Текст книги "Штабс-ротмистр Романов (СИ)"
Автор книги: Игорь Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)
Глава 13
Часть вторая
«Дружно в бой на вражьи станы всем идти пришла пора…»
Глава тринадцатая
Сознание вернулось внезапно, одним толчком. Дима открыл глаза, и понял, что находится в блиндаже, лежит на своей парусиновой койке. Голова разрывалась от боли, перед глазами мелькали черные и красные мушки – следствие очередной контузии. Над ним склонилось какое-то лицо – с маленькими холеными усиками, строгое, внимательное и чем-то крайне озабоченное. Дима напряг память и вспомнил: это полковник Ямагата. За спиной полковника виднелись еще две фигуры.
Ямагата о чем-то спросил, из-за плеча раздался голос Косу Дзиро: маленький капрал начал сбивчиво, торопливо что-то объяснять. Полковник нахмурился, недовольно посмотрел на Дмитрия, потом сделал знак переводчику – подойди ближе. Тот мгновенно оказался рядом. Выглядел Дзиро, прямо скажем, не очень: правое стекло в очках треснуло, все лицо – в земле и грязи, на лбу – здоровенная, кровоточащая ссадина, мундир в нескольких местах порван.
Полковник что-то опять сказал, Дзиро перевел:
– Господин полковник Ямагала спрашивает, почему вы, ваша высочество, хотели сбежать. Это же было очень опасно, вы могли погибнуть.
Дима пожал плечами и ответил:
– Я не обещал вам, что буду сидеть на месте, как собачонка на привязи. Вот и решил попытаться… К сожалению, не получилось.
Полковник покивал: да, очень смелый поступок, хотя и совершенно безрассудный. Бежать под бомбежкой, когда в любую секунду можно угодить под свой же удар и погибнуть! Но он вполне понимает «принца Дмитрия»: всякий настоящий офицер, попав в плен, обязан использовать любую возможность, чтобы освободиться. К тому же «принц Романов» действительно не давал ему обещания, что не попытается сбежать, так что претензий быть не может. И никакого наказания, разумеется, тоже не последует.
Ямагата уступил место у койки другому офицеру – как понял Дима, военному врачу. На удивление, тот выглядел почти так же, как подполковник Арефьев, начальник госпиталя, где он лежал после первой своей контузии (когда японский смертник-камикадзе подорвал его танк): такой же важный, представительный, только на лице вместо пенсне – тонкие очки. На зеленом полупогоне – две полосы и одна звезда, майор. Военврач начал осматривать Диму – до боли знакомая процедура! Поверил зрачки, что-то пощупал, где-то постукал, а потом произнес несколько коротких фраз.
Дзиро старательно перевел:
– Господин майор Кацутакэ Ёсихиро говорит, что вам, ваше высочество, очень повезло, никаких серьезных травм и переломов. И никаких ран.
– Повезло, – горько усмехнулся Дима, – всего лишь контузия. В четвертый уже раз!
Хотя, если разобраться, ему действительно подфартило, бомба упала совсем близко, и просто чудо, что его не зацепило осколками. Могло быть гораздо хуже.
Дзиро, как бы извиняясь, произнес:
– Вас, ваше высочество, засыпало землей, но, к счастью, я оказался рядом, быстро нашел вас и откопал. А потом доставил сюда.
Понятно: маленький капрал увидел, что он убегает, и рванул следом. Прямо под бомбы. Немалая храбрость! Хотя, с другой стороны, выбора у него просто не было: если бы они упустили пленника, то всех бы (и самого переводчика, и двоих охранников) – сразу под трибунал. А там за подобное преступление только одно наказание – расстрел.
Дзиро, получается, спас ему жизнь: откопал и доставил в безопасное место. «Интересно, как он меня тащил? – подумал Романов. – Ведь я раза в два крупнее и тяжелее его. Тащить такое тело по земле, да еще под непрерывной бомбежкой – то еще занятие. Надо бы поподробнее расспросит его. Но потом, когда никого не будет».
Дима кивком поблагодарил маленького капрала за спасение, тот склонился в низком поклоне – это высока честь для меня! Он был абсолютно уверен, что лишь выполнял свой долг, и не более того. Его приставили служить «принцу Дмитрию», значит, он обязан заботиться о нем. И спасти, если что, пусть даже ценной собственной жизни.
