Текст книги "Вулкан Капитал: Орал на Работе 4 (СИ)"

Автор книги: Игорь Некрасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 34 страниц)

– Сегодня суд, – сказал он. – Будут решать вопрос о мере пресечения. Я буду защищать вас и Семёна Семёныча. – он встал, поправил пиджак. – Скажите честно: вы ничего не скрыли?

– Нет, – ответил Игорь. – Рассказал всё как есть.

Адвокат кивнул, помолчал, потом сказал: «Держитесь». И вышел.

Дверь закрылась, и теперь Игорь знал – сегодня решится его судьба. Он продолжал сидеть, уставившись в пол, и ждал, ждал, когда за ним придут.

Через несколько часов дверь снова открылась.

– Собирайся, – сказал дежурный. – В суд повезут.

Игорь встал, поправил пиджак и вышел в коридор. Там уже ждал Семён Семёныч – в таком же помятом виде, без очков, без галстука, с покрасневшими глазами. Они переглянулись, но ничего не сказали. Конвой – двое крепких мужчин в форме – жестом указал им идти вперёд.

Вскоре они вышли на улицу.

Серое утро, холодный ветер, серое небо и черная машина с тонированными стёклами.

Их посадили на заднее сиденье, и между ними, как и в прошлый раз, сидел конвоир. Говорить запретили, да даже переглядываться было неловко под пристальным взглядом полицейского. Но Игорь всё равно ловил взгляды Семён Семёныча, тот смотрел на него – устало, виновато, но с какой-то странной, почти обречённой уверенностью. И каждый раз, когда их глаза встречались, Семён Семёныч чуть заметно кивал.

Один раз. Коротко. Будто говорил одну и ту же фразу: «Вот так, дружище. Вот так».

Игорь отворачивался к окну, за стеклом которого проплывал город – обычный, будничный, но теперь казавшийся таким чужим. Люди спешили по своим делам, не зная и не подозревая, что в этой серой машине везут двоих, чья жизнь только что перевернулась с ног на голову.

Машина остановилась у высокого здания из светлого камня – массивного, с колоннами и широкими ступенями.

Здание было добротным, даже красивым: большие окна, аккуратные таблички у входа, флаг над крышей. Здесь не пахло безысходностью. Здесь пахло правосудием. Что, впрочем, было не менее страшно.

Их вывели из машины, провели через металлоискатель на входе – будто они могли пронести с собой что-то запрещённое, хотя у них не было даже шнурков.

Внутри оказалось просторно и чисто. Светлые стены, ровные полы, указатели на стенах. Люди в строгих костюмах сновали туда-сюда с озабоченными лицами.

Конвой повёл их по длинному коридору, потом по другому, потом вверх по лестнице. Наконец они остановились у массивной деревянной двери.

Конвоир открыл её и, жестом указав внутрь, произнёс:

– Заходите.

Игорь шагнул в зал суда.

Просторное помещение с высокими потолками. Справа – скамьи для публики, пока пустые. Слева – место для адвоката и подсудимых. Прямо – возвышение, где сидит судья. Всё из дерева, тёмного, благородного оттенка.

Их провели к скамье подсудимых, и Игорь сел, чувствуя, как холодок страха пробегает по спине. Семён Семёныч опустился рядом, он молчал, смотрел прямо перед собой, и его лицо было белым, как бумага.

Следом в зал вошёл адвокат – Расим Махмутыч.

Он выглядел собранным, деловым и, кивнув им обоим, занял своё место, затем достал бумаги, разложил их на столе, поправил очки – приготовился.

– Как вы? Держитесь? – тихо спросил он, не поднимая глаз. – Судья скоро выйдет.

Игорь сидел, вцепившись пальцами в край скамьи, и смотрел на пустое кресло судьи. Сердце колотилось где-то в горле. В голове стучало:

«Сука, неужели это всё не сон⁈»

Прошло несколько томительных минут, и в зал вошёл следователь – тот самый Соболев, в той же белой рубашке с закатанными рукавами, с папкой в руках. Он занял место за отдельным столом, слева от судейского возвышения, и даже не взглянул в сторону подсудимых.

