Текст книги "Снова вернуться в 80. Часть 1 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Глава 23 Валюта

Две копейки привычно скользнули в прохладное нутро таксофона. Трубка пахла табаком и чьим-то дешевым одеколоном – въедливый аромат советской повседневности. Я прижал ее к уху, слушая длинные, гулкие гудки,

– Да, – голос Влада в трубке звучал непривычно бодро, без его обычного ленивого пафоса. – Это Игорь. Ты просил набрать. – А, привет. Быстро ты. Слушай, я в два часа буду возле железнодорожного института. Подскакивай, разговор есть серьезный.Идет?

Идет – не идет, а выбора нет. Сейчас одиннадцать утра. Школа закончится только в два, но чтобы успеть в центр к назначенному времени, нужно сваливать прямо сейчас. Выскочив из промерзшей будки, я рванул в класс за сумкой. Ничего не объясняя Ленке, я просто подхватил вещи и вылетел в коридор. Разборки с учителями – это мелочь, а вот чего я по-настоящему не любил, так это когда мне «закудыкивают» дорогу. Ленка это умела мастерски – один ее взгляд мог заставить остановиться, но сегодня на кону было нечто большее, чем школьный мир.

Дома бабушка как раз ушла в магазин. Я лихорадочно вытащил из тайника тысячу рублей – плотные хрустящие пачки, которые жгли руки своим весом и опасностью. Автобус до центра тащился мучительно долго, целых полтора часа, но к двум я уже был на месте.

Влада я нашел сразу у входа в институт. Я не суетился, подошел спокойно и прямо посмотрел ему в глаза. Тот огляделся по сторонам, проверяя обстановку, и заговорил вполголоса:

– Есть новости, Игорь, и, прямо скажем, жирные. Отца назначают капитаном, через две недели они выходят в рейс. Понимаешь, о чем я?

У меня внутри что-то екнуло.

– Понимаю, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Расклад такой. Нужно двести долларов. Прямо сейчас. Плюс полтинник мне за работу и «канал». Итого – двести пятьдесят «зеленых». Цена реальная. Отец возьмет товар по своим спискам, через месяц вернется, скинет партию и снова уйдет, но всё необходимое будет здесь. Ты в деле?

Двести пятьдесят долларов. В 1985 году это не просто деньги – это приговор. Огромная пачка советских купюр, которую нужно превратить в запретную валюту.

– В деле, – отрезал я. – Дай мне пару дней.

– Не затягивай, Игорь. Время – это деньги. Это сейчас самое важное

. – Сынок, ты это мне рассказываешь? – усмехнулся я про себя, вспоминая свои финансовые баталии из будущего.

Где взять валюту в закрытом городе, где за хранение одного «Франклина» можно уехать в мордовские лагеря лет на десять? Будь у меня полгода, я бы нашел способ аккуратно собрать сумму через моряков, но сейчас время сжалось в пружину.

Фарцовщики на «Поляне» отпадали сразу. Там стукач на стукаче, а я и так засветился у «дяди Сережи». Одно неверное движение. И тут в памяти всплыл Олег. Он как-то хвастался, что его брату постоянно нужны были «американские рубли».

Олег в школу не ходил неделю – официально «болел», а на самом деле просто наслаждался жизнью мажора. Я выгреб последние две копейки и снова пошел к автомату. Понятно он был дома

– Валюта? – Олег а присвистнул. – И сколько тебе надо?

– Двести пятьдесят.

– Ни хрена себе... – в трубке повисло молчание. – Ну ты, Игорь, и рисковый. Это тебе не конфеты на фабрике тырить. Тут 8лет

– Знаю. Но мне нужно. Срочно.

Олег задумался., как он постукивает пальцами по столу. – Есть один человечек. Вопила. Мужик серьезный, лет тридцать. У него свои каналы через портовую администрацию. Курс кусачий – один к 4. Есть такие деньги?

Тысяча. Годовой бюджет средней семьи. Цена подержанного «запорожца». – Найду, – сказал я, чувствуя, как в кармане лежит тяжелая пачка моей «тысячи».

– Как на него выйти?

– Вопила – парень осторожный. Он сейчас на «Поляне» крутится, возле «Интуриста». И учти: если что пойдет не так, я тебя не знаю. Вопила не любит лишних вопросов.