Полковник Ямагата понял, что жизнь «принца Романова» вне опасности, и покинул блиндаж, за ним ушел и военврач. Дима остался вдвоем с Дзиро, впрочем, у входа в блиндаж уже стоял новый караул. Еще одну попытку сбежать, судя по всему, ему не дадут. Ну и ладно, придумаем что-нибудь другое.
Дима попросил попить, и Дзиро принес ему чашку с холодным чаем, приподнял голову (страшная боль!), помог утолить жажду. Романов посмотрел на свой мундир и вздохнул: весь рваный и грязный, нужно опять отдавать в стирку и починку. Но это будет завтра, а сейчас ему нужно поспать. Да, на этот раз попытка не удалась, ему не повезло, но, может, что-то получится, потом. Главное, не отчаиваться и не опускать рук, а шансы у него еще будут, в этом он уверен.
Как говорил командир их танкового батальона, капитан Осадченков, везет тем, кто сам везет. Это верно: удача любит упорных, трудолюбивых и настойчивых, а еще – сильных, храбрых и дерзких. А не слабых и нерешительных, думающих только себе и всего боящихся. Закон природы! Вот и надо ему следовать.
Утром Дзиро помог ему подняться и умыться, проводил в нужник (само собой, под конвоем), а затем позвал цирюльника, и тот побрил Дмитрия: сам он был слишком слаб для этого, да никто бы и не дал ему в руки опасную бритву. При известных навыках и умении это тоже грозное оружие, не хуже катаны.
Потом настала пора мундира: Дима его снял (остался в одной нательной рубахе и кальсонах), отдал в стирку и починку. Маленький капрал уже успел переодеться – сменил грязный и порванный китель на новый, почистил и зашил брюки. Теперь ничто (кроме треснутых очков) не напоминало об их вчерашних приключениях. Ну и еще, пожалуй, слабость и сильная головная боль у Димы – следствие контузии. Но он, кажется, уже начал привыкать к такому состоянию, даже попытался по этому поводу пошутить: мол, меня госпожа Смерть не любит, не забирает к себе, а лишь постоянно дает по голове. Не ласковая она мать, а злая мачеха…
Дзиро шутку совсем не понял: сначала чуть не поперхнулся чаем (они как раз завтракали), затем стал низко кланяться и говорить, что «его высочеству» не нужно думать о смерти, что всё еще наладится и образумится. «Господин принц Романов» – совсем молодой человек, у него еще всё впереди: вот вернется из плена домой, женится…
Дима усмехнулся: возраст чаще всего определяется не датой рождения, а тем, что выпало на твою долю: чем больше тебе пришлось пережить и перечувствовать, тем ты, соответственно, старше. Если судить по тому, что выпало в жизни ему (служба в 40-м танковом полку 20-й дивизии Катукова, гибель во время боя с немецкими панцерами у реки Икша, перенос в другое тело, другое время и другую реальность, снова армия, опять тяжелые сражения, контузии и гибель товарищей), ему не двадцать лет с небольшим (Митя Романов, согласно официальным данным, родился 5 мая 1925 года), а, скорее, уже тридцать. Может быть, даже все сорок. Но Дзиро он об этом, разумеется, говорить не стал.
Зато подарил своему переводчику наручные часы – недавно ему вернули все личные вещи. Дзиро долго отнекивался, говорил, что недостоин, но Дмитрий настоял: это тебе за спасение. В итоге маленький капрал подарок принял, но еще минут пятнадцать низко кланялся и горячо благодарил. До тех пор, пока Романов не погнал его за свежим чаем (а то бы он весь день так стоял – полусогнувшись). «Японские правила вежливости порой так длинны и утомительны! – подумал после его ухода Дима. – У нас всё гораздо проще: сказал один раз „спасибо“, кивнул – и всё».
Глава 14
Глава четырнадцатая
После первого налета было еще несколько (бомбили и ночью, и даже днем), но теперь каждый японец хорошо знал, что делать в таких случаях: услышал гул русских бомбардировщиков – беги скорее к окопам и забивайся в узкую земляную щель.
