Текст книги "Штабс-ротмистр Романов (СИ)"
Автор книги: Игорь Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
Глава 7
Глава седьмая
Но после образования Маньчжоу-го в 1932 году всё вдруг резко изменилось: японская администрация стала откровенно притеснять русских, давая понять, что не хочет видеть их в Харбине и вообще на территории нового государства. Она проводила политику замещения – заменяла, где только можно, подданных русского императора на своих соотечественников, подданных микадо. В результате многие русские уехали обратно в Россию, кто-то перебрался в Австралию (там давали бесплатно землю под строительство и обработку), но кто-то пока еще думает и на что-то надеется. Не так просто бросить свой дом, свое дело, налаженный быт и уехать в неизвестность. Зато переселенцы из Японии получали от местной администрации немалые привилегии: лучшие участки в городе, кредиты для открытия своей лавки или чайной, льготы при торговле и т.д.
Отец Дзиро был этим страшно недоволен – на него и его семью эти привилегии не распространялись, и он как бы стал «японцем второго сорта». Косу Цунетомо часто говорил (разумеется, строго в семейном кругу), что при русских и китайцах жилось намного легче, богаче и свободней. Выражать свое недовольство громко и при чужих было крайне опасно – можно угодить в лапы японской тайной полиции, которая в Маньчжоу-го имела почти неограниченную власть.
Через день Романову вернули мундир – тщательно выстиранный, высушенный, зашитый и аккуратно выглаженный. Дима облачился в него и сразу же почувствовал себя намного лучше – почти как прежде. Пусть ребра еще сильно болели, пусть синяки не все сошли (и, похоже, нескоро сойдут, особенно гематома на глазу), но появилась какая-то дополнительная уверенность, убеждение в том, что ему рано или поздно удастся сбежать, вырваться из этого плена.
Следили за ним по-прежнему бдительно, Дзиро буквально не отходил от него ни на шаг, но зато ему позволили ненадолго выходить из блиндажа, чтобы покурить и размять ноги. Дима этим пользовался: пока дымил, внимательно осматривал японские позиции, подмечал на всякий случай, что, где и как устроено. Оказалось, что он находится во второй линии обороны, на середине склона высокого бархана, и отсюда были видны далекие русские окопы у реки Халкин-гол.
На нашем плацдарме никакого особого движения или подготовки к наступлению не наблюдалось, все было относительно тихо и спокойно. Хотя, возможно, подготовка велась исключительно в темное время суток, чтобы обеспечить максимальную скрытность и неожиданность для противника. Японцы ведь не дураки, тоже внимательно наблюдают за нашими, не спускают глаз. Они время от времени поднимали над своим высоким барханом «колбасу» – небольшой аэростат с наблюдателем в корзине, откуда было хорошо видно на двадцать верст вокруг, смотрели, что происходит у русских. Полковник Ямагата не сомневался в скором русском наступлении, иначе зачем генерал-майор Бобрянский прибыл в Хамардаб со своей Первой механизированной бригадой, для чего пригнали столько техники, артиллерии и людей?
Чуть позже днем случилось еще одно важное событие: к японцам подошло свое подкрепление – 15-я пехотная дивизия генерал-майора Камацу Мисао, усиленная артиллерийским полком и двумя танковыми батальонами. Для них это была большая радость – могли, наконец, рассчитывать на какие-то активные (и главное – успешные) боевые действия, а не только ждать и сидеть в обороне. До сих пор все их начинания заканчивались или полным провалом, или же приводили к большим потерям, но теперь все могло измениться и пойти по-другому.
Генерал Камацу на правах старшего по званию принял на себя командование всеми японскими частями, находящимися у реки Халкин-гол, и начал свою деятельность с того, что решил лично осмотреть позиции. Прибыл он и в батальон, где держали Дмитрия Романова. Нового командующего войсками, само собой, сопровождал старый – полковник Ямагата, давал по мере необходимости пояснения, докладывал об обстановке и знакомил со своими офицерами.
