот тот мальчик у магазина, вот та женщина в автобусе. Всплывало и уходило. Это самое поганое – когда даже совесть работает вполсилы.

Сейчас я развернулся.

Реакция у него была заторможенная – привык, что никто не вмешивается. Пока в его глазах мелькнуло изумление, я уже вложил весь вес в удар справа. Глухой звук. Он сел на задницу, хватаясь за челюсть.

– Деньги верни. – Конец тебе, Пахомов… – выдавил он.

Знает меня. Значит, местный. – Мой брат Лом тебя закопает!

Я не дал ему встать. Ещё раз – жёстко, в нос. Кровь на снег. Он вытащил скомканные рубли. Я забрал деньги и повернулся к малым. Они стояли как соляные столбы.

– Дяденька, тут рубль не наш… – На мороженое, пацаны. От дяди Пахомова.

Лоб поднялся на четвереньки, сплюнул красным на снег. – Буду ждать. Приходи с Ломом.

Я повернулся и пошёл домой.

На душе было мутно. Не потому что сделал что-то не то. А потому что понимал: теперь придёт Лом. Или не Лом – кто-то другой. Вмешался – значит, теперь ты часть истории. Хочешь этого или нет.

Можно было пройти мимо. Проблем было бы меньше. Именно так я и жил раньше – «моя хата с краю». И жил, в общем, спокойно. Только вот эти три пацана – они бы шли домой без денег и с тем ощущением, которое потом очень долго не уходит. Когда тебя обидели – а взрослые прошли мимо.

Это не про деньги. Это про то, как устроен мир. Я знал это ощущение. Сам через него прошёл. Лом придёт – разберёмся. Сейчас – домой. Химия не сдастся сама.

Возле подъезда стояла «Волга». Чёрная, лаковая. В этом сером дворе с тополями в инее она смотрелась как инородное тело. В восемьдесят пятом «Волги» не покупали – их распределяли. За заслуги перед системой. Это был знак: к нам пришли люди с властью.

Я остановился у подъезда и посмотрел на машину. Потом на окна нашей квартиры – свет горел. Потом снова на машину. Сегодня явно неудачный день для химии. Я поднялся и открыл дверь.

На душе было мутно. Не потому, что сделал что-то не то. А потому, что понимал: теперь придёт Лом. Или не Лом – кто-то другой. Вмешался – значит, теперь ты часть истории. Хочешь этого или нет. И да, разборки будут. И не потому, что страшно – просто нет времени на эту игру в индейцев.

Можно было пройти мимо. Проблем было бы меньше. Именно так я и жил раньше – «моя хата с краю». И жил, в общем, спокойно. Только вот эти три пацана – они бы шли домой без денег и с тем ощущением, которое потом очень долго не уходит. Когда тебя обидели – а взрослые прошли мимо.

Это не про деньги. Это про то, как устроен мир. Я знал это ощущение. Сам через него прошёл. Лом придёт – разберёмся. Сейчас – домой. Химия не сдастся сама.

Возле подъезда стояла «Волга». Чёрная, лаковая. В этом сером дворе с тополями в инее она смотрелась как инородное тело. В восемьдесят пятом «Волги» не покупали – их распределяли. За заслуги перед системой. Это был знак: к нам пришли люди с властью.

Я остановился у подъезда и посмотрел на машину. Потом на окна нашей квартиры – свет горел. Потом снова на машину. Сегодня явно неудачный день для химии.

Я поднялся и открыл дверь.

Мать и бабушка стояли у стены – обе бледные, обе молчат. Та особая бледность, которая бывает, когда в дом зашли люди, которых ты боишься.

Посреди комнаты на стуле сидела Лиля. Зарёванная, голова в плечи, взгляд в пол. Рядом с ней – её отец, Сергей Петрович. И рядом – ещё один. Сергей. Дядя Лили. КГБ. Я его помнил с её дня рождения. Ну ясно – через него и вычислили, где живу.

Сердце кольнуло. Спалились, что кувыркались на даче. Папа пришёл на разборки. Вот только зачем подключать тяжёлую артиллерию в виде дяди? Если он здесь – значит, хотят уничтожить тихо. Без протокола.

– Здравствуйте, – сказал я.

Петрович подорвался со стула. Кулаки сжаты, лицо багровое.

– Ты что сделал, скотина?! – голос сорвался на визг. – Ей шестнадцать лет! В школе был медосмотр – нам позвонили! Лиля не девочка! И она сказала, что это ты!

Вот это да. Я даже растерялся.

Мать прижала руку к сердцу. Бабушка пошатнулась, схватилась за косяк. На меня смотрели как на приговорённого. Внутри на секунду вспыхнула паника – та самая, подростковая, пахомовская.