Дима тоже прятался (не хочется погибнуть от своих же бомб!). К ближайшему укрытию его всегда сопровождали пять человек: три солдата-охранника, унтер-офицер (сержант) и неизменный Дзиро. Ему выдали личную каскетку (самую большую, какую нашли), но Дима пользовался ею только во время бомбежек. А чтобы не запачкать в земле свой штабс-ротмистрский мундир (и так уже изрядно пострадавший), брал с собой приличный кусок брезента, стелил на землю и устраивался в окопе со всеми удобствами.
В небе над японскими позициями каждый день происходили ожесточенные воздушные схватки: истребители с алыми «солнцами» на крыльях яростно нападали на русские бомбовозы (бело-сине-красные круги на фюзеляжах и плоскостях), те в ответ поливали Км-27 и Ки-43 раскаленным свинцом. Разумеется, российские «Орланы» и «Горынычи» (тем более – тяжелые «Святогоры») вылетали на задания не одни, а в сопровождении трех-пяти юрких «Стрижей» или скоростных «Соколов». И начиналась в прозрачно-голубой вышине неистовая, смертельная карусель!
Дима с большим интересом наблюдал за этими воздушными баталиями (горячо поддерживая,разумеется, наших летчиков): вставал в окопе, высовывался и, не отрываясь, смотрел в бинокль. И громко, открыто радовался, когда нашим самолетам удавалось подбить очередной вражеский истребитель.
Японцам это очень не нравилось: и однажды сержант, сопровождавший Романова в укрытие, прикрикнул на него и попытался посадить на место, на дно траншеи, Дима, естественно, от него отмахнулся – отстань, дурак, не до тебя сейчас! Тогда сержант схватил его за мундир и сделал попытку усадить силой, Дима развернулся и со всего маху заехал назойливому сержанту в ухо, тот отлетел в сторону, выпучил глаза и схватился за винтовку. К ним тут же кинулся бдительный Дзиро, встал перед сержантом, загородив Романова, и быстро залопотал что-то по-своему.
Сержант оскалил зубы, зло сверкнул глазами, но больше не предпринимал никаких попыток прикоснуться к Романову. Видимо, маленький капрал доходчиво объяснил ему, как следует обращаться к «его высочеству русскому принцу Дмитрию». И что бывает с теми, кто нарушает строгий приказ полковника Ямагата относительно обхождения с высокородным пленником.
Дзиро, как выяснилось, с детства увлекался авиацией и хорошо знал все типы самолетов – и японских, и российских, и даже европейских. И охотно рассказывал о них Дмитрию, а также комментировал то, что происходит в небе. Это было весьма познавательно – Дима мог сравнить японские и российские самолеты с тем, что были в его время (точнее – в его действительности), А вскоре он и сам начал легко отличать Ки-27 от Ки-43 и российские «Орланы» от «Горынычей».
Иногда над барханом, где были японские позиции, вспыхивали весьма жаркие и напряженные баталии. Истребители сходились в поединках один на один или два на два. Японские Ки-7 и Ки-43 считались очень неплохими самолетами, но российские «Стрижи и 'Соколы» превосходили их по вооружению, и это в бою нередко оказывалось решающим фактором. Японцы имели по два пулемета (7,7 мм, иногда – один 12,7 мм), а на российских стояло по четыре скорострельных АПД (7,62-мм авиационный пулемет Дегтярева). Ясно, что при таком раскладе наши летчики успевали выпустить в цель гораздо большее свинца, чем противник, значит, могли нанести гораздо бо́льший ущерб.
Особенно запомнился Дмитрию один драматический бой. Сошлись два наших стареньких «Стрижа» и четыре Ки-43. Такое неравенство получилось потому, что во время очередного налета японским зенитчикам удалось (в кои-то веки!) подбить наш бомбардировщик. Двухмоторный «Горыныч» задымился и, выйдя из боя, пошел в сторону российской границы. Его сопровождали два «Стрижа». Остальные российские машины (еще четыре «Горыныча») продолжали утюжить неприятельские укрепления, и охранять их остались четыре скоростных «Сокола» (две двойки).