Полковник Ямагата был очень недоволен тем, что его отодвинули на второй план, однако своих чувств никак не выказывал, держался с генералом исключительно вежливо и очень почтительно: железная армейская дисциплина и вбитое с детства уважение к старшим не позволяли ему критиковать действия начальства.
Камацу весьма критически оценил военные успехи полковника – почти никаких серьезных продвижений нет, если не считать небольшого плацдарма, захваченного за рекой Халкин-гол, да и то с ним – очень большие проблемы: находится под постоянным российским артиллерийским обстрелом, очень трудно переправлять людей и боеприпасы, эвакуировать раненых и разбитую технику.
Генерал-майор также неодобрительно покачал головой, услышав о сожженных, разбитых японских бронемашинах (потеряли почти все), раздавленных русскими танками орудиях и гаубицах (много!), о людских потерях (очень много!), но зато похвалил Ямагату за изобретательность в деле защиты от русских «Ратников», «Добрынь» и «Муромцев». Ему очень понравилась идея полковника с противотанковыми минами на длинных бамбуковых шестах и на проволочных растяжках, а также глубокие ямы-ловушки, вырытые на самых танкоопасных направлениях. В какой-то мере удовлетворил его и вид стальных остовов сгоревших русских броневых машин, оставшихся на поле боя…
Разумеется, Ямамата не мог не похвастаться своим именитым пленником: подвел генерала к блиндажу и. раздуваясь от гордости, сообщил, что командиру его разведроты, лейтенанту Якамура Йоши (он тоже присутствовал – как виновник торжества), удалось взять в плен русского штабс-ротмистра, причем не какого-то там простого армейского офицера, а самого Дмитрия Михайловича Романова, младшего сына русского императора Михаила Третьего. Вот он, полюбуйтесь, господин генерал!
Для Камацу эта новость стала полной неожиданностью, он даже переспросил полковника, правильно ли он понял. Ямагата важно повторил: да, мы взяли в плен настоящего русского принца. И указал на Романова. Камацу некоторое время рассматривал Дмитрия (того вывели из блиндажа для показа высокому начальству), затем что-то сказал. Капрал Косу (он, как всегда, был переводчиком) с поклоном протянул генералу Димину военную книжку.
Камацу ее полистал, посмотрел, попытался сличить маленькую фотографию в документе с оригиналом, но, похоже, не смог: Дима выглядел совсем не так, как на фото, которое подпоручик Митя Романов сделал почти три года назад, когда получал свою военную книжку. Он стал старше, сильно похудел (война этому весьма способствовала), лицо приобрело мужественность, серьезность, суровость. Да и синяки с кровоподтеками, как и полностью заплывший левый глаз, мешали провести полную идентификацию.
Генерал Камацу – спросил, почему пленник в таком странном состоянии (бить пленных офицеров, даже чужой армии, не позволялось, тем более – члена императорской фамилии), и полковник Ямагата, кланяясь и бесконечно извиняясь, объяснил, что это виноват лейтенант Якамура – он несколько перестарался при допросе, проявил излишнее усердие. Камацу перевел взгляд на лейтенанта, тот согнулся в поклоне гораздо ниже полковника и залепетал в свое оправдание, что «русский принц Дмитрий» ударил его головой, разбил нос и что он не знал сначала, кто это такой, иначе бы, конечно, никогда бы себе не позволил, наоборот, проявил бы терпение и уважение…
Генерал удивлено приподнял брови: иметь на руках офицерскую книжку и не понять, кто ее хозяин? Вы, лейтенант, разве не изучали в военной школе русский язык? Хоть какие-то знания должны были остаться в вашей тупой голове! Разве не так? Бедный лейтенант согнулся почти до самой земли и залепетал что-то уж совсем унизительно-извиняющееся, Генерал Камацу опять скривился, а потом махнул рукой – типа, уберите от меня дальше этого идиота, видеть его не хочу. Лейтенант Якамура тут же исчез.