Потом в зале появились ещё люди. Двое – мужчина и женщина, в строгих костюмах, с папками, сели на скамью для публики. Секретари, помощники, кто-то ещё. Игорь не разбирался в этих тонкостях. Ещё один мужчина в форме судебного пристава встал у двери, сложив руки перед собой.

Наконец, пристав громко объявил:

– Встать! Суд идёт!

Все в зале спокойно поднялись, и Игорь тоже, чувствуя в этот момент, как ноги становятся ватными.

«Ну вот и началось», – пронеслось в его голове.

Из боковой двери за судейским креслом вышла женщина лет пятидесяти. Невысокая, с короткой стрижкой, в чёрной мантии. Лицо спокойное, даже усталое, но глаза внимательные, цепкие.

Она подошла к креслу, села, поправила бумаги перед собой и произнесла ровным, безэмоциональным голосом: «Садитесь». Все в зале сели, после чего судья посмотрела сначала на следователя, потом на адвоката, потом на Игоря с Семён Семёнычем и продолжила.

– Слушается дело по обвинению Семёнова Игоря Игоревича и Некрасова Семёна Семёныча по статье 183 и части 4 статьи 159 Уголовного кодекса Российской Федерации, – начала она, зачитывая что-то с листа. – Сегодняшнее заседание посвящено избранию меры пресечения. Слово предоставляется следователю.

Соболев поднялся, откашлялся.

– Ваша честь, – начал Соболев, поднимаясь и поправляя папку с делом. – В производстве следственного отдела УЭБиПК МВД России находится уголовное дело № 217/03 по обвинению Семёнова Игоря Игоревича и Некрасова Семёна Семёныча в совершении преступления, предусмотренного частью 2 статьи 183 Уголовного кодекса Российской Федерации – незаконное использование сведений, составляющих коммерческую тайну, совершённое группой лиц по предварительному сговору, а также частью 3 статьи 159 – мошенничество в крупном размере.

Он сделал паузу, пролистал пару страниц и продолжил, глядя прямо на судью:

– Обвиняемые, действуя совместно и согласованно, получили доступ к закрытой информации о предстоящем выделении государственного гранта компании «ТрансТехноМонтаж». Используя эти сведения, они приобрели акции указанной компании на общую сумму восемьсот тысяч рублей, из которых двести тысяч принадлежали Семёнову И. И. В результате противоправных действий обвиняемым был получен незаконный доход в размере двух миллионов рублей. – Соболев закрыл папку и поднял глаза на судью. – На основании изложенного следствие ходатайствует об избрании в отношении обвиняемых меры пресечения в виде заключения под стражу.

Судья – женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и усталым, но внимательным взглядом – подняла глаза от бумаг и посмотрела на следователя.

– Какие у вас есть доказательства того, что обвиняемые могут скрыться, продолжить заниматься преступной деятельностью или иным образом воспрепятствовать производству по делу? – спросила она ровным, ледяным голосом.

– Ваша честь, – произнес Соболев, разворачивая папку с делом. – В соответствии со статьёй 97 Уголовно-процессуального кодекса, мера пресечения избирается при наличии достаточных оснований полагать, что обвиняемый: скроется от предварительного следствия или суда, может продолжить заниматься преступной деятельностью, а также может угрожать свидетелям или иным участникам уголовного судопроизводства, уничтожить доказательства.

Он поднял глаза на судью и продолжил:

– Оба обвиняемых имеют реальную возможность скрыться. Семёнов Игорь Игоревич не имеет постоянной регистрации в данном регионе, проживает в съёмной квартире, его доходы нестабильны, а договор с «Вулкан Капитал» носит гражданско-правовой характер, что не является гарантией его лояльности. Некрасов Семён Семёныч, напротив, имеет постоянное место жительства, однако его доходы, смею заметить, позволяют ему беспрепятственно покинуть территорию Российской Федерации. Также у обоих имеются загранпаспорта.

Соболев сделал паузу, давая судье время осмыслить.