Японские летчики, до того безуспешно пытавшиеся атаковать русские машины, заметил подбитый бомбовоз и бросились его догонять (легкая добыча!). Им обязательно надо было одержать хотя бы одну значимую победу в воздухе, чтобы отчитаться перед высоким начальством – вот, мы тоже умеем драться и побеждать! До этого особыми успехами пилоты Страны восходящего солнца похвастаться не могли.
Четыре Ки-43 отделились от основной группы истребителей и быстро догнали еле-еле ползущий по небу «Горыныч» (один двигатель горит, второй – едва работает). Два «Стрижа» устремились им навстречу – решили отвлечь внимание на себя и дать возможность бомберу спокойно уйти. Они понимали, что это ввязываются в неравный бой, и что они, скорее всего, его проиграют, но иначе поступить просто не могли – надо защитить своих боевых товарищей. Вот так и вышло, что сражение было не на равных, как обычно, а с явным преимуществом японцев – четверо против двоих.
«Стрижи» по конструкции были полуторопланами (нижнее крыло значительно меньше верхнего, между ними – стойки и расчалки). Они считались достаточно хорошими, надежными, маневренными машинами, к тому же – с неплохим вооружением (четыре АПД), но новые Ки-43 (цельнометаллические монопланы) уже существенно превосходили их по скорости. Тем не менее, наши летчики первыми пошли в атаку и смело схлестнулись с более сильным противником. Самолеты гонялись друг за другом, кувыркались, выделали немыслимые кульбиты, пытаясь зайти противнику в хвост, и строчили, строчили из пулеметов.
Дима, как завороженный (да и не только он один – почти все, кто был рядом в окопе) смотрел за этой смертельной схваткой. Одному вражескому истребителю удалось поймать наш «Стриж» на выходе из пике и прошить длинной пулеметной очередью, полутороплан задымился и камнем пошел вниз. Мгновение – и вертикально воткнулся в землю. Раздался глухой взрыв, над песчаными барханами поднялось черное, горячее, клубящееся облако дыма. Наш летчик, очевидно, погиб сразу.
Дима досадливо поморщился – жалко! И тут он заметил, как сержант, с который у него недавно произошел конфликт, злорадно усмехается. И показывает один палец – мол, один-ноль в нашу пользу. «Ну, подожди, – решил Романов, – рано радуешься, гад, бой еще не закончен! Будут и у нас победы!» И точно: второй «Стриж» совершил крутой, неожиданный маневр, нагнал своего скоростного противника и расстрелял его сверху. Японец взорвался в воздух и развалился на части.
Дима показал сержанту – один-один. Тот недовольно скривился, Бой продолжался, но положение уцелевшего «Стрижа» стало чрезвычайно опасным – остался один против трех неприятельских самолетов. И это не могло не сказаться на результате: два Ки-47 зажали его в «коробочку» и расстреляли в упор. В небе закачался белый купол парашюта – летчик успел покинуть горящую машину. Однако один из японцев сделал специальный заход и хладнокровно расстрелял парашютиста в воздухе. Купол резко «погас», свернулся, летчик камнем упал вниз, на лес. С такой высоты – вряд ли мог выжить.
– Нет, ты смотри, что делает, гад! – возмутился Дмитрий. – Добивает пилота! Это ж надо! Вот ведь сволочь!
– Это война, – тяжело вздохнул стоящий рядом Дзиро, – тут свои правила.
– Да какие там правила! – горячо воскликнул Романов. – Это просто подло. Не по-самурайски!
Дзиро лишь пожал плечами: далеко не все японские летчики происходят из семей самураев и соблюдают в бою правила благородства и чести.
Сержант самодовольно показал два пальца – два-один.
