Текст книги "Снова вернуться в 80. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

– На сто не на сто, – осторожно ответил я. – Но иногда кажется, что да.

– И что ты видишь? – спросила Ира. – Когда на нас смотришь – что видишь?

Хороший вопрос. Слишком хороший для семнадцатилетней девчонки с кокетливым свитером.

Я посмотрел на них по очереди. Федя с его практичностью. Олег, который изо всех сил пытается казаться взрослым и не замечает, что уже им становится. Ира, которая умнее, чем показывает. Лиля, которая...

– Нормальных людей вижу, – сказал я. – Это редкость, если разобраться.

Ира посмотрела на меня секунду. Потом кивнула – коротко, как будто ответ её устроил – и снова потянулась к стакану.

Олег выдохнул. Незаметно, но я услышал.

– Пойдём на веранду? – тихо спросила Лиля, наклонившись к моему уху. – Там звёзды сейчас...

На веранде было холодно – мороз немедленно укусил за щёки – но после жара печи это было почти приятно. Сквозь застеклённые рамы было видно, как огромные сосны качают головами на фоне иссиня-чёрного неба. Звёзды висели так низко, что казалось – дотянешься рукой.

Игорь гормонами не душил внутри меня. Что редкость.

– Знаешь, – Лиля прислонилась к перилам, глядя на меня. – Ты правда другой. Виталик тебя до сих пор вспоминает. Злится, но говорит – у тебя взгляд, как у человека, как у киллера.

– Виталик преувеличивает.

– Нет. – Она помолчала. —. Ты там, за столом у нас, с майором разговаривал – я думала, тебя сейчас закроют его все боятся . А ты сидел как ни в чём не бывало и «Буратино» пил.

– Страшно было, – честно сказал я.

– Не было видно.

– Ну и хорошо.

Она посмотрела на меня внимательно. Между нами было сантиметров десять, и Игорь потихоньку заводился

Ну? – настаивал он. – Ну?

Заткнись, – привычно ответил я.

Да сколько можно!

Я сказал – заткнись.

Пауза.

Ладно, – сдался он. Но ты сам потом пожалеешь.

Я не стал с ним спорить. Просто взял Лилю за руку – она не убрала, только пальцы чуть сжались – и мы оба смотрели на сосны, на звёзды, на этот огромный тихий февраль над Хабаровском.

Иногда не нужно ничего говорить. Иногда достаточно просто стоять рядом и дышать одним воздухом.

Малолетка внутри тяжело вздохнул и, кажется, немного успокоился.

Когда мы вернулись, Олег с Ирой уже сидели на одном диване. Ира смеялась, запрокинув голову, Олег что-то рассказывал с таким вдохновением, будто читал поэму. Федя спал в кресле у камина – сидя, с полупустым стаканом в руке, по всем законам физики не выпадая.

– О! – крикнул Олег. – Звёзды пересчитали?

– Все, – сказал я.

– Много?

– Много.

Я сел в кресло напротив Феди. Лиля устроилась на подлокотнике, положила руку на моё плечо – легко, как будто так и надо.

За окном стояла хабаровская ночь. Чёрная, морозная, с соснами и звёздами. В доме было тепло, пахло дымом и едой, магнитофон хрипел немецким синтезатором.

Малолетка внутри молчал. Доволен был, судя по всему.

Старик тоже молчал. Просто смотрел в огонь и думал о том, что иногда один такой вечер стоит больше, чем годы правильных решений.

– Игорь, – тихо сказала Лиля, наклонившись к уху. – Спасибо, что приехал.

– Спасибо, что позвала.

Федя во сне что-то пробормотал – неразборчиво, но убеждённо. Мы с Лилей переглянулись.

Я закрыл глаза.

Жизнь – штука странная, – подумал Игорь.

Да, – согласился Я

Когда Федя окончательно захрапел в кресле, а Олег с Ирой куда-то растворились – негромко, без объявлений, просто в какой-то момент их не стало – в комнате осталось только потрескивание дров и приглушенный хрип магнитофона.

Лиля погасила верхний свет. Осталась только печь – живая, рыжая, с тенями, которые ходили по стенам.

Она села рядом. Не на подлокотник – рядом, на диван, близко. Плечо к плечу.