– Второе: обвиняемые могут продолжить заниматься преступной деятельностью. Характер совершённого преступления – экономический, требующий специальных знаний и доступа к закрытым каналам информации. Некрасов, занимая должность в «Вулкан Капитал», сохраняет реальную возможность получать и распространять инсайдерские сведения. Семёнов, в свою очередь, является каналом финансирования подобных операций.

Он перевернул страницу и продолжил уже более жёстко:

– К тому же обвиняемые могут оказать давление на свидетелей. По делу проходят сотрудники «Вулкан Капитал», а также руководство компании. Семёнов и Некрасов имеют возможность связаться с ними, склонить к даче ложных показаний или иным образом повлиять на ход следствия.

Соболев закрыл папку и посмотрел на судью.

– Учитывая тяжесть предъявленного обвинения – санкция части 3 статьи 159 Уголовного кодекса предусматривает наказание до десяти лет лишения свободы, а также наличие всех трёх оснований, предусмотренных статьёй 97 Уголовно-процессуального кодекса, следствие полагает, что более мягкая мера пресечения, такая как подписка о невыезде или домашний арест на время следствия, не сможет обеспечить надлежащее поведение обвиняемых и проведение объективного расследования.

Он поднял голову и произнёс твёрдо:

– Поэтому прошу суд удовлетворить ходатайство и избрать в отношении Семёнова Игоря Игоревича и Некрасова Семёна Семёныча меру пресечения в виде заключения под стражу сроком на два месяца.

Судья подняла глаза, посмотрела на следователя, потом перевела взгляд на подсудимых.

Игорь сидел, вцепившись в край скамьи, и чувствовал, как холодный пот стекает по спине. Каждое слово следователя падало на Игоря, как удар молота: «Два месяца… заключение под стражу… десять лет…» Семён Семёныч рядом побелел лицом и не шевелился.

Адвокат, Расим Махмутыч, резко поднялся, поправил очки и заговорил – спокойно, но с напором:

– Ваша честь, позвольте возразить! Доводы следователя не выдерживают критики. – он развернулся к судье, разводя руками. – Первое: оба моих подзащитных имеют постоянное место жительства. Да, Семёнов И. И. снимает квартиру, но это не делает его бродягой. У него есть работа, друзья, социальные связи. Он не скроется. Некрасов С. С. также имеет постоянную регистрацию в Москве, квартиру, работу.

Адвокат покачал головой и продолжил:

– Второе: доступ к инсайдерской информации у них уже изъят. Все носители – телефоны, компьютеры – находятся у следствия. Некрасов временно отстранён от работы. Семёнов – стажёр, у него никогда не было доступа к закрытым данным. Третье, – продолжал адвокат. – Давление на свидетелей? У следствия нет ни одного доказательства того, что мои подзащитные кому-то угрожали. Свидетели – их коллеги, и они их не боятся. И более того, подписка о невыезде полностью исключает возможность каких-либо контактов.

Адвокат вздохнул, выдержал паузу и добавил:

– И четвёртое: тяжесть обвинения – не основание для ареста. У моих подзащитных нет судимостей, они впервые привлекаются к уголовной ответственности. Они не опасны для общества. Мы предлагаем более мягкую меру – подписку о невыезде или домашний арест. Можем внести залог – по двести тысяч рублей с каждого.

Соболев усмехнулся уже откровеннее:

– Двести тысяч? Они заработали на преступлении более двух миллионов. Какой это залог? Это не обеспечение, это насмешка.

– В таком случае пятьсот тысяч, – твёрдо сказал адвокат. – По пятьсот тысяч с каждого. Уверен, этого достаточно, чтобы гарантировать их явку в суд.

Судья подняла руку, останавливая обоих, и в зале тут же повисла тишина.

Игорь смотрел на неё, затаив дыхание. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен всем. Семён Семёныч сидел рядом, бледный и сжав губы в тонкую линию. Он не смотрел на адвоката, не смотрел на следователя. Он смотрел прямо перед собой, в пустоту, и его руки, лежащие на коленях, мелко дрожали.

Судья перевела взгляд на Игоря, и он тут же почувствовал на себе этот холодный, изучающий взгляд и сжался ещё сильнее.

Она ничего не сказала. Просто смотрела. Секунду. Две. Потом опустила глаза в бумаги.