Дима наблюдал весь это спектакль, что называется, из первых рядов партера – стоял буквально в двух шагах от Камацу. И с большим интересом разглядывал генерал-майора: тот был довольно высоким (для японцев) мужчиной, очень представительным, в идеально сидящем, ни морщинки мундире, на боку – самурайский меч в черных лакированных ножнах, с длинной прямой ручкой (точно такие же, к слову, имелись у полковника Яиагата и лейтенанта Якамара), руки – в белых нитяных перчатках. На голове, как и у всех японских офицеров, каскетка с козырьком. В генерале чувствовались твердость, упорство, сила воли и властность.
Глава 8
Глава восьмая
Так они и стояли: Дима разглядывал генерала, тот – его. Камацу ничего не говорил – решал про себя, как же ему поступить с необычным пленником. Да уж, сумел полковник Ямагата подгадить, подкинул непростую задачку. Ему следовало поступать очень осторожно, иначе хлопот потом не оберешься. А задачка была трудная, ведь никаких указаний на этот счет не существовало. Такого никто даже представить себе не мог – чтобы в плен угодил сын русского императора!
Генерал спросил что-то у полковника Ямагата, тот кивнул на маленького капрала – он, мол, лучше знает. Косу Дзиро с низкими поклонами залепетал ответ, показывая рукой на блиндаж, видимо, объяснял, как они с «его высочеством Дмитрием Романовым» в нем проживают. Генерал послушал пару минут, потом посмотрел прямо Диме в лицо и еще что-то сказал, капрал Косу перевел:
– Господин генерал-майор Камацу Мисао интересуется, есть ли у вас, ваше высочество, какие-либо просьбы, касающееся вашего пребывания у нас в гостях? Дима усмехнулся: чисто японская формулировка для обозначения неволи! Если он гость, то почему его держат под охраной? И смотрят за каждым его шагом?
Но вслух сказал:
– Да, есть: во-первых, хочу разнообразия в еде, а не только один рис все время, да и порции чтобы побольше. Во-вторых, можно ли получить русские книги и газеты – читать совершенно нечего. В-третьих, самое главное, необходимо сообщить моим родным, что я жив, но нахожусь у вас в плену. Согласно Женевской конвенции, вы обязаны это сделать. Прошу разрешения написать им письмо.
В своем мире и в своей действительности он однажды слышал краем уха, что якобы существует некая конвенция по обращению с пленными, и ее обязаны соблюдать все воюющие страны. Дима не знал, имеется ли подобная договоренность в этой реальности, работает ли, поэтому сказал просто так, наугад – вдруг получится передать весточку о себе? Но, как выяснилось, угадал: судя по тому, как нахмурился генерал Камацу, нечто подобное здесь имелось. И японцы, похоже, были обязаны соблюдать эту договоренность, выполнять прописанные в ней правила обращения с военнопленными.
Генерал-майор помолчал некоторое время, потом начал говорить, Косу Дзиро старательно переводил:
– Господин генерал-майор Камацу Мисао говорит, что две первые ваши просьбы будут удовлетворены – вам постараются давать более разнообразную еду и увеличат порции, вы так же получите все газеты и книги на русском языке, которые удастся доставить из Харбина. Но в третьей просьбе вам, с большим сожалением, будет отказано: Россия и Япония официально не находятся в состоянии войны, следовательно, вы не считаетесь военнопленным и на вас не распространяются положения Женевской конвенции. Прошу прощения, ваше высочество, за это неприятное известие, – Дзиро низко поклонился Романову.
– А кто же я, если не военнопленный? – удивился Дмитрий.
Генерал Камацу что-то недовольно пробурчал себе под нос, затем коротко козырнул Диме (приложил два пальца к козырьку каскетки), резко развернулся и пошел прочь. Дмитрий отдавать ему честь не стал: во-первых, он был без фуражки, а к пустой голове не прикладывают (это им прочно вдолбили в голову еще в военном училище), во-вторых, просто не хотел этого делать (даже если бы имелась такая возможность).