Некоторое время мы просто молчали. Я слушал, как трещат дрова, и чувствовал тепло – не от печи, а то, которое было между нами, в этих десяти сантиметрах, которых уже почти не было.

– Ты знаешь, – сказала она тихо, не поворачиваясь, – я когда тебя позвала сюда... я не думала, что так получится.

– Как – так?

Она помолчала.

– Спокойно. Обычно всё как-то... громче. Суетливее. А с тобой – тихо. И не скучно при этом.

Игорь испуганно внутри меня не произнёс ни слова. Просто ждал – даже он почувствовал, что сейчас не надо.

Я повернулся к ней. Она тоже повернулась – медленно, как будто нарочно не торопилась.

Близко.

– Ты боишься? – спросила она. Тихо, без насмешки – честный вопрос.

– Нет, – ответил я.

– Врёшь.

– Немного, – согласился я.

Она чуть улыбнулась. Потом убрала волосы с плеча – небрежно, привычным жестом – и я понял, что это не первый раз, когда она вот так сидит в полутёмной комнате с кем-то. Это не было плохо. Это просто было правдой.

– Ты умеешь молчать, – сказала она. – Другие всё время что-то говорят. Доказывают что-то. А ты просто... есть.

Я не ответил.

Она сама сократила эти последние сантиметры – просто чуть подалась вперёд, и её лоб коснулся моего плеча. Я почувствовал, как она выдохнула – медленно, как будто отпустила что-то, что держала весь вечер.

Я поднял руку и убрал волосы с её лица.

Она подняла голову.

Между нами не было ничего – ни воздуха, ни слов, ни времени.

Игорь внутри замер.

Просто тишина.

Печь потрескивала. Тени ходили по стенам. Магнитофон хрипел что-то далёкое

Федя проснулся около двух ночи, долго смотрел в потолок, потом негромко сказал в темноту:

– Есть кто живой?

Никто не ответил.

Он пожал плечами, завернулся в чей-то брошенный свитер и снова закрыл глаза.

За окном стояла хабаровская ночь. Чёрная, морозная, со звёздами и соснами. И полная тишина

Пробуждение в заснеженном посёлке стало для меня настоящим ударом. Пока дом спал тяжёлым сном, я воевал с собственными мыслями.

Странное это чувство – ощущать себя изменником по отношению к женщине, которую ты ещё даже не встретил в этой реальности. Моя жена из «того» будущего была для меня константой, якорем, а здесь... здесь была Лиля. Девчонка шестнадцати лет, искренняя, тёплая, пахнущая чистым телом и девичьими мечтами. Взрослый во мне кричал о косяке, о моральном долге, а молодой организм просто жил и кайфовал. Этот когнитивный диссонанс гнал меня из тёплой постели на мороз.

Занять тело – лучшее лекарство от рефлексии, особенно когда тебе семьдесят в голове и шестнадцать в плечах. Я реанимировал печь, слушая, как жадно гудит огонь. Потом взгляд упал на приземистый сруб в ста метрах – баню. Таскать воду из колонки, пробиваясь через сугробы, рубить заиндевевшие поленья, выгребать старую золу – я делал всё это с каким-то остервенением. Мороз щипал кожу, пар вырывался изо рта густыми клубами, а я всё кидал и кидал снег, стараясь выветрить из памяти тепло Лилиного тела.

Мне было стыдно. Стыдно перед той, будущей. И неловко перед этой, настоящей.

Молодёжь спала долго. «Агдам» в сочетании с дачным воздухом сработал как мощное снотворное. Труд немного отвлёк, но страх перед встречей с Лилей остался. Как смотреть ей в глаза? Что говорить?

Лиля проснулась только к десяти.

Вышла на крыльцо – растрёпанная, в моем свитере, который был ей явно велик, щурясь от яркого зимнего солнца. Увидела меня, по пояс в снегу и с лопатой, и просто улыбнулась. Обычной, светлой улыбкой, в которой не было ни грамма претензии или тяжести.

– Привет, – сказала она так легко, будто ничего экстраординарного ночью не произошло. – Завтракать будем?

– Буду, – осторожно ответил я, ожидая продолжения.

Продолжения не последовало. Она просто развернулась и пошла в дом.

Я воткнул лопату в сугроб и пошёл следом.