– Слово предоставляется обвиняемым, – произнесла она ровным, безэмоциональным голосом. – Есть ли у вас что добавить?

Игорь открыл рот, но не смог выдавить ни звука. В горле пересохло, язык прилип к нёбу.

Он чувствовал, как все смотрят на него – судья, следователь, адвокат, даже пристав у двери. А он сидел, как парализованный, и не мог произнести ни слова.

Семён Семёныч вдруг поднял голову, поправил несуществующие очки и заговорил – тихо, срывающимся голосом, но с той самой нудной, деловой интонацией, которая, казалось, была его вторым «я»:

– Ваша честь… позвольте извиниться, так сказать, за данный инцидент. И я вас уверяю… я смею ответить и за своего товарища и коллегу Игоря Игоревича Семёнова – мы добросовестные сотрудники компании «Вулкан Капитал». Мы не имеем…

– Прошу вас отвечать только за себя, – перебила его судья холодно. – Не за товарища.

Семён Семёныч вздрогнул, сглотнул и поправился:

– Разумеется, ваша честь. Я… я не имел никакого злого умысла в мошеннической деятельности, напротив, я хотел бы добавить…

Он запнулся, и эта пауза затянулась.

Игорь смотрел на него и не узнавал своего коллегу. Тот, кто всегда мог ответить на любой вопрос, разложить по полочкам любую проблему, сейчас стоял, открыв рот, будто забыв все слова, бледный, растерянный, и не мог выдавить из себя ни слова.

Судья подняла глаза от бумаг.

– Вы хотите добавить что-то? – Семён Семёныч молчал и смотрел только в одну точку на столе, его губы мелко дрожали. – Вам плохо? – спросила судья уже чуть мягче.

Семён Семёныч чуть пришёл в себя, мотнул головой и прошептал: «Нет… нет, ваша честь. Всё хорошо». Он помолчал ещё секунду, потом выдохнул: «Больше… э-э-э… добавить нечего, ваша честь. Извините». И медленно опустился на скамью.

Судья перевела взгляд на Игоря.

– Слово предоставляется обвиняемому Семёнову Игорю Игоревичу.

Игорь встал. Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на судью, потом на адвоката, потом снова на судью.

– Я не виновен, – выпалил он.

– К кому… вы обращаетесь? – тут же поправил следователь.

– Ваша честь, – поправился Игорь, чувствуя, как краснеет. – Ваша честь, я… я не мошенник.

Судья коротко кивнула, сделала пометку и снова опустила глаза в бумаги. Игорь сел, чувствуя, как пот стекает по спине.

Он сказал, что хотел. Коротко. Но сказал.

В зале снова повисла тишина. Теперь все ждали решения судьи. Игорь смотрел на неё, не отрываясь, и каждая следующая секунда, казалось, тянулась бесконечно.

Судья перелистывала бумаги, делала пометки, потом отложила ручку, сняла очки и посмотрела на зал. Её лицо было спокойным, даже усталым – ничего нельзя было прочитать.

– Изучив материалы дела и выслушав стороны, – начала она ровным, безэмоциональным голосом, – суд приходит к следующему.

Игорь замер. Сердце, казалось, перестало биться.

– Ходатайство следствия удовлетворить частично, – продолжала судья. – Избрать в отношении обвиняемых Некрасова Семёна Семёныча и Семёнова Игоря Игоревича меру пресечения в виде заключения под стражу сроком на два месяца. Основания: тяжесть предъявленного обвинения, а также возможность обвиняемых скрыться от следствия, учитывая отсутствие у них устойчивых семейных связей и наличие загранпаспортов. – она сделала паузу. – В удовлетворении остальной части ходатайства – отказать.

Игорь услышал эти слова, но они не доходили до сознания.

«Заключение под стражу… два месяца… два месяца, которые могут превратиться в десять лет», – эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка, и он чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Внутри всё оборвалось. Он смотрел на судью, но уже не видел её, перед глазами всё плыло.

Семён Семёныч рядом побелел ещё сильнее. Он сидел, опустив голову, его плечи мелко дрожали. Он не проронил ни звука, только сжал губы в тонкую линию и смотрел в одну точку на полу.