– Господин генерал-майор Камацу Мисао сказал, – снова залепетал Дзиро, – что он сам пока не знает, кто вы такой. Он приказал оставить всё так, как есть.
И в очередной раз низко поклонился Диме:
– Я очень извиняюсь, ваше высочество, но так сказал господин генерал-майор…
Значит, все будет по-прежнему, понял Дмитрий, и сообщить своим, что он в плену, не получится. Ладно, будем сами думать, как спасаться.
Питание после «знакомства» с генералом Камацу изменилось к лучшему: в меню появились галеты и соевый шоколад. Основу блюд по-прежнему составлял отварной рис, но к нему теперь стали добавлять кусочки свинины или курицы, а также какую-то зелень. Через два дня Диме принесли газеты из Харбина – несколько номеров, вышедших четыре-пять дней назад. Значит, сделал он вывод, отсюда до Харбина и не так уж и далеко – если по железной дороге, конечно. Он напряг память и вспомнил, что Семен Замойский говорил ему, будто от поселка Хамардаб до ближайшей станции КВЖД (а она теперь принадлежала японцам) – всего шестьдесят пять верст, в то время как до станции Борьзя российского Транссиба, куда прибывали все войска и грузы для нашей группировки у реки Халкин-гол, было более пятисот. Разница более чем заметная и существенная.
Дима жадно набросился на газеты – это была практически единственная для него возможность узнать, что делается в мире. Но, к сожалению, ответы на свои вопросы он не получил: все газеты, как одна, практически ничего не писали о сражениях у реки Халкин-гол, лишь иногда вскользь упоминали о неком «приграничном конфликте», обтекаемо называя его «небольшим спором из-за ряда монгольских территорий». Мол, это где-то очень далеко, чуть ли не на краю света, нас это никак не касается.
Некоторые статьи носили откровенно прояпонский характер и доказывали право Страны восходящего солнца на чужие земли. Такая позиция редакций была, в принципе, понятна: новая маньчжурская администрация старалась угодить фактическим правителям страны, японцам, и газетчики боялись сказать хоть слово против них или написать что-то не то и не так – газету могли мгновенно закрыть, а ее сотрудников и журналистов выгнать на улицу с «волчьим билетом».
И они уже никогда бы не смогли найти себе занятие по профессии. А это очень серьезно: у всех – родственники, жены, дети, о которых следует заботиться. Выгонят из газеты – и куда идти? Грузчиком на станцию? Так там все места давно заняты китайцами. Таксистом, продавцом в лавку, дворником, сторожем? Та же самая история. Неугодного администрации (то есть – японцам) человека быстро выдавливали из общества, и ему приходилось уезжать вместе с семьей. А это очень трудно и весьма затратно – особенно если тебе уже немало лет и ты всю свою жизнь прожил в Харбине, считаешь его своим родным городом.
Иногда неугодные репортеры просто бесследно исчезали. Все знали, что это работа маньчжурской политической полиции (с подачи японской контрразведки, разумеется), но боялись вслух говорить об этом.
Зато в газетах очень ярко, подробно и красочно описывалась жизнь в Петербурге, Москве и других российских городах. Много говорили о нынешнем необыкновенно душном, жарком лете и огромном спросе среди богатых горожан на дачи и загородные дома, восторженно, вдохновенно писали о новых станциях московской подземки (уже вторая линия!) и о строительстве самого высокого в России жилого дома (в нем будет целых двадцать пять этажей – с самым большим и богатым в Европе гастрономом внизу), осуждали вызывающе-откровенные наряды некой известной светской львицы Д-вой. («И это в то время, когда в обществе приветствуется простота, скромность и близость к народу!») и т.д. и т.п.