– Ты вообще не при делах будешь, – успокоил я его. – Просто покажи его мне и всё.

– Ну, пошли...

Я сидел на холодном гранитном выступе парапета возле краеведческого музея.

Ветер с Амура, пронизывающий и сырой, задувал в лицо, напоминая, что апрель на Дальнем Востоке – это лишь красивое название в календаре, а не тепло. Река внизу была серой, тяжёлой, без блеска. Где-то посередине шёл буксир – медленно, упрямо, оставляя за собой длинный след белой пены. Чайки кружились над ним и кричали так, будто их кто-то обидел.

Гостиница «Интурист» выходила фасадом прямо на берег – серый бетонный колосс, выглядящий в этом городе чужеродно. В ней жили иностранцы, дипломаты, редкие торговые партнёры из соцлагеря. Советским гражданам вход – только по делу, и дело это всегда должно быть объяснено на вахте, в с отметкой в журнале.

У подножия гостиницы раскинулась знаменитая «Поляна».

Это было место силы, местный Вавилон.

Официально – ничего особенного. Пятачок бетонных плит у «Интуриста», стоянка «Икарусов» с экскурсионными группами, несколько скамеек, флагштоки с вяло обвисшими флагами – советский, рядом красный с серпом, и ещё пара дружественных. Всё чинно, всё советски правильно. Туристы выгружаются из автобусов, идут в гостиницу, потом обратно. Гид с указкой что-то рассказывает про Амур и про достижения Дальнего Востока.

Но если смотреть правильно – видишь другое.

Вон тот мужик у автобуса в серых штанах-бананах – не турист. Туристы так не стоят: спиной к стене, лицом к улице, глаза гуляют по людям, не по достопримечательностям. Носок ботинка чуть стучит по асфальту – нервная привычка человека, который ждёт. Рядом с ним – два парня в кроссовках «Адидас» (настоящих, не «три полоски на рынке за двенадцать рублей»). Один что-то крутит в руках – пластинка в плёнке, видимо «Pink Floyd» или «Deep Purple». Второй смотрит в сторону, будто скучает, но на самом деле считает всех, кто подходит к первому. Считает и оценивает: свой, чужой, мусор, лох, может быть клиент.

Девицы у флагштока. Три штуки, возраст неопределённый – от восемнадцати до двадцати пяти, ярко накрашенные, начёсы такие, что головы кажутся отдельными планетами. Одна в куртке на молнии с меховой оторочкой, вторая – в болонье с переливом. Третья курит длинную тонкую сигарету «More» – коричневую, с золотым ободком. Такие в Союзе не продают.

Девицы работали не только по прямому назначению. У них всегда была информация: кто из иностранных приехал, что привёз, сколько хочет получить рублями, есть ли у него «джинса», кассеты, жвачка или, если повезёт, электроника. Они работали как фильтр – собирали данные на ходу, передавали выше. За это получали свой процент.Наверное.

Чуть подальше – стайка пацанов лет по шестнадцать-восемнадцать. Эти занимались самым нижним звеном пирамиды: перепродавали мелочёвку. Жвачка Wrigley's – рубль за пластинку (в магазине её нет вообще). Японская зажигалка Часы «Сейко», если повезёт найти – от полтинника, и то по знакомству. Если совсем удача – японский калькулятор, размером с пачку сигарет, но это уже редкость, и за такой можно три месяца жить припеваючи.

Был ещё уровень выше – те, кто работал напрямую с моряками и интуристами. Их не видно с первого взгляда. Они не тусовались на виду. Появлялись, делали дело, уходили. Свои встречи назначали в пивбарах, в подъездах, в поездах между Хабаровском и Владивостоком.

И совсем наверху – валютчики.

Их было двое-трое на всей Поляне. Узнавались не по одежде – одеты были как все, ничего лишнего, чтобы не привлекать внимания. Узнавались по тому, как держались. Чуть в стороне. Спокойно. Никакой суеты. Ничего лишнего в руках. Просто стояли – и ждали, когда к ним подойдут сами.Эти были камикадзе

В той, прошлой жизни, я обходил такие места десятой дорогой.