Адвокат в этот момент тяжело вздохнул, собрал бумаги, положил их в портфель и, посмотрев на Игоря и на Семён Семёныча, будто желая что-то сказать, но так и не сказав, кивнул – коротко, обречённо.

– Встать, суд идёт! – объявил пристав.

Все поднялись, и судья вышла.

Игорь же стоял, не чувствуя ног. В его голове билась лишь одна мысль: «Меня? В тюрьму? За что?»

В следующее мгновение конвоиры подошли к ним. Один взял Игоря под локоть, второй – Семён Семёныча.

– Пошли, – коротко бросил старший, и Игорь сделал шаг, потом второй. Ноги не слушались.

Он обернулся на адвоката, но тот уже разговаривал с кем-то из судебных работников, не глядя в их сторону.

«Ну я и вляпался, пиздец…» – пронеслось в его голове.

Глава 38

Вскоре их вывели из зала.

В коридоре было светло и пусто. Семён Семёныч шёл молча, сгорбившись, и казался сразу на десять лет старше. Игорь смотрел на него и не знал, что чувствовать – злость, жалость или страх.

Конвой довёл их до машины, где их также посадили на заднее сиденье, и между ними снова сел конвоир.

Машина тронулась.

Игорь смотрел в окно на город, который уплывал назад, и понимал, что его жизнь только что разделилась на «до» и «после».

Не прошло и часа, как машина остановилась у знакомого здания. Их вывели и повели по длинному коридору. Игорь попытался поймать взгляд Семён Семёныча, но тот смотрел в пол, не поднимая головы.

У развилки коридора их развели в разные стороны. Игоря повели налево, Семён Семёныча – направо. Игорь обернулся, но успел увидеть только удаляющуюся спину коллеги.

Он хотел что-то крикнуть, сказать, но слова застряли в горле. В этот же момент конвоир толкнул его в плечо, сказав: «Не останавливайся». И Игорь пошёл дальше.

Через несколько минут его завели в камеру – такую же, как в первый раз.

Пустую и холодную.

Дверь захлопнулась за его спиной с оглушительным грохотом, звякнули ключи, щелкнул замок, и он остался один.

Спустя двое суток.

Игоря разбудил топот, он открыл глаза и обернулся.

– Собирайся, – сказал дежурный, стоя в шаге от его койки. – Этап в СИЗО.

Игорь поднялся, всё тело ломило от сна на жесткой койке, затем его вывели в коридор, обыскали, надели наручники – впервые за всё время, и металл холодно сжал запястья.

Через несколько минут его вывели на улицу, посадили в автозак – тесную, тёмную машинку с маленьким зарешеченным окошком. Внутри уже сидели двое мужчин – угрюмые, молчаливые. Игорь сел в угол, вжался в стенку и закрыл глаза.

Машина ехала долго. Он даже потерял счёт времени.

Когда автозак остановился, дверь открылась, и его вывели наружу, перед ним стояло огромное серое здание – следственный изолятор.

Высокие стены, колючая проволока, вышки с охраной.

Его провели внутрь, где в приёмном покое его заставили раздеться догола.

Врач – усталая женщина в белом халате – равнодушно осмотрела его, заглянула в рот, в анус, пощупала лимфоузлы, и всё это с командами: «Повернись. Сядь. Встань». Всё быстро, безэмоционально.

Потом выдали одежду: казённая роба серого цвета и чистая. Штаны на резинке – ремня не положено. Рубашка без пуговиц – на кнопках, чтобы нельзя было себе навредить. Тапки на резиновой подошве.

Игорь оделся, чувствуя себя не человеком, а какой-то безликой единицей.

– За мной, – сказал конвоир.

Его повели по длинным коридорам, мимо множества железных дверей. Везде пахло дешёвым мылом, хлоркой и чем-то ещё – тяжёлым, давящим.

Спустя несколько шагов конвоир остановился у одной из дверей, открыл замок, толкнул её и произнес: «Заходи». Игорь шагнул внутрь.

Камера была рассчитана на шестерых, и пятеро в ней уже сидели и прямо сейчас смотрели на него.