На кухне она уже гремела кастрюлей. Я сел на табурет и смотрел на неё – ждал. Взрослые женщины в таких ситуациях обычно дают понять, что вопросы будут. Много вопросов. Лиля достала хлеб, поставила чайник и спросила:

– Яйца жарить умеешь?

– Умею.

– Тогда жарь. Сковородка там.

Я помолчал секунду.

– И всё?

Она обернулась. Посмотрела на меня с лёгким удивлением.

– А что должно быть ещё?

– Не знаю, – честно сказал я. – Обычно... разговоры.

– Какие разговоры?

– Ну. – Я неопределённо повёл рукой. – Про вчера.

Лиля фыркнула – коротко, почти беззвучно.

– Игорь, – сказала она терпеливо, как объясняют очевидное. – Яйца жарить.

Я встал и взял сковородку.

Мы готовили молча. Она резала хлеб, я следил за яйцами. За окном сосны стояли неподвижно в морозном воздухе, и солнце било в стекло так, что кухня казалась залитой белым светом.

– Слушай, – не выдержал я, – ты вообще нормально?

– Нормально, – она не обернулась. – А ты?

– Я... тоже.

– Ну и хорошо.

Пауза.

– Лиль.

– Что.

– Ты всегда такая?

Она наконец обернулась. Смотрела на меня несколько секунд – внимательно, без улыбки.

– Какая – такая?

– Спокойная.

Она подумала.

– Нет, – сказала наконец. – Не всегда. Просто ты не дал мне поводов для драмы. Пока.

– Пока? – повторил я.

– Пока, – подтвердила она. И улыбнулась – коротко, уголком. – Яйца сгорят.

Я быстро повернулся к плите. Не сгорели – но были на грани.

Она засмеялась. Тихо, себе под нос. Я почувствовал, как что-то внутри – не малолетка, не старик, а какой-то третий, обычный – тоже расслабилось.

Меня отпустило.

Эта её простота, отсутствие женских драм и «разборов полётов», которые я привык ждать от взрослых женщин – это сработало как холодный душ. Она не строила планов на вечность. Она просто жила в моменте. И мне рядом с ней было, как ни странно, легко.

День пролетел в каком-то полузабытьи. Баня – та самая, которую я натопил до звона в голове от жара. Прыжки в пушистый снег, обжигающий кожу холодом, и снова нырок в пар. Холодная колбаса, тушёнка прямо из банок, хлеб, поджаренный на печке.

В компании произошла странная рокировка. Ира демонстративно не разговаривала с Олегом – видимо, тот в пьяном угаре где-то пережал или, наоборот, проявил слабость. Олег выглядел помятым и к примирению не рвался – «Агдам» выбил из него весь рыцарский пыл. Зато Ира, почуяв смену ветра, начала строить глазки Феде. Федя, как человек-кремень, на провокации не поддавался и смотрел куда-то в сторону с видом человека, который не понимает, что происходит, и не особо хочет понимать.

К трём часам начали собираться.

Лиля, под понимающие усмешки и подмигивания парней, утащила меня в комнату – якобы помочь с вещами.

Я понимал, что сейчас закрепляю за собой статус её парня. А этот статус в 1985 году налагает определённые обязательства. Длинные, серьезные, с походами в кино и знакомством с родителями.

Волна накрыла – и я снова не смог устоять.

Слава богу, хватило мозгов предохраняться. Лиля была в этом смысле полным оленем – доверчивым и беспечным, как и положено в шестнадцать лет, когда кажется, что всё плохое случается с кем-то другим.

Когда мы вышли обратно, Федя посмотрел на нас, потом в потолок, потом снова на нас.

– Долго вы вещи собирали, – сообщил он.

– Много вещей, – серьезно ответил я.

– Угу, – сказал Федя. И больше ничего не сказал – только взял свою сумку и пошёл к двери.

Олег хмыкнул. Ира демонстративно посмотрела в окно.

«Запорожец» зачихал, выплюнул порцию чёрного дыма, но прогревшись, бодро заурчал. Дорога до Хабаровска прошла в тишине – все уматались, затихли под мерный гул мотора.

Лиля сидела рядом. Не прижималась, не держала за руку – просто сидела близко. Иногда я чувствовал её плечо, когда машину покачивало на колдобинах.

Когда я довёл её до подъезда, она выбралась из машины, поправила шапку и посмотрела на меня.

– Ну, – сказала она.

– Ну, – согласился я.