Глава 9
Глава девятая
Само собой, с наслаждением, можно даже сказать, с чувственным смакованием, газетчики пересказывали светские сплетни, разбирали личную жизнь известных персон. Например, очень подробно, с деталями описывали любовный роман великого князя К. (занимающего сейчас должность первого заместителя министра обороны) и юной, очаровательной, чрезвычайно талантливой танцовщицы Ирины Р-ской., примы балетной трупы прославленного отечественного антрепренера Дяг-ва, из-за чего в семье князя случился грандиозный скандал, в который, чтобы побыстрее уладить, был вынужден вмешаться даже сам государь-император.
Были¸ разумеется, и заметки о культуре: скажем, о весьма бурной и неоднозначной реакции петербургских зрителей на премьеру спектакля «Калигула» модного режиссера Меер-льда, прошедшую месяц назад в Большом драматическом театре («Представляете, он вывел на сцену живую лошадь!»), об очередной выставке московских художников-авангардистов («Одни кубы, квадраты, линии, круги и вообще – не пойми что!»)¸ о странной (если не сказать больше)¸ негармоничной и непонятной музыке композитора Шост-ча (музыканты Императорского симфонического оркестра отказались исполнять его симонию), об успехе у публики новой песни г-на Вер-го и прочее в том же духе. В общем, с точки зрения Дмитрия, одна сплошная ерунда.
Были и зарубежные новости: Германия после общенародного голосования готовится к объединению с Австрией, Турция опять предъявляет свои претензии на Балканы (бедные, бедные Сербия, Хорватия, Босния, Черногория и Болгария!), в Италии анархисты совершили очередное покушение (и снова неудачное) на короля Умберто Второго (гневно осудили все политические партии, в том числе – и «Легионеры» премьера Муссолини), во Франции скоро очередные выборы президента, а по-настоящему сильного кандидата от правящей коалиции до сих пор нет…
Британия заключила крайне выгодный (для себя, разумеется) договор с королем Индонезии и усиливает морское военное присутствие в Индийском океана и возле Филиппин, заводы Г. Форда в Северо-Американских соединенных штатах выпустили уже десятимиллионный легковой автомобиль (вот оно, очевидное преимущество конвейерной сборки и поточного производства!), в Центральной Африке открыли очень богатые месторождения кобальта, висмута, меди и других ценных металлов и т.д. Из спортивных новостей Диму заинтересовало только одно: российская футбольная сборная со счетом один-три проиграла в отборочной матче команде Испании и теперь вряд ли сможет рассчитывать на участие в ближайшем Чемпионате Европы.
Но иногда в этих статейках (в основном, на внутренних полосах) проскальзывало и кое-что по-настоящему интересное и полезное: например, писали, что, по сообщениям корреспондентов из Владивостока, российская Тихоокеанская эскадра на днях получила приказ срочно выйти в открытое море. Это был очень важный и знаковый показатель: назревает что-то крайне серьезное.
Военно-морское министерство Российской империи, судя по всему, не хочет повторения неудачного начала Русско-японской войны, поэтому решило подстраховаться – заранее вывести Тихоокеанскую эскадру в море. Весьма разумное и дальновидное решение! В прошлый раз, в 1904-м году, отлично подготовленные, хорошо вооруженные, оснащенные новейшими английскими дальнобойными орудиями скоростные крейсеры и эсминцы Страны восходящего солнца внезапно напали на разбросанные по всему Дальнему Востоку русские корабли и нанесли им значительный урон. Были потоплены или получили серьезные повреждения десятки отличных военных судов. Этим ударом Военно-морской флот Японии обеспечил себе почти полное господство (или, по крайней мере, весьма заметное преимущество) на воде.
Морское превосходство, в свою очередь, весьма способствовало успеху армий микадо на сухопутном театре военных действий: беспрепятственной высадке крупных десантов на Корейском полуострове и в китайских портах, переброске свежих дивизий и крупнокалиберной артиллерии к месту важнейших сражений, быстрой доставке из Японии необходимых резервов, боеприпасов, продовольствия и пр. Что не могло не сказаться на итоге всей этой крайне неудачной, несчастливой для нас военной кампании.