Семьдесят шесть лет жизни дают одно бесценное умение: в момент, когда всё летит в пропасть, не лететь вместе с ним. Остановиться. Смотреть. Думать.

Я посмотрел на Лилю. Она не поднимала глаз. Руки сложены на коленях. Плечи опущены. Человек, который говорит правду и защищает свою честь, так не сидит. Человек, который врёт и ждёт, когда его раскроют, – сидит именно так.

Я не был первым. Это я знал точно. Значит, я – громоотвод. Удобный Пахомов. На него свалить – и концы в воду.

Значит, всё серьёзно. Но почему пришли сюда, а не в милицию? Хотят закрыть по-тихому?

– Это статья, – сказал дядя Сергей. Тихо. Почти вежливо. От этого было ещё страшнее. – Ты понимаешь, щегол, что ты наделал? Это срок.

Видно, что кипит. Но сдерживается. Его глаза сканировали меня ровно – без злобы, без эмоций. Профессионально. Я понимал: этот человек опасен. И злить его сейчас – не самая умная идея.

– Лиля, – сказал я спокойно, игнорируя дядю. – Посмотри на меня.

Она не шевельнулась.

– Лиля. Посмотри на меня.

Тишина.

– А что ей на тебя смотреть?! – взорвался Петрович. – Сказано – ты! Значит, ты! Урод!

Он вскочил и замахнулся. Рефлекс сработал раньше мысли – я отвёл руку и жёстко толкнул его в грудь. Петрович не ожидал сопротивления и рухнул на диван, хватая ртом воздух.

И в ту же секунду – резкая вспышка боли в солнечном сплетении. Я даже не увидел замаха. Просто – удар. Профессиональный, точный, без лишних движений. Воздух выгорел из лёгких мгновенно. Я сложился пополам и упал на колени. Перед глазами поплыло. Где-то далеко кричала мать. Что-то разбилось – кажется, бабушка выронила стакан.

Дядя Сергей стоял надо мной и заносил кулак для второго.

Краем глаза я увидел тень – мать повисла у него на руке.

– Не бейте его!

Лиля сорвалась с места. Повисла на второй руке, закрывая меня собой.

– Это не он! Папа, дядя Серёжа – это не он!

Она заревела. Не красиво – некрасиво, взахлёб, с соплями и размазанной тушью. Дядя замер. Петрович медленно поднялся с дивана и смотрел на дочь как на сумасшедшую.

– Что ты несёшь? – прохрипел он. – Ты же сама сказала…

– Я испугалась! – Лиля сползла на пол рядом со мной. – Я боялась, что вы узнаете про Димку! Это было ещё летом, до его армии!

Тишина, наступившая в комнате, была тяжелее, чем удар под дых.

– Какого Димку? – голос Петровича стал тихим.

– Дима. Сын Николая Фёдоровича. С работы твоей. Он приехал в отпуск в июле… Мы… я не хотела, но… А потом медосмотр, и я испугалась, и я сказала, что это Игорь, потому что Диму нельзя, ты же понимаешь, папа, нельзя, это же твой начальник…

Лиля говорила и говорила, и каждое слово падало в комнату как камень в воду. Петрович не шевелился. Только лицо менялось – багровое стало серым, потом почти белым. Я смотрел на него и понимал: для этого человека сейчас рушится всё. Не просто семья. Карьера. Вся выстроенная за годы лестница. Идти к начальнику с обвинением, что его сын обрюхатил твою дочь-школьницу – это конец всему. Именно поэтому он пришёл сюда: в милиции всё стало бы официальным, а тут он надеялся решить тихо. Придавить Пахомова и закрыть вопрос. Не вышло.

Я пытался вдохнуть, чувствуя, как воздух медленно возвращается в лёгкие. Бок болел. Колени на полу были холодными.

Дядя Сергей смотрел на меня. Не с сочувствием. Не с извинением. Просто смотрел.

Рыло у меня тоже было в пуху. И это надо признать, хотя бы самому себе.

Я встретился с ним глазами. Мне хотелось сказать ему, что я запомню этот удар. Но я не сказал. Демонстрировать офицеру КГБ злость – значит показывать карты. Он что-то увидел в моих глазах. И только усмехнулся.

– Пошли, – бросил он Петровичу.

Петрович встал. Он двигался как старик – медленно, тяжело. Весь его пафос испарился. Лиля шла сама. У двери она на секунду остановилась. Обернулась. Посмотрела на меня. Что-то в этом взгляде было – облегчение, что ли. Как будто она всё лето несла тяжесть и наконец поставила её на землю.

Дверь закрылась. Снизу взревел мотор. Чёрная «Волга» исчезла в темноте.