В углу на нижнем ярусе – накачанный бритый мужчина, руки в татуировках, пальцы большие, как сардельки. Рядом – худой, нервный, с бегающими глазами. На верхнем ярусе – двое парней, молодых, похожих на студентов. Ещё один – мужчина лет пятидесяти, с сединой.

– Удачи тебе. – послышался голос конвоира, и дверь за спиной Игоря захлопнулась с глухим металлическим лязгом.

Он стоял, прижимая к груди свой узелок с одеждой, и чувствовал, как взгляды всех пятерых впиваются в него. Тишина в камере стала звенящей, почти осязаемой.

Один из них – тот, что сидел на нижнем ярусе, бритый и с наколками – медленно поднялся. Он был выше Игоря на полголовы и шире в плечах раза в два.

– Как звать? – спросил он, подойдя вплотную. Голос был низкий, спокойный, почти равнодушный.

– Игорь, – коротко ответил Игорь, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Бритый чуть наклонил голову, разглядывая его. Потом усмехнулся – не зло, скорее лениво.

– Чо, первоход? – Игорь коротко кивнул, и тогда мужчина ухмыльнулся еще сильнее, на этот раз уже не лениво. – Ну тогда, Игорь, – начал он. – Ответь-ка мне, будь добр, что бы ты съел: мыло со стола или хлеб с параши?

Игорь замер, и в его голове тут же пронеслось: «Чего, бля? Какой, нахуй, хлеб? Какая, нахуй, параша? Какого хрена этот вопрос в первую же секунду мне задают? Дали бы хоть денек освоиться, сука! И бля… а что отвечать-то надо?» Он лихорадочно соображал. «Так-так… мыло – это неприятно, но, наверное, не смертельно. А вот хлеб с параши – это… это же из туалета, да? Блядь… ну-у… хлеб с параши – это точно неправильный вариант…»

– Ну? – поторопил его бритый, и в голосе появилась лёгкая нотка нетерпения.

Игорь сглотнул, чувствуя, как пот стекает по спине, и неуверенно начал отвечать:

– Ну… мыло… я думаю…

Бритый посмотрел на него несколько секунд, потом усмехнулся, показав все свои зубы, хлопнул ладонью по своему бедру, и резко отошёл.

Игорь опешил, сердце заколотилось где-то в горле и он опустил взгляд на пол боясь встречаться с качком взглядом. Он не знал, правильный ли дал ответ.

В этот момент бритый качок вскинул руку и указал ею на стол.

– Отличный, бля, выбор, – выпалил он, смотря на Игоря, затем он обернулся и добавил. – Ну же, ребятня, угостим нашего первохода мылом, мы ж не жадные, да?

Игорь услышал шаги – быстрые, легкие, приближающиеся. Он не поднимал головы, наоборот, сжался, приготовившись к чему угодно.

– На, – раздался голос прямо над ухом. – Ешь.

Игорь медленно поднял глаза. Другой зек, тот худощавый, стоял перед ним, протягивая руку. На его ладони лежал кусок хозяйственного мыла – желтоватый, шершавый, с выдавленной буквой «М».

Игорь уставился на мыло, потом на бритого, потом худого, потом снова на мыло, и в голове тут же пронеслось: «Серьезно? Он, блять, серьезно? Это что – проверка?»

– Давай! – поторопил бритый. – Ты же сам выбрал. – Игорь сглотнул. Руки дрожали. Он медленно протянул ладонь, взял мыло. Оно было холодным и пахло химией – резко, противно. – Ешь, – повторил бритый.

В его голосе не было насмешки, только холодное, спокойное ожидание. Игорь посмотрел на кусок мыла, потом на бритого. Внутри всё перевернулось, его затошнило, но он сдержался.

«Ну пиздец… походу, жрать мыло придется… – заключил он. – И это только первый день в тюрьме… а ведь ещё два месяца сидеть, если не все десять лет».

Что было дальше… .

Виктория Викторовна

Она пережила тот скандал с задержанием Игоря и Семён Семёныча без особых потерь.