Но за подлый поступок тут же последовала расплата – в бой вступили четыре наших «Сокола». Они на время оставили «Горынычей» (те уже отбомбились и повернули назад) и решили помочь подбитому бомбардировщику. И воздушная схватка закипела с новой силой. Но теперь превосходство было уже на нашей стороне. «Соколы» не только могли на равных сражаться с любыми японскими истребителям, но и превосходили их по скорости и вооружению. Поэтому не удивительно, что скоро два Ки-43, оставляя за собой черный шлейф дыма, резко пошли к земле…
Глава 15
Глава пятнадцатая
Обоим летчикам удалось спастись – вовремя выпрыгнули с парашютами. Наши пилоты, разумеется, расстреливать их не стали: мы же не какие-то там сволочи, понимаем, что такое честный бой! Последний японский истребитель попытался удрать, но не тут-то было: два быстрых «Сокола» настигли его и дружно расстреляли – машина взорвалась и развалилась на части прямо в воздухе. После этого наши самолеты вернулись к основной группе бомбардировщиков и вместе с ней ушли к границе.
Дима победоносно посмотрел на сержанта и показал на пальцах – четыре-два. Наша взяла! Тот отвернулся и сделал вид, что это его не касается. Дзиро, с большим интересом наблюдавший за этой немой сценой, усмехнулся про себя: не все умеют достойно проигрывать. Признать свое поражение и вежливо, учтиво поклониться противнику после схватки – это свойственно человеку честному, благородному и хорошо воспитанному, а что можно ожидать от грубого, недалекого солдафона, как этот сержант? Но подобных, к сожалению, в японской армии было очень много. И маленький капрал тихонько вздохнул – очевидно, вспомнил о чем-то своем, личном. И очень неприятном…
На следующий день в блиндаж к Диме снова пришел полковник Ямагата и объявил, что, по приказу генерала Камацу, «его высочество русского принца Романова» переправляют в город Синьцзин, столицу Маньчжоу-го.
На решение генерал-майора, как выяснилось позже, повлияли два обстоятельства: первое – участившиеся и довольно болезненные налеты русской авиации на японские позиции. Генерал Камацу опасался, что его высокородный и чрезвычайно ценный пленник может случайно пострадать или даже погибнуть во время очередной авиационной атаки. Бомбы, как известно, не всегда летят туда, куда их нацеливают, бывает (и даже часто), что падают на головы совершенно невинных людей.
И второе обстоятельство, не менее важное: предчувствие (скорее даже полная уверенность), что скоро у реки Халкин-гол станет очень жарко. Русские совершенно открыто готовятся к новому наступлению, об этом в один голос говорят все полученные разведданные, и тогда будет уже не до того, чтобы думать о безопасности «принца Романова». Поэтому лучше подстраховаться и заранее переправить его куда-нибудь подальше, в спокойное, безопасное место. А заодно снять с себя всякую ответственность за его жизнь и благополучие.
Выбор Синьцзиня в качестве места пребывания Романова был вполне оправдан и абсолютно логичен. Во-первых, это далеко от фронта (тихий, мирный тыл), во-вторых, новая столица Маньчжурии – большой и современный (по местным меркам, конечно же) город, и «его высочеству» создадут там все условия для удобной, комфортной жизни (что соответствует его высокому положению и статусу). Итретья причина, самая главная: в Синьцзине находятся штаб Квантунской армии и резиденция ее главнокомандующего, генерал-полковника Уэда Кэнкичи. Который, по сути, и является фактическим правителем Маньчжоу-го. Генерал-полковник обладает в стране поистине неограниченной властью, его решения обязательны для всех гражданских чиновников, армейских и полицейских служащих, он визирует все указы и декреты маньчжурского правительства – без его подписи это просто бумага, ничто больше.
Формальный глава Маньчжоу-го, император Пу И, как это часто бывает, царствует, но не правит. Молодой человек в модных круглых очках и великолепно сшитом костюме (парижские портные!) вообще в своей жизни никогда ничего не делал – не принимал решений, ни на что не влиял, его мнением никто не интересовался. Судьба Пу И была причудлива и своеобразна, и это ярчайший пример того, как госпожа Фортуна подчас любит поиграть с людьми. Особенно с теми, кого считает своим баловнем.
Пу И, один из многочисленных потомков властолюбивой и коварной китайской императрицы Цыси, при рождении не имел никаких шансов на престол – его очередь никогда бы не подошла, слишком много народа впереди, однако госпожа Фортуна решила вмешаться и исправить эту несправедливость. Она что-то шепнула на ухо старой, хитроумной правительнице Цыси, и та вдруг объявила Пу И (тогда – двухлетнего ребенка) своим наследником. И вскоре после этого благополучно скончалась.