Нормальному человеку на «Поляне» делать было нечего: либо загремишь по 88-й за одну зелёную бумажку – восемь лет, без вариантов, – либо просто по морде получишь, легко и без предупреждения. Те, кто сюда ходил, либо уже плотно сидели в системе, либо были настолько молоды и глупы, что не понимали, во что лезут.

Я не был ни тем, ни другим. Но сейчас выбора не было.

Я продрог до костей – пальцы в карманах куртки одеревенели, ноги в кроссовках чувствовались как чужие. Спрыгнул с парапета, потоптался секунду, чтобы вернуть кровь в ступни, и направился к Вопиле.

Олег описал его точно: лет тридцать, аляска, кроссовки дорогие – итальянские, белые с синей полосой, такие в Хабаровске были у двух-трёх человек на весь город. Лицо казалось смутно знакомым – что-то всплывало из будущего, какая-то лысая упитанная физиономия, постаревшая лет на пятнадцать-двадцать. Я никак не мог сообразить, откуда. Может, мелькал в новостях. Может, в каком-то деле, про которое я читал. Память упрямо подсказывала: видел, видел, но имени и контекста не давала.

Вопилой его звали потому, что много базарил. Олег говорил, что в деле он надёжный, но болтливый – мог рассказать про сделку на следующий день в пивбаре трём случайным знакомым. Старшие валютчики его терпели, но в свой круг не пускали – слишком разговорчив. Но валюта у него была, как никто не знал.

Противоречивый человек. Ценный канал плюс ненадёжная голова. Именно поэтому держат на расстоянии. И именно поэтому Олег направил меня к нему, а не к более авторитетным – тем меньше повода связываться со школьником.

Я подошёл и остановился в полутора шагах.

– Привет – сказал я негромко. – Закурить нет?

– Не курю, – буркнул он.

Я только что видел, как он затягивался. Окурок ещё дымился у его ноги.

– Ладно. Тогда продай баксы. На тебя указали.

Я сказал это ровно, без торопливости. Он не повернул головы – смотрел куда-то сквозь меня, на воду, на буксир, на чаек. Куда угодно, только не на меня.

– Мальчик, иди мороженое ешь. Или в «Морской бой» поиграй в кинотеатре.

– Мне не нужно мороженое. Двести пятьдесят баксов.

Медленно повернулся. В глазах – скука с нарастающим раздражением. Такой взгляд бывает у людей, которых достал один и тот же вопрос.

– Ты тупой? Иди отсюда, пока дяди добрые. Не порти пейзаж.

Я не ушёл.

Вернулся на парапет, сел. Смотрел на реку. Ждал.

Терпение – это то, чему учит возраст.

Здесь дела решают быстро. Либо подойдут, либо нет. Если нет – значит, передумали, и проблема превратилась в долгую. А долгая проблема на Поляне опаснее быстрой: её начинают обсуждать, передавать, продавать, и через неделю на тебя смотрит весь центр города.

Я ждал. Чайки орали. Буксир уползал куда-то за поворот.

Через пять минут я боковым зрением засёк: Вопила едва заметно кивнул кому-то за автобусом. Понятно.

Из-за «Икаруса» вышел крепкий парень. Молчаливый, с лицом, у которого нет выражения – просто функция. Лет двадцать, тяжёлый, движется неспешно. Подошёл, взял меня за локоть без предупреждения и повёл за угол музея, в тихую зону – туда, где не видно с Поляны.

Я не сопротивлялся. Сопротивляться сейчас – потерять единственный шанс. Пусть ведёт. За углом разговор будет другим.

Пока шли – секунд десять – я успел нащупать в кармане свинчатку. Старый добрый «валик», обмотанный потёртой кожей. Прихватил из соображений «надеюсь, не понадобится, но пусть будет». Не особо элегантное оружие. Зато действенное.

К моменту, когда мы зашли за угол, она уже легла в ладонь как влитая.

– Ты чё, берега попутал, урод? – прохрипел он, разворачивая меня и замахиваясь для удара в челюсть. Размашистого, тяжёлого. Такого, после которого неделю ешь через трубочку.

В его мире я был наглым подростком, которого надо проучить.

В моём – он был большой и медленной мишенью.

Как только он замахнулся – я сместился с линии. Кулак пролетел мимо, распоров воздух. Я ответил коротким сухим ударом в челюсть – без замаха, от корпуса, как учил Иваныч. Свинчатка в кулаке добавила вес.