Пауза.

– Позвонишь? – спросила она. Без нажима, без тревоги. Просто спросила.

– Позвоню.

Она кивнула. Повернулась, сделала два шага к двери – и обернулась.

– Игорь.

– Что.

– Ты нормальный, – сказала она. – Странный, но нормальный.

И ушла показав озорно язык. Дверь подъезда хлопнула, и я остался стоять у машины в февральском хабаровском дворе.

Вот это она умеет, – подумал Игорь..Его теплое чувство к Лиле окатило меня горячей волной

Да, – согласился я– ни когда нельзя понять женщин

В автобусе домой я смотрел в окно на заснеженный город и чувствовал этот привычный раздрай. Моральный компас подрагивал – косяк есть косяк, и никакими объяснениями его не закрасить. Но вместе с тем – колоссальный прилив сил. Молодое тело, заправленное сексом и отдыхом, требовало действия.

Дачный роман оставался позади. Впереди был понедельник.

План на неделю сложился сам собой, пока автобус полз по заснеженным улицам. Учёба – добить французские «лишние буквы» и не завалить физику. Спорт – три тренировки, скорость, выносливость, техника. Деньги – найти работу, потому что на «Агдам» и дачи Лилиного отца я полагаться не собирался. Нужны свои ресурсы. Фундамент под те самые девяностые, которые уже дышат в затылок.

Я вышел на своей остановке.

Вечернее солнце Хабаровска окрашивало панельные пятиэтажки в багровый, почти тревожный цвет. Я шёл к подъезду, и по мере того, как «малой» Игорь внутри успокаивался и затихал, насытившись дачными приключениями, я снова почувствовал ту самую занозу – острую, привычную.

Желание вернуться.

Туда, в свое время. К привычному комфорту, к понятным проблемам, к жизни, где всё уже случилось и где больше не нужно ничего доказывать самому себе. Там не нужно было каждое утро совершать подвиг, просто чтобы соответствовать собственным амбициям. Там всё было предсказуемо.

Но туда дороги не было. Как не было теперь и спокойствия. Качели настроения снова качнулись в другую сторону, в сторону холодной взрослой меланхолии, и этот шторм внутри нужно было как-то гасить. Я искренне надеялся, что это просто бушующая молодость Игоря, а не смертельный резонанс моей памяти и его неокрепшей психики. Если мы не договоримся, эта «машина времени» просто разлетится на куски на первом же крутом повороте.

Я остановился у тяжелой двери подъезда, пахнущей кошачьей мочой и сырым подвалом, посмотрел на свои ладони – натёртые черенком лопаты, с парой свежих, горящих мозолей. Настоящие. Живые.

– Ну что, Игорь Дмитриевич, – прошептал я сам себе, и мой голос прозвучал чуждо в пустом дворе. – Расслабились и хватит.

Я толкнул дверь. Впереди была темнота лестничного пролета, за которой ждал ужин с бабушкой и мамой, французские глаголы и липкое чувство вины.

Завтра понедельник. Завтра всё начинается по-настоящему.

Глава 10 Серые будни

Понедельник не просто не задался – две жирные «пары», которые красовались в дневнике, как два красных лебедя на грязном пруду.

Первая – по геометрии. Олень, я настоящий олень. Зубрил формулы по алгебре, выстраивал логические цепочки в голове, а в класс зашла математичка и сухо велела доставать циркули. В моей голове на тот момент были только дискриминанты и Лилино колено. Итог – неуд.

Вторая «двойка» прилетела на трудах. Трудовик, мужик с вечным запахом перегара и опилок, ткнул пальцем в ржавую заготовку и велел «доводить до ума» таким же древним и лысым напильником.. Я представил, сколько времени убью на эту бессмысленную имитацию труда, и просто отказался. – Не буду я этот металлолом гладить, – отрезал я. Трудовик аж поперхнулся: – Пахомов, ты че, самый умный? Свободен! С парой в журнале.

Шел мимо кабинета домоводства и всерьез подумал: «Лучше бы к девчонкам пошел». Там хоть пахло жареной картошкой и блинами. Уж лучше научиться варить борщ, чем бестолково грызть железо тупым инструментом. В будущем это бы точно пригодилось больше.

В 14:00 прозвенел спасительный звонок. Школа кончилась, но расслабляться было некогда. В 15:00 – тренировка.