Просто уволила их в тот же день, подписала приказы не глядя. Компания отделалась лёгким испугом – пара статей в деловых изданиях, пара вопросов на совете директоров. Всё замяли. Виктория Викторовна осталась на своей должности и продолжала править «Вулкан Капиталом» железной рукой.

За несколько лет в компании сменилось несколько стажёров. Одни не выдерживали её стиля управления, другие, наоборот, стремились угодить.

Виктория Викторовна оставалась собой – холодной, требовательной, иногда жестокой.

И однажды один из новых сотрудников написал заявление на имя генерального директора. В нём он подробно, с датами и свидетельскими показаниями, описал, как Виктория Викторовна принуждала его к действиям сексуального характера. Как вызывала к себе в кабинет поздно вечером. Как намекала, что «для расслабления» ей нужны… определённого рода услуги.

И как говорила: «Ты же хочешь остаться в компании? Ну так отлижи».

Скандал разразился мгновенно.

Заявление попало в трудовую инспекцию, потом в прокуратуру. Журналисты, которые вечно рыскали в поисках сенсаций, учуяли запах крови. Новости о домогательствах в «Вулкан Капитале» разлетелись по всем деловым изданиям. Репутация компании, которую так долго выстраивал Виктор Вольнов, рушилась на глазах.

Само собой, Виктория Викторовна пыталась защищаться. Говорила, что это ложь, что стажер просто хочет денег, что это провокация конкурентов. Но месяц за месяцем свидетельские показания накапливались – ещё один бывший стажёр, потом ещё один, потом менеджер среднего звена, который видел, но молчал.

Ей грозило уголовное дело по статье 133 Уголовного кодекса – «Понуждение к действиям сексуального характера». Не самая тяжкая статья, но для дочери Виктора Вольнова – катастрофа.

Виктор Вольнов, отец Виктории Викторовны, во избежание очернения компании уволил её. А в самой компании объявили, что Виктория Викторовна ушла по собственному желанию – хочет посвятить себя семье. Но никто не верил. Слишком громким был скандал.

Виктор Вольнов занял её место. Он был стар, но опытен. Холоден, но справедлив.

Он быстро навёл порядок: уволил нескольких сотрудников, которые могли знать о происходящем, замял историю с заявлениями, заплатил пострадавшим отступные. Уголовное дело закрыли за отсутствием состава преступления – свидетели вдруг стали забывать детали, показания менялись, даты путались.

Виктория Викторовна спустя время сбежала во Францию.

Она снимала роскошную виллу на берегу моря, ходила в рестораны, загорала на пляже и ждала, когда можно будет вернуться и снова возглавить «Вулкан Капитал». Однако со временем, забыв обо всем, она осталась жить во Франции.

Дарья Станиславовна

Когда до неё дошли новости о задержании Игоря и Семён Семёныча, у неё внутри будто всё оборвалось, но она не показывала виду – на работе оставалась всё такой же жёсткой, колкой, циничной.

Дарья продолжала работать в «Вулкан Капитале» ещё какое-то время, пока не грянул скандал с Викторией Викторовной – история о домогательствах, которая всколыхнула весь офис. Дарья слышала эти разговоры, видела лица перепуганных стажёров, читала статьи в новостях.

И в один день просто собрала вещи, подошла к столу начальницы, положила заявление и сказала: «Ебала я в рот эту работу». И ушла.

Полгода она нигде не работала. Жила на сбережения, никуда не выходила, почти ни с кем не общалась. Иногда ей звонили бывшие коллеги, звали обратно, но она отказывалась.

Говорила: «Хочу забыть эту ебанину навсегда!»

Спустя год она начала встречаться с парнем. Он писал стихи – странные, нелепые, но почему-то именно они задевали её за живое.

Он был совсем не похож на тех мужчин, которые встречались ей раньше, и Дарья сначала смеялась над его стихами, говоря, что он «петух», потом привыкла, потом начала ждать их. А потом поняла, что ждёт уже не стихи, а его самого.

Спустя какое-то время знакомые видели её беременной, но дальше её следы терялись.

Никто не знал, родила ли она, как сложилась её жизнь, осталась ли она с тем парнем или они расстались. Дарья исчезла из поля зрения коллег, друзей, знакомых, будто растворилась.