Так маленький мальчик в 1908 году неожиданно стал десятым императором маньчжурской династии Цин, сыном неба и, согласно многотысячелетней китайской традиции, живым богом. Малыш, естественно, не мог сам управлять огромной, аморфной и крайне нестабильной страной (одно народное восстание за другим), за него это делали его ближайшие родственники. Все, как один, – жестокие, беспринципные и очень жадные люди. Мальчик рос в императорском дворце Запретного города и горя себе не знал: ни забот, ни хлопот. Он благополучно пережил (и даже не заметил) Китайскую революцию 1912-го года и вспыхнувшую потом гражданскую войну – все эти грозы и ненастья пронеслись мимо него, прогремели где-то далеко, за стенами императорского дворца.
Однако, когда Пу И исполнилось восемнадцать лет, пекинцы вдруг решили, что им надоело кормить номинального правителя Китая и содержать его многочисленных, жадных родственников и корыстолюбивых придворных. Они в очередной раз восстали и просто выгнали бывшего императора и его свиту из Запретного города. А заодно лишили юношу всех титулов, званий и наград. Мол, пусть теперь живет, как обычный гражданин, сам зарабатывает себе на миску с лапшой и чашку с чаем. Можно сказать, госпожа Фортуна сыграла с Пу И злую шутку под названием «из князей – в грязи».
Молодой человек чрезвычайно обиделся на своих бывших подданных и решил навсегда покинуть Пекин: ах, вы меня не любите? Так вот вами – живите вообще без императора! Посмотрим, что у вас получится! У китайцев получилась очередная кровавая смута с несколькими государственным переворотами, бунтами, восстаниями и почти отделившимися провинциями под управлением местных князьков. И опять всё надолго утонуло в бесконечной гражданской войне…
А обиженный Пу И со своей свитой и родственниками направился на территорию японской концессии в Тяньцзине, где организовал «двор в изгнании». Японцы щедро финансировали его, обеспечивая сытую, веселую, безбедную жизнь, но очень надеялись, что эти немалые вложения когда-нибудь окупятся. И не ошиблись: после захвата Маньчжурии новой администрации потребовался послушный, легко управляемый правитель из местных. Пу И подходил на эту роль как нельзя лучше. Он ни с кем никогда не спорил, никому не возражал, наоборот, всегда прислушивался к рекомендациям своих советников, особенно японцев. Просто идеальный вариант!
В 1932 году было образовано государство Маньчжоу-го, и молодой человек стал его номинальным главой, а затем, через два года, его торжественно провозгласили императором Великой Маньчжурской империи. Случился, как видим, обратный поворот судьбы – из грязей в князи. И новый взлет чрезвычайно удачливого молодого человека.
В Синьцзине у Пу И был свой дворец (впрочем, довольно скромный для персоны с таким титулом), небольшой придворный штат, имелась жена, и он, по давно устоявшейся традиции, опять стал вести легкую, необременительную, беззаботную жизнь. Причем, заметим в скобках, исключительно на западный манер: одевался, как заправский лондонский дэнди, обедал в ресторанах с европейской кухней (в основном – французской), часто посещал итальянскую оперу (гастроли в Синьцзине проходили регулярно) и просто обожал американский кинематограф.
И только время от времени, когда требовали обязанности, выполнял некие представительские функции: принимал послов, присутствовал на открытии парламента, стоял на высокой трибуне во время военных парадов и т.д. и т.п. В Маньчжоу-го (и далеко за ее пределами) все прекрасно знали, что Великий император служит лишь красивой бумажной ширмой для того, кто реально имеет власть, генерала Уэда Кэнкичи.
Генералу подчинялась Квантунская армия, и он стоял выше всех: мог по своей воле отменить любое распоряжение императора, правительственный декрет, парламентский закон и т.д. Подобная система существовала в Маньчжоу-го на всех государственных уровнях: у каждого местного министра или высокопоставленного чиновника имелся свой заместитель-японец, который регулярно докладывал генерал-полковнику Уэда, и тот решал, что делать и как быть. И на практике выполнялись лишь те указы, которые он лично одобрял и визировал.