У меня был ровно час. За это время нужно было совершить марш-бросок до дома, закинуть в себя хоть какую-то еду (бабушка наверняка нажарила котлет, которые сейчас казались ценнее золота) и долететь до зала.

Ноги в руки – и вперед. Я бежал по рыхлому февральскому снегу, перепрыгивая через какашки собак на нем. а в голове уже вопрос а как вот все попаданцы все успевали ?.

Тело ныло после выходных, но азарт потихоньку вытеснял досаду от школьных неудач...

– Бам! Бам! Бам!

Звук скакалки о доски зала вбивался в виски. Пятнадцать минут, двадцать, двадцать пять – ноги уже не прыгали, а просто переставлялись на автопилоте, и я молился, чтобы тренер не смотрел в мою сторону.

Молитва не помогла.

– Пахомов, что ты танцуешь?! – голос тренера, резкий, как удар хлыстом, резанул по ушам. – Вперёд давай! Ноги включай, а не вальсируй!

Я чувствовал, что ещё немного – и протру в полу дыру. Советская школа бокса – это конвейер: не можешь – научим, не хочешь – заставим, а если думаешь, что умный – иди на ринг, там быстро объяснят, в чём ты заблуждался.

– Сил больше нет на эту верёвочку смотреть, – буркнул я, отбрасывая скакалку.

Это была ошибка. Я понял это сразу – по тому, как тренер прищурился и как в его глазах промелькнул тот самый недобрый огонёк.

– Сил нет? – переспросил он почти ласково. – Ну, тогда бросай веревочку и на ринг. Кравчук, иди сюда! Потанцуй с Пахомовым.

Я понял, что совершил ошибку, ещё когда затягивал перчатки.

Мой мозг, привыкший к жёсткому кикбоксингу, уже рисовал дистанцию под лоу-кик. Я кое-что знал , как вырубать людей – мой опыт был не плох, плюс крав мага ,израильская борьба

Кравчука – жилистого парня с длинными руками и спокойным, нехорошим взглядом – я бы мог разделать быстро.

Реальность оказалась суровее. Если бы мне разрешили делать, все что я могу...

Как только мы сошлись, я почувствовал, что влип. Руки никогда не были сильной стороной кикбоксёра по сравнению с классическим боксом. А ноги здесь были «выключены» правилами и здравым смыслом тренера. Кравчук работал как швейная машинка – часто, точно и очень неприятно.

Я постоянно проваливался. Каждую секунду подсознание орало: Пробивай ногой! Встречный в корпус! Ноги дёргались сами собой, нарушая баланс, я терял доли секунды на то, чтобы подавить инстинкт. Пытался уйти в клинч – парень ловил меня на выходе, работал по этажам, превращая мою голову в мишень для скорострельной пушки.

– Соберись, Пахомов! Где руки?! Руки наверх! – орал тренер с края ринга.

Я попытался качнуть маятник, зайти сбоку – но в голове снова мелькнула мысль о боковом ударе ногой. Центр тяжести сместился не туда, я раскрылся на долю секунды.

Бам!

Мир вздрогнул. В глазах рассыпались яркие колючие звёздочки, пол стал ватным. Звуки зала – крики, удары по грушам, топот ног – отошли на задний план, сменившись противным тонким звоном в ушах. Меня повело вправо, я схватился за канаты и некоторое время просто висел на них, как бельё на ветру.

– Брейк! – голос тренера прозвучал где-то в тумане. – Пахомов, на скамейку. Выдыхай, «танцор».

Кравчук хлопнул меня по плечу – что-то сказал, наверное что-то доброе, но я его почти не слышал. Доплёлся до лавки, опустился, почувствовал во рту солоноватый вкус крови и свинцовую тяжесть в затылке.

Ну что, чемпион? Погулял на даче? Выгулял малого? Получи расписку.

Я сидел, опустив голову между колен, и смотрел, как на серый пол капает пот.

Хороший урок. Больной, но хороший.

Дело было не в том, что я слабый или трусливый. Дело было в том, что я – гибрид. Тело помнило один набор рефлексов, мозг – другой, а бокс требовал третьего, которого пока не существовало вообще. Три системы в одном корпусе, и все три мешают друг другу.

Тренер возник рядом – неожиданно, сел на лавку. Я его таким не видел.