И только иногда, в редких разговорах бывших сотрудников «Вулкан Капитала», всплывало её имя – как воспоминание о той, кто не боялась говорить слово «хуй» на собрании.

Раиса Михайловна Горшкова (Рая)

Новости о задержании Игоря и Семён Семёныча ей были по большому счёту безразличны. Она не знала их близко, не переживала, не волновалась.

Рая просто продолжала работать в «Вулкан Капитала» так же, как и раньше – тихо, незаметно, держась в тени. Но за этой внешней скромностью скрывалась другая жизнь.

Она частенько трахалась с разными сотрудниками – в переговорных, в подсобках, в туалетах. Её тянуло к риску, к запретному, к тому, что могло раскрыться в любой момент.

И, конечно же, она боялась, что попадётся, но остановиться не могла. Каждый раз, застёгивая юбку и выходя из очередного кабинета, она обещала себе, что это в последний раз. И каждый раз нарушала обещание.

Всё рухнуло во время скандала с Викторией Викторовной.

В компании началась служебная проверка – следователи изучали камеры, пересматривали записи, выискивали нарушения. В одном из кабинетов, где стояла неприметная камера, о существовании которой никто и не догадывался, всплыла запись с Раей.

На ней было видно, как она стоит на коленях перед молодым сотрудником из IT-отдела, как она сосёт ему, как её голова ритмично двигается вверх-вниз. И как ей в конце кончают и ссут в рот, и она, счастливая, с улыбкой на лице, глотает и пьёт всё это, облизывая губы.

Запись попала к руководству… и Раю и её любовника уволили в тот же день. Формулировка была формальной – «за грубое нарушение трудовой дисциплины». Но все знали правду. Слухи разлетелись мгновенно.

Отец Раи, Михаил Станиславович Горшков, начальник службы безопасности, не выдержал позора и написал заявление об увольнении по собственному желанию, собрал вещи и ушёл. Дома он запил – сначала понемногу, потом всё больше и больше. Он не мог смотреть на дочь. Не мог слышать её имя. Он просто пил, пил и пил.

Рая же впала в отчаяние. Её мир рухнул. Работа, репутация, отношения с отцом – всё было разрушено.

Через несколько дней после увольнения она наглоталась таблеток и запила их водкой. Её вовремя нашли. Вызвали скорую и откачали. После больницы Раю перевели в психологический диспансер, где она проходила длительный курс лечения.

Её лечили от депрессии, от зависимости и от той странной, болезненной тяги к риску и моче, которая и привела её к этому финалу.

Юля

Узнав о задержании Игоря и Семён Семёныча, Юля искренне удивилась и разочаровалась в ребятах.

Она качала головой, вздыхала и говорила коллегам: «Ну как они так могли? Надо же ценить, что имеешь. Мы же тут все честно работаем, честно живём… а они всех подвели. Нельзя же так с близкими».

Она не злилась – скорее сожалела.

В её голосе слышалась та самая тихая, домашняя грусть, с которой она обычно говорила о непослушных детях или разбитой чашке.

Юля продолжала работать в «Вулкан Капитале» даже после скандала с Викторией Викторовной. Ей было всё равно на офисные интриги. Она просто делала свою работу, улыбалась коллегам, а вечером возвращалась домой к мужу и детям.

Жизнь шла своим чередом.

Где-то через месяц после того, как Игоря закрыли в СИЗО, Юля узнала, что беременна. Она долго сидела на краю кровати, долго о чем-то думая и переживая, обхватив живот руками.

Позже она решила сделать аборт, но муж, узнав о её беременности, обрадовался. Он давно хотел ещё одного ребёнка и настоял, чтобы она рожала.

И Юля не стала спорить, она родила мальчика, и его назвали Егор.

Алиса Петровна

Когда Алиса услышала от коллег новость об аресте Игоря и Семён Семёныча, она усмехнулась, покачала головой и сказала: «А я ему говорила – не общайся ты с этим Семёном Семёнычем. Вот и дообщался».

Где-то через год она забеременела и впоследствии ушла в декретный отпуск, а после него написала заявление об увольнении и собрала вещи.