Парень, застигнутый собственной инерцией, пошёл на колени. Лицо у него стало растерянным – не злым, не больным, а именно растерянным. У таких в голове есть только одна программа: «я бью, мне не отвечают». Когда программа сбоит – они зависают.

Я коротко добавил под дых. Не сильно – чтоб не сломать что-то лишнее, просто чтобы не встал раньше времени. Он сел в грязь у стены, держась за живот.

–Извини, братан ты первый начал– спокойно сказал я

Я поправил куртку, спрятал свинчатку обратно в карман и вышел из-за угла.

Вопила стоял там же. Поза чуть изменилась: он видел.

Не всё, конечно. Из-за «Икаруса» виден был только конец сцены. Но достаточно, чтобы понять расклад.

– Послушай, – сказал я, подходя. – Мне по возрасту не положено быть мусором, сам понимаешь. Так что не дёргайся. Мне надо решить вопрос. Либо ты продаёшь мне двести пятьдесят, либо говоришь, на кого выйти. Я не уйду.

Он сплюнул. Матернулся. Послал лесом. Повторил для надёжности – видимо, боялся, что я не понял с первого раза.

Я вернулся на парапет.

Через десять минут подошли двое.

Тот, с отбитой челюстью – смотрел с лютой ненавистью. Держал её немного вбок, осторожно. Видимо, я ему всё-таки что-то сдвинул – теперь будет неделю говорить шепеляво.

Второй – постарше, в сером плаще с поднятым воротником, говорил сипло, будто простужен или просто привык разговаривать тихо. Лет тридцать пять – сорок, лицо обветренное, без особых примет. Из тех, кто легко растворяется в толпе и которого трудно потом вспомнить.

– Слышь, каратист, – он навис надо мной. – Ты чё за цирк устроил? Тебе жить надоело?

Я пожал плечами.

– Мне баксы нужны. Двести пятьдесят. Срочно. У меня рубли, у вас товар. Чего вы мне экзамены устраиваете? Человека зарядить надо, он в Москву улетает – время поджимает.

Про Москву я добавил для веса. В 85-м Москва – это всегда серьёзно. Это не провинциальные разборки, это другой уровень. Если человек улетает в Москву – значит, сделка серьёзная, значит, за ним кто-то стоит, значит, валить такого клиента невыгодно.

Сиплый молчал. Разглядывал меня. Долго.

Я понимал, что именно он пытается прочитать: кто такой, откуда, зачем, не мусор ли, не подстава ли. На Поляне это было первое и главное – проверить. Иначе либо срок, либо нож под рёбра.

Я сидел спокойно и ждал. Спина уже задеревенела от холодного гранита, но показывать дискомфорт нельзя. Сидеть надо так, будто ты всю жизнь сидел на холодном гранитном парапете и ничего лучше для тебя не существует.

– Деньги с собой? – спросил он наконец.

– Понятно, что нет. Я что, лох – по Поляне с косарём в кармане гулять?

Он хмыкнул. Это был хороший знак – значит, логика прошла. Лохи носят деньги с собой. Не лохи – оставляют дома и приходят на разведку.

– И откуда его знаешь? – кивнул он в сторону Вопилы.

– Кличка Вопила. Валютчик. Чего, в первый раз что ли?

Сиплый чуть приподнял бровь.

– На него указали. Говорите место и время – встретимся.

Он оглянулся. Пошептался с Вопилой – коротко, пара слов. Вопила недовольно поморщился, но кивнул.

Сиплый вернулся.

– Ладно. Не при делах я. – Он повернулся к Вопиле: – Клиент дело говорит. Не хотите – скажите, я его к другому направлю.

Атмосфера сдвинулась. Едва заметно – но сдвинулась.

Я перестал быть наглым пацаном, которого надо прогнать.

Вопила смотрел на меня долго – с тем выражением, каким опытные люди смотрят на что-то, что не вписывается в привычную картину. Школьник, но не трясётся. Молодой, но говорит коротко и по делу. Пришёл один, без прикрытия – и при этом не боится. Непонятный

А непонятное на Поляне – это либо опасность, либо возможность.

Он это знал. Я это знал.

– Послезавтра, – сказал он наконец. – Сюда же. В одиннадцать. Один. И деньги принесёшь.

Я кивнул.