Мать бросилась ко мне. Я мягко остановил её.

– Ма. Всё нормально. Я сам виноват. Я был с ней. Не сегодня – раньше. Она шестнадцать, я знал. Так что – сам.

Мать смотрела на меня с тем выражением, которое бывает, когда ребёнок вдруг говорит как взрослый – и это одновременно хорошо и как-то неправильно. Как будто ты ждал этого момента – а он пришёл не вовремя и совсем не так.

– Но они не имели права так приходить…

– Они родители, мама. Они имели право. Просто решили неправильно.

Она молчала. Я смотрел на неё.

«Да, мама. Сын уже вырос. Просто ты не заметила».

Я прошёл в ванную и закрыл за собой дверь. Первый раз за этот вечер – закрытая дверь. Тишина. Только моя.

Включил воду. Встал под холодную – горячей ждать не было сил. Потом горячая пошла, и я просто стоял. Нужно было смыть с себя этот день. Тренировку. Кровь на снегу у кинотеатра. Удар под дых от дяди Серёжи. Взгляд Лили у двери. И эту правду – грязную, простую, которую она держала всё лето.

Вода смывала внешнее. Внутреннее – нет.

Я стоял и думал. Медленно, без спешки – первый раз за день у меня было время думать по-настоящему.

Урок был простой. Не про Лилю – про себя.

Есть такое заблуждение насчёт опыта. Что он защищает. Что если ты уже прожил одну жизнь, то во второй будешь умнее, спокойнее, защищённее. Что знание – это броня.

Это правда – но только частично.

Опыт работает там, где есть время подумать. Там, где ситуация разворачивается медленно и у тебя есть секунда-другая, чтобы остановиться. Именно тогда годы превращаются в преимущество. Ты видишь дальше. Ты не паникуешь там, где другие теряют голову. Ты знаешь, чем обычно заканчиваются такие истории.

Но есть другая зона. Там, где тело работает раньше головы. Там, где гормоны, рефлексы, инстинкты пятнадцатилетнего принимают решение раньше, чем ты успел осознать, что вообще принимается решение. В этой зоне опыт – не броня. Это зритель. Который смотрит, как тело делает что-то, и думает: ну вот, снова.

С Лилей было именно так. Я знал, что она молодая. Я знал, что у неё серьёзный отец. Я знал, что такие истории редко заканчиваются просто. Я всё это знал – и всё равно пошёл. Потому что пятнадцатилетнее тело не спрашивает разрешения у головы. Оно просто идёт.

Вот в чём настоящая ловушка попадания, о которой не пишут в книгах. В книгах герой получает второй шанс – и сразу всё делает правильно. Потому что он знает будущее. Потому что он мудрый. Потому что теперь-то уж точно.

На деле – нет. На деле ты получаешь сознание взрослого в теле подростка. И это тело живёт по своим законам. Оно хочет то, что хотело тогда. Оно реагирует так, как реагировало тогда. Оно устроено иначе, чем тело в семьдесят шесть, – другая химия, другой темп, другая пропускная способность между «я понимаю» и «я делаю».

Знание будущего – это не кнопка «исправить всё». Это просто информация. А информация работает только тогда, когда у тебя есть момент её применить. С Лилей момента не было. Точнее – был. Много раз. Я просто не останавливался достаточно долго, чтобы его использовать.

Есть ещё одна вещь. Более неприятная.

Знание будущего не меняет характер. Я в той жизни был человеком, который умел работать. Умел думать. Умел держать себя в руках там, где это было выгодно. Но я также был человеком, который умел не думать. Который мог сделать что-то, зная, что это не самое умное решение, – и сделать всё равно. Просто потому что хотелось.

Это не изменилось. Это не уйдёт само. Это – часть меня.

И единственный способ с этим работать – знать об этом. Не притворяться, что этого нет. Не говорить себе «теперь я другой». А просто держать в голове: вот здесь ты уязвим. Вот здесь тебя поведёт. Вот здесь – стоп.

Вода стала холоднее. Я выключил. Постоял в тишине.

Бок болел – где дядя попал. Хороший был удар. Чистый. Профессиональный. Я запомню дядю Серёжу. Не из злости – просто как факт. Такие люди обычно сами помнят тех, кто не сломался при первом давлении. Это может быть плохо. А может – и нет. Посмотрим.

Я вытерся, оделся. Вышел из ванной. В коридоре было тихо. Мать, видимо, ушла к себе. Бабушка – тоже.

Я зашёл в комнату, сел за стол, открыл учебник химии.

Валентность – это способность атома образовывать химические связи.

Полезная вещь – валентность. Надо было знать её ещё утром.