– Живой?

– Живой.

– Ну и хорошо. – Пауза. – Что случилось на ринге, понял?

– Понял.

– Расскажи.

Я помолчал секунду.

– Ноги лезут. Рефлекс другой. Хочу бить туда, куда здесь нельзя.

Тренер кивнул – один раз, коротко.

– Это лечится. Долго, но лечится. Откуда такие рефлексы?

– Занимался. Другим.

– Чем?

– кара тэ, – сказал я. Правда, пусть и неполная.

В его глазах мелькнул новый интерес.

– Тогда понятно. Значит, слушай внимательно, «каратист». Тебе сейчас нужно одно – забыть. Всё, что ты умел. Начать с нуля. Не переучиться – именно с нуля. Иначе так и будешь проваливаться. Понял?

– Понял.

– Месяц ОФП ещё не кончился. Иди, прыгай.

Я встал. Поднял скакалку.

Бокс я не люблю, – честно сказал Игорь.

Знаю, – ответил я. – Но он нам нужен. Терпи.

А если я не хочу терпеть?

Тогда будешь висеть на канатах. Выбирай.

Он помолчал. И промолчал до конца тренировки – что уже само по себе было прогрессом.

Выйдя из ДК, я замер на крыльце.

Снег валил стеной, засыпая площадь и превращая город в однообразное белое покрывало. Челюсть ныла. В кармане было пусто – в буквальном смысле, последние копейки ушли на автобус утром.

Вот это была настоящая проблема.

Не разбитая челюсть. Не рефлексы, которые надо переучивать. Деньги. Точнее – их полное и абсолютное отсутствие.

Я стоял на крыльце и думал – методично, как привык считать деньги в той жизни.

Просить у бабушки – унизительно. Это чувство зависимости убивало, даже несмотря на то, что в «той» жизни я проходил через куда более серьёзные унижения. Здесь и сейчас было невыносимо. У мамы просить – ещё хуже,. Стипендии нет – я не студент. Государственной помощи нет – я не сирота.

Значит, работа. Прямо сейчас.

Я начал прикидывать варианты, пока шёл по улице.

Что я умею в этом теле в 1985 году? Физически – больше среднего пятнадцатилетнего. Водить машину умею, но без прав – только частные случаи. Голова работает – но это здесь не товар, это просто фон. Иврит – бесполезен абсолютно. Французский – на уровне двоечника. .

Итого – подсобник, грузчик, что-то физическое. Для начала.

Дальше – сложнее, но уже интереснее.

Кооперативы разрешат в 87-м. Это я помнил точно, как помнил несколько ключевых дат, которые в той жизни казались просто историей, а здесь были картой сокровищ. Два года – не такой большой срок, если правильно их потратить. Бытовые услуги, ремонт, перепродажа дефицита – всё это начнёт расцветать раньше, чем большинство людей вокруг поймёт, что происходит.

Но сначала – рубли. Живые, сейчас, в кармане.

Без денег нет питания, нет нормальной обуви для тренировок, нет ничего. Я не мог позволить себе зависеть от чужого кармана – это вопрос не гордости, это вопрос выживания. Человек без денег – это человек без опций. Я слишком хорошо это знал.

Я шёл по улице и смотрел по сторонам – уже не как школьник, идущий домой, а как человек, который ищет точку входа.

Магазины. Склады. Дворы, заваленные снегом. Старые сталинки с тёмными подъездами.

В одной из них, в глубоком полуподвале – вывеска «Овощи и фрукты».

Я остановился.

Овощной магазин в советское время – это не просто магазин. Это постоянный поток ящиков, мешков, гнилья, которое надо разбирать, снега, который надо чистить, погреба, который надо вести. И при этом – хроническое безлюдье, потому что работа тяжёлая, грязная и оплачивается соответственно. Идеальное место для того, кто согласен на что угодно.

Я свернул туда.

Магазин встретил меня рядами трёхлитровых банок мутного берёзового сока и тяжёлым, липким запахом гнилой картошки. Посетителей не было. Оно и понятно – картошка в 85-м продукт стратегический. Её не покупают по килограмму, её заготавливают мешками на дачах и хранят в гаражных погребах. Народ сам за себя воюет, сам себя кормит. Этот факт напрочь выветрился у меня из головы за годы жизни за границей, а сейчас ударил в нос вместе с вонью подвала.