Встал, поправил куртку, потянулся Сказал «до завтра» и пошёл обратно к остановке. Не торопясь. Спиной чувствовал взгляд – они смотрели, куда я пойду, один ли, не ждёт ли меня кто за углом.

Никто не ждал.

Автобус пришёл через семь минут. Маршрут двадцать пятый, до моего района сорок минут с остановками.

Я занял место у окна, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза.

Внутри потихоньку отпускало. Адреналин сходил волнами – сначала отпустило плечи, потом руки, потом колени. Зубы стучать перестали. Только пальцы ещё подрагивали, и я сжал их в кулаки, чтоб не было видно.

Пока тащились до дома, смотрел на серую весеннюю улицу – обшарпанные пятиэтажки, очередь у овощного, мужики у пивной бочки в своих неизменных кепках – и думал только об одном.

Где взять ещё двести пятьдесят рублей до завтра.

Внутри потихоньку отпускало.

Адреналин сходил волнами – сначала отпустило плечи, потом руки, потом ноги. Зубы стучать перестали. Только пальцы ещё подрагивали, и я сжал их в кулаки, чтоб не было видно.

Рядом сел дед с двумя авоськами. Одну поставил на пол, вторую держал на коленях – там что-то угловатое, завёрнутое в газету. От авосек пахло сельдью и луком. Дед тут же задремал, привалившись к окну. Голова у него моталась в такт дороге, туда-сюда, туда-сюда, как маятник часов с севшей пружиной.

Автобус тащился. За окном плыл апрельский Хабаровск – обшарпанные пятиэтажки с тёмными пятнами сырости под карнизами, голые тополя, которые только-только начали набухать почками, очередь у овощного – человек пятнадцать, в основном пенсионерки с хозяйственными сумками. Мужики стояли особняком, у вино водочнго отдела в неизменных кепках и плащах. Очередь у них короче, но стоят плотнее.

Я смотрел на них и думал: куда они пойдут потом? Домой? К жёнам с хмельным выдохом и виноватой улыбкой? Или до следующей точки? Интересно, что было бы, если бы у каждого из них – баня, горячий ужин, стопка после. По-человечески, дома. Но нет. Стоят мерзнут под апрельским ветром.

Стоп.

Баня.

Я не сразу понял, почему слово зацепилось. Потом – понял.

Не как поиск в картотеке, где нашёл – достал – прочитал. Скорее как старый магнитофон, у которого плёнка перекручена: крутишь, крутишь, слышишь шум – и вдруг из шума вырастает нужная мелодия. Не вся сразу, а сначала один такт, потом второй.

Один такт – баня. Второй – пиво. Третий – золотой «Ролекс» поверх влажной простыни.

И вот уже лицо.

Вопила. Постаревший лет на пятнадцать, лысеющий, грузный. С печаткой на мизинце и таким видом, будто весь мир ему немного задолжал – немного, не много, он человек скромный.

Это не было откровением. Просто память, перегруженная событиями двух жизней, наконец выудила нужный файл. И вместе с лицом пришло всё остальное – запах дорогого одеколона, смешанного с перегаром, голос, который слышен поверх всех остальных голосов, и лёгкий приступ тошноты от этого сочетания.

Середина девяностых. Хабаровск, центр, частная баня в двух кварталах от рынка.

Мы решали вопросы. Серьёзная по тем временам тема: контракт на поставку пяти подержанных «японок» через Находку – праворульных, само собой. Леворульные к тому времени ужестоили в два раза дороже. Ударили по рукам с партнёрами, и кто-то предложил отметить – здесь, в приватном боксе, без лишних глаз.

Баня была из тех, где всё устроено для дела, а не для отдыха. Два бокса с парилками, бильярдный стол в общем зале, пластиковые столы со следами кружек. На стенах – ничего лишнего, только вентилятор под потолком и прибитый гвоздём календарь с видом голых нимф, лет пять как просроченный.

Пиво было холодное. Разговоры громкие. Накурено так, что глаза щипало.

И вот в этом – в дыму, в тепле, под гул голосов – я его и увидел.

Он сидел в дальнем углу и сразу было видно, что он здесь не случайно и не тихо.