Дима тут же вспомнил про крейсер «Варяг» и канонерскую лодку «Кореец» – о них им рассказывали в школе. Они даже пели знаменитую песню: «Врагу не сдается наш гордый 'Варяг»… Да, это был, несомненно, великий подвиг, но он никак не повлиял (и не мог повлиять) на общий исход войны. Героизм русских моряков не мог компенсировать грубые, очевидные промахи и ошибки, которые допустило командование российскими войсками под Порт-Артуром, Лялояном, Мукденом, на границе с Кореей и в Маньчжурии. За глупость, трусость, пассивность некоторых высших военачальников нашим солдатам и офицерам пришлось заплатить очень большой коровью.
Вот потому-то нынешние флотоводцы, похоже, и решили заранее предпринять кое-какие меры. Официально этот неожиданный приказ Военно-морского министра, адмирала Покровского объяснялся так: необходимо срочно провести учения и маневры в Японском море. Однако все прекрасно понимали, с чем это связано и против кого идут все эти приготовления. В некоторых статьях газетчики открыто говорили о скором столкновении двух великих империй и даже уверяли, что оно практически неизбежно.
Однако общий тон всех газетных статей, тем не мене, был довольно мирным, успокаивающим: мол, простого жителя Харбина (и вообще – Маньчжоу-го) эти русские военно-морские «учения» не должны волновать. У нас есть собственная большая армия (маньчжурская), есть и сильный, могущественный морской союзник – Япония. Она, если что, выставит столько новых линкоров и броненосных крейсеров, сколько нет ни у кого в мире. Даже у прославленной Британии. И этот военный флот защитит нас.
Кроме того, на территории Маньчжоу-го размещена стотысячная Квантунская армия – прекрасно вооруженная, хорошо подготовленная, дисциплинированная, и она, несомненно, легко даст отпор любому агрессору. Откуда бы и от кого бы ни исходила эта угроза нападения. Пусть даже от страны, имеющей сейчас самую большую сухопутную армию в мире (намек более чем прозрачный).
Дмитрий во время недолгих своих прогулок возле блиндажа и перекуров на воздухе всякий раз внимательно смотрел на далекие российские позиции и старался понять, когда же, наконец, начнутся активные действия. И недоумевал, поему их до сих пор нет. Бригада генерал-майора Бобрянского прибыла под Хамардаб почти неделю назад, этого вполне достаточно, чтобы отдохнуть, подтянуть отставшие части и спланировать новое наступление. Силы для этого у бригады имеются, настрой у солдат и офицеров – боевой (он это точно знает), так почему же граф медлит? Чего он ждет?
На самом же деле эта задержка была связана именно с ним, Дмитрием Романовым. Его денщик, ефрейтор Прохор Богданов, как ни странно, выжил при нападении диверсантов: получил серьезную контузию, когда японцы подорвали автомобиль, сильно приложился обо что-то головой и потерял сознание, Поэтому его сочли мертвым. Проверять диверсанты особо не стали – некогда, нужно поскорее убираться, да и, собственно, видно же, что не жилец: голова вся разбита, лицо и волосы – в крови, лежит не шевелясь… Значит, мертвый. Или скоро умрет от жары и жажды.
Вот и бросили Прохора среди убитых казаков, рядом с телом погибшего водителя машины. Но ночью он очнулся от холода, постепенно пришел в себя, кое-как поднялся и при свете Луны осмотрел место нападения. Результат оказался весьма печальным: все казаки и унтер-шофер – погибли, выжил, похоже, только он один. Тела штабс-ротмистра Романова Прохор не нашел, значит, сделал логичный вывод, японцы его взяли в плен и увезли с собой. Нужно как можно скорее сообщить об этом нашим!