За прилавком, на котором красовались весы «Тюмень», стояла продавщица. На плечи наброшена побитая молью шуба, поверх – засаленный синий халат. Лицо красное, глаза мутные – явно уже «приняла» для сугрева.

– Здравствуйте, – сказал я.

Она подняла взгляд. Долго смотрела – на фингал, на спортивную сумку, на рост.

– Работу ищу, – сказал я, не дожидаясь вопросов. – Грузчик, подсобник. Снег почищу, ящики потаскаю. Всё, что нужно.

– Чё? – выдала она, обдав меня кислым перегаром.

– Работа, – повторил я терпеливо. – Есть что делать?

Пауза. Она смотрела на меня с выражением человека, которого только что разбудили посреди важного сна.

– Лет-то сколько?

– Шестнадцать.

– Мало.

– Зато большой, – сказал я. – И не пью.

Она хмыкнула. Потом кивнула куда-то за прилавок там было окно раздаточная в подвал.

– Ящики в подвале видишь?

– Вижу.

– Там морковь. Три тонны. С базы привезли, надо разобрать – гнильё отдельно, нормальную в сетки. Сделаешь – пятерка.

Пять. За три тонны моркови.

Не густо, – сказал малолетка.

Зато реально, – ответил я ему. – И это точка входа. Отсюда строим.

Я быстро прикинул в голове. Пять рублей сегодня – это немного. Но если здесь раз в несколько дней, плюс найти ещё пару таких точек по району, плюс что-то в выходные – к концу месяца можно выйти на пятьдесять рублей. Немного, но уже не ноль. А главное – это знакомства. Люди, которые видят, что ты работаешь, не ноешь и не исчезаешь. В 85-м сарафанное радио работало лучше любой биржи труда.

– Халат дадите? – спросил я.

Она посмотрела на меня с лёгким удивлением – видимо, не ожидала такой деловитости от пятнадцатилетнего с фингалом.

– Дам.

Пока она копалась в подсобке, я смотрел на подвальную лестницу и думал дальше.

Два года до кооперативов. За это время – накопить хотя бы минимальный капитал, изучить, какие ниши будут открываться первыми, найти правильных людей. Не тех, кто умеет красиво говорить, а тех, кто умеет работать. Таких в 85-м было много – просто им пока некуда было приложить руки.

Я знал, что будет дальше. Это было моё единственное и главное преимущество. Не сила, не связи, не деньги – только знание. И из этого знания надо было выжать максимум, пока оно ещё актуально.

– На, – продавщица сунула мне мятый халат, от которого пахло подвалом и прошлой эпохой.

Я надел. Посмотрел на лестницу вниз.

Три тонны моркови. Пять рублей Понедельник.

Начинается, – сказал Игорь, без особого энтузиазма.

Да, – согласился я. – Наконец-то.

И пошёл вниз.

Три часа спустя.

Пятёрка в кармане – Три часа я работал на износ, выгребая склизкую, переродившуюся в чёрную кашу морковь. Спина не чувствуется, руки гудят, пальцы мелко дрожат и замерзли – непривычная нагрузка для боксёра, здесь работают другие мышцы,. Зато в качестве бонуса, помимо денег, Михалыч расщедрился: два кочана капусты и пакет свёклы.

Жизнь, чёрт возьми, налаживается. Это цинизм, если что. Мой внутренний «я» из будущего в этот момент конечно посмеивался , глядя на грязные ногти, но пацан внутри ликовал – первая добыча, принесенная в пещеру.

Дома первым делом залез под горячий душ. Стоял, прислонившись лбом к мокрому холодному кафелю, пока пар выедал из пор въедливый запах. Оттаял. Вышел, на ходу перекусил холодными бабушкиными котлетами – хлеба в них было больше, чем мяса, но сейчас они казались божественными – и сел за учебник.

Геометрию надо исправлять. Система не любит сбоев, а «двойка» в журнале – это лишний повод для учителей обратить на меня внимание. А мне сейчас нужно было быть тенью.

«Всякий выпуклый четырёхугольник, у которого стороны попарно параллельны, называется параллелограммом. Свойства диагоналей доказываются через равенство треугольников...»