Представился Игорем Николаевичем. Владелец сети коммерческих магазинов – сказал с той интонацией, с которой в девяностых говорили люди, привыкшие, что имя открывает двери. «Ролекс» на запястье поверх простыни. Золотая печатка. Говорил много, с жестами, с расстановкой – так говорят люди, которые давно поняли, что если молчишь, тебя не замечают.

Мой товарищ, Саня «Седой» – человек, который прошёл Крым, рынки и один раз чуть не прошёл следственный изолятор – слушал его молча, с кружкой в руке. Потом наклонился ко мне и сказал тихо, почти в ухо:

– Улыбайся и кивай.

Пауза.

– Это Вопила. Артист. Клоун – но опасный.

Больше Седой ничего не добавил. Вернулся к своей кружке.

Вопила набрался быстро – пиво шло в него легко, по-привычному – и начал рассказывать. Не хвастался, нет. Именно рассказывал – с деталями, с паузами в нужных местах, с той уверенностью человека, которому есть чем гордиться и который при этом делает вид, что это просто трёп.

О том, как поднимался в Хабаровске в середине восьмидесятых. Когда за джинсы могли исключить из комсомола, а за валюту – присесть на пятёрку. Как начинал с нуля, как рисковал, как выходил сухим.

Среди прочего – схема.

Та самая, коронная. Пятьсот долларов, каждыйдень.

Он ловил клиентов на жадности.

Предлагал доллары по три пятьдесят, когда у фарцовщиков на «плешке» шло по пять. Разница в рубль пятьдесят с доллара – цифра небольшая. Но если берёшь двести – это триста рублей экономии. Три месячных оклада инженера. Три. Подчёркивал это пальцем по столу – три.

У любого цеховика или завскладом при таких числах загорались глаза. Это тот азарт, который умнее страха. Человек знает, что рискует. Знает, что нельзя. Но триста рублей – это конкретно, это осязаемо, а риск – абстрактно, далеко, с другими людьми.

Пока клиент, потея от страха пополам с восторгом, судорожно пересчитывал пачку в подъезде или за углом пивбара – трогал каждую купюру, смотрел на просвет, убеждался что портреты настоящие, что бумага та – Вопила технично засвечивал фальшивку. Или просто рваную, склеенную скотчем изнутри – незаметно, если смотреть быстро.

– Ой, извини, браток, косяк. Затесалась случайно, сейчас заменю.

Честные глаза. Никакой суеты. Сразу менял на настоящую.

Это был тест. Если клиент проглотил – расслабился, улыбнулся, поблагодарил за честность – значит, поверил. Значит, финал близко.

Советские рубли перекочевали к Вопиле.

Тут сценарий ускорялся.

В дверь влетали подельники. Орали на два голоса – «Милиция! ОБХСС!». Вопила исполнял роль смертельно напуганного дельца: глаза круглые, руки трясутся. Мешок – тёмный полиэтиленовый, заранее приготовленный – в него летело всё: рубли, доллары, вместе. Один бросок в форточку, или через забор, или через открытую фрамугу пивбара – и мешок оказывался в руках третьего, который либо крутил педали велосипеда, либо прогревал «Москвич» в квартале дальше.

Входил «лейтенант». Форма, фуражка чуть набок, удостоверение мелькало быстро – так быстро, что номер не прочитать, и это нормально, никто не читает в такие моменты. Проверял документы у обмякшего терпилы, деловито уводил Вопилу «в отдел», обещал жертве: «разберёмся, подождите здесь».

Лох оставался.

Один, с пустыми карманами, с сердцем, которое стучит где-то в горле. Пойти в милицию и сказать: «меня кинули при покупке валюты» – это явка с повинной. Сам же и сядешь. По той самой 88-й.

Вопила через квартал садился в другую машину. Ехал делить куш. Вечером снова стоял на Поляне – свежий, в той же болонье, с тем же ленивым взглядом.

Автобус затормозил на моей остановке.

Дед с авоськами так и спал – голова мерно качалась, газетный свёрток съехал на бок. Я встал, придержал ему авоську, чтоб не упала, и вышел.

Апрельская слякоть. Холод. Запах мокрого асфальта и прошлогодней листвы, которая только сейчас вылезла из-под снега.

Я шёл к дому и думал: в восемьдесят пятом Вопила молодой, голодный, без «Ролекса». Схема у него уже есть, а жира ещё нет. Он только начинает.