Я читал это заклинание и понимал – это не китайский, но точно что-то из разряда магии. Будто пытаюсь вызвать дух Евклида, чтобы он объяснил, почему эти чёртовы диагонали делятся пополам. Время – восемь вечера. Глаза слипаются, челюсть после ринга ноет в такт пульсу, спина ломит так, будто по ней проехали на тракторе.

Хочется бросить всё. Позвонить Лильке, просто чтобы услышать её беззаботный смех, который никак не вяжется с этой серостью. Или Олегу – узнать, как он там «разрулил» свои дела после вчерашнего. В это время город затихает: по телевизору передают программу «Время», в окнах сталинок горит тусклый жёлтый свет, и кажется, что этот застой будет длиться вечно.

Я откинулся на спинку жёсткого стула, потянулся так, что хрустнуло в пояснице, и зажмурился. Нет. Нельзя. Надо дожимать. Твою мать, а ведь ещё английский.

Зачем нам английский? В этом сером феврале 85-го, среди очередей за молоком и транспарантов «Слава КПСС», он кажется бесполезным набором звуков, шумом из другой галактики. Но я-то знаю. Я-то помню, как рассыпается этот колосс. Когда откроются границы, английский станет не просто языком – он станет единственным надёжным мостом. Турция, Европа, Китай, который вот-вот выстрелит... Это самый дешёвый актив, который можно купить сейчас за счёт своего времени, и самый дорогой, когда придёт пора менять рубли на возможности.

И вот мысль, которая крутилась на заднем плане весь месяц, наконец оформилась. Она пришла ещё там, в подвале, когда я стоял на коленях в гнилье. Михалыч и эта торговка – они ведь классические «хозяева жизни» переходного периода. Мелкие посредники, которые радуются пакету свёклы, потому что не видят системы дальше своего носа. А я вижу. Я знаю, что такое логистика, дистрибуция и товарные потоки. В мире, где всё распределяется «по талонам» и «по блату», тот, кто будет готов и знать будет жить а не выживать.

Я вдруг вспомнил одно письмо. Там, в середине двадцатых, мой старый знакомый, который остался жить в Хабаровске, писал мне на электронную почту. Он вышел на пенсию, имея за плечами суровый северный стаж, и признавался: «Игорь, выживаю только потому, что у меня есть дача».

Твою мать... И это серьезно? Человек отдал лучшие годы, заработал все возможные надбавки, а в итоге через сорок лет его единственным спасением стало тяпка и шесть соток? Эта мысль обожгла холодным цинизмом. Здесь нужно строить стены, которые не прошибёт ни одна смена эпох.

Я открыл учебник английского. «London is the capital of Great Britain».

– Нет, ребята, – прошептал я, глядя на портрет Шекспира. – Лондон подождёт. Начнём с того, как сказать «я хочу зафрахтовать это судно».

Звонок телефона прорезал тишину комнаты, как спасательный круг. Я с облегчением отшвырнул учебник.

– Алло?

– Привет, – голос Лили был тихим, почти вкрадчивым. – Чего не звонишь?

Я прикрыл глаза. В этот момент я был готов благодарить всех богов за то, что она позвонила. И стало немного стыдно – рад я был не только ей, а возможности легально прекратить эту пытку учёбой.

– Рад слышать, – сказал я, стараясь скрыть одышку.

– А сам не мог позвонить? – в голосе мгновенно прорезались нотки маленького командира. – Я думала, мы в кино пойдём сегодня. «Курьер» в «Гиганте» идёт. Последний сеанс.

– Мог, – спокойно ответил я.

– И?

Вот же малолетка. Она живёт в мире, где самая большая проблема – это куда джинсы выгулять. Она думает, раз я её парень, то теперь буду по щелчку пальцев дежурить у касс.

– Лиля, зайка моя, – сказал я максимально ласково, но с холодом,. – Давай объясню. У меня сейчас дел – как до Америки раком. Засыпаюсь по учёбе. Только что с тренировки, где мне едва челюсть не вынесли. В кармане голяк, Лиль. Полный. Я три часа в подвале гниль разгребал вручную, чтобы завтра было на что в столовую сходить.

– И что? – её голос стал ледяным. – Мог бы предупредить. Я полчаса перед зеркалом красилась.

– И то, – я перебил её. – Я не буду каждый день сидеть у твоего телефона. У меня есть цели, и кино в них сейчас не входит. Извини, но я не клоун в твоём персональном цирке.