И я про эту схему знаю.

Что, в общем-то, удобно.

И собирался получить его доллары

Дома было по-настоящему хорошо.

Чугунные батареи, отдавали то самое жилое тепло, которое чувствуешь кожей после пронизывающего ветра. Из кухни тянуло свежей выпечкой – бабушка явно расстаралась, заполняя дом запахом, который ни с чем не перепутаешь.

Родителей не было. Отец, как обычно, пропадал в гаражах – там у него своя вселенная: запах солидола, бесконечные «за жизнь», вечный ремонт «Москвича». Мама задерживалась на работе. Официально товаровед с окладом сто двадцать рублей – вроде бы гроши, если бы не магическое слово «доступ». В восемьдесят пятом это была валюта покрепче доллара.

Если вдуматься, круговорот дефицита в природе был тем ещё аттракционом. Ты отдаёшь свой дефицит, тебе взамен «выбрасывают» свой. И за право обладания этой цепочкой всё равно приходилось переплачивать – деньгами, связями, нервами. Советская экономика на местах: бесконечный бартер нужных вещей между нужными людьми.

Я переоделся в тёплый, слегка вытянутый на коленях тренировочный костюм, заварил кружку крепкого чая – чаинка-«гость» лениво кружилась на поверхности – и прихватил тарелку с пирожками. Шесть штук, с пылу с жару, с картошкой и ливером. Идеальное топливо для раздумий.

Устроился в зале, у окна. На улице сумерки густыми мазками ложились на Хабаровск, зажигались редкие жёлтые фонари. Я смотрел и пытался переварить увиденное сегодня утром.

Дверь в соседнюю комнату приоткрылась. Оттуда высунулась вихрастая голова брата. Он мазнул по мне взглядом, оценил масштаб моего «зависания» и гору пирожков, после чего молча втянулся обратно.

В той, прошлой жизни у нас с ним была затяжная позиционная война за эти квадратные метры. А сейчас – полная капитуляция с моей стороны. Комната в его распоряжении. Я туда заходил только на «экзекуции» – так я называл наши занятия.

Распорядок был жёсткий. Ко мне приходили Катя-Англичанка и Ленка, гоняла по русскому. Тут брат сразу сваливал.Удивительно, но Ленку брат почему-то побаивался. Стоило ей появиться в дверях – он сливался с обоями. А вот Катя ему явно нравилась. При ней он начинал приглаживать вихры, выправлять спину и неестественно громко кашлять, привлекая внимание.

Я дожевал пирожок. Интересно устроена природа. Что это в брате – истина из уст младенца или боязнь красивых женщин? Та робость, которая с годами не проходит, а трансформируется в нечто более сложное. Сначала боишься подойти к симпатичной однокласснице, потом, став взрослым, ещё больше опасаешься молодых и дерзких. Страх просто меняет обёртку.Ндя я это проходил.

За дверью брата послышался осторожный шорох – кажется, он всё-таки решился на вылазку за пирожками, пока я погружён в свои.

Я отпил обжигающий чай и вернулся к Вопиле.

Арифметика была простая.

У меня на руках ровно тысяча. Если играть по курсу три пятьдесят, который Вопила в моём прошлом озвучивал как свой коронный, – на тысячу выходит двести восемьдесят пять долларов. Хватает. Влад просил двести пятьдесят чистыми, плюс мне самому какой-то запас на руки. То есть надо двести пятьдесят минимум, лучше триста.

Дальше

Вопила, по тем же байкам из бани, держал в работе пятьсот баксов. Прокручивал её минимум раз на дню. Чтобы он развязал кошелёк и выложил весь запас на стол – мне нужно показать ему сумму, при которой ему интересно. Не тысячу. Полторы. А лучше две.

Полутора у меня нет.

Первая мысль пришла сама. Та, которая всегда приходит первой, когда человек думает про деньги: сделать куклу.

Положить в тысячу настоящих рублей пятьсот «нарисованных» – резаная газета, сверху-снизу настоящие червонцы, перетянуть банковской лентой. В сумерках подъезда, под соусом «только что из кассы» – должно сработать.

Я повертел эту мысль секунд десять.

И отбросил.

Потому что Вопила – не тот клиент, на котором кукла работает. У него тактильная память на купюры настроена лучше, чем у любого кассира Сбербанка. Он профессионал. Он живёт этим. Стоит ему взять мою «банковскую упаковку» в руки – он поймёт за две секунды. По весу. По плотности. По тому, как пачка лежит. По тому, как она пахнет – настоящие купюры пахнут типографской краской, газета пахнет газетой.Да и не делал никогда,а железное правило бизнеса: не воюй на территории профессионала

И что будет, когда поймёт?

Сразу нарисуется его сценарий. «Милиция, ОБХСС, всем стоять». Только теперь не я лох – а я наглый малолетний клоун, который попытался обмануть взрослого дядю на его же территории. И тут уже не просто кинут на деньги. Тут появятся люди и отметелят так, что неделю буду через трубочку есть. Чтоб другим неповадно.

Нет. Кукла отпадает.

Я допил чай, налил ещё.

Хорошо. Если меня не должно быть в роли лоха – а в роли лоха я быть не могу, потому что Вопила меня там и сожрёт, – значит, надо менять задачу с самого начала.

Что я знаю?

Я знаю его схему. Полностью, в деталях, как он сам её рассказывал в бане.

Подмена купюры на «случайную фальшивку», возврат на настоящую – тест на лояльность. Потом приём денег. Потом «налёт ОБХСС», бросок мешка через окно или забор, уход «лейтенанта» с «задержанным». Жертва остаётся одна, без денег, без прав, без возможности пожаловаться – она же сама в 88-й по уши.

И что?

А то

Что зная – что мешок полетит. В какую сторону полетит. Кто его поймает. Когда войдут «менты». В какой момент Вопила сделает шаг назад, чтобы прикрыться чужой спиной.

Я могу подыграть до определённого момента, а потом вмешаться там, где он не ждёт.

Например – перехватить мешок. Не дать улететь.

Или – сделать так, чтобы человек, который должен поймать мешок, не поймал.

Любая из этих точек ломает всю схему. И тогда – я не пострадавший. Я просто человек, который пришёл на сделку, на сделке что-то пошло не так у продавца, и в этой суматохе я ушёл с долларами. Но я и пострадавший.Ко мне никаких претензий.

Хорошо. Это уже другой разговор.

Но есть проблема.

Один я это не сделаю.

Чтобы перехватить мешок – нужен человек снаружи. Чтобы нейтрализовать подельника – ещё один. Если есть водила на «Москвиче» – третий нужен, чтобы машина не уехала.

То есть мне нужно минимум двое. Лучше трое. Готовых не просто стоять и смотреть, а реально вцепиться.

Олег? Федя? Не пойдут. То есть пойдут – ради меня. Но не для такой задачи. Олег – мажор, на драке с подельниками Вопилы он растеряется в первую секунду. Федя – добряк, ему такое в голову не зайдёт, у него руки для другого.

Мне нужны другие люди. Те, для кого сто рублей – это большие деньги, и они за них пойдут. То есть нужны . Голодные.

Кто.

Я перебрал в голове знакомых. Не подходило никого.

Время . Не хватало время.

За окном Хабаровск окончательно погрузился в темноту. Где-то в одной из хрущёвок Вопила, наверное, сейчас расслабленно ужинает, верит в завтрашний лёгкий сезон.

А у меня – половина плана.

Половину плана за один вечер на пирожках с ливером – это, пожалуй, нормально. Дальше думать смысла нет, уткнусь в ту же стену. Голова уже плывёт от расчётов.

Я допил кружку, отнёс на кухню. Дверь брата приоткрылась – оттуда высунулась рука, быстро схватила пирожок и втянулась обратно.

Я усмехнулся.

В восемь – тренировка. Не то чтобы я был в форме после сегодняшней Поляны, но пропускать нельзя. Иваныч предупредил последний раз. Да и голова на ринге проветрится – может, что и выкристаллизуется.

Я пошёл собираться.

Выскочил уже бегом. Чёрт, опаздываю.

Ночной бег по району – это всегда лотерея. В это время на квадратный метр здесь зашкаливает количество колдобин и буераков. Я летел в сторону пятьдесят шестой школы, ноги в обычных ботинках – совсем не для бега – чётко вбивали ритм в асфальт. Удивительно, но дыхалка работала. Прогресс был налицо: даже в тяжёлой аляске я почти не задыхался.