Текст книги "Штабс-ротмистр Романов (СИ)"
Автор книги: Игорь Градов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
Глава 4
Глава четвертая
Ближе к вечеру переправились по броду через реку Халкин-гол и уже через час оказались у подножия высокого бархана, так хорошо знакомого Дмитрию. Его стащили с лошади и отвели в просторный блиндаж, где было насколько офицеров, в том числе – какой-то майор (две полосы и одна звезда), очевидно, командир пехотного батальона, в расположении которого они оказались. Посадили на деревянный табурет, на всякий случай связали сзади руки. «Будут допрашивать», – понял Романов.
И не ошибся: позвали переводчика (прибежал низенький, щупленький капрал в круглых железных очочках), приступили к допросу. Его проводил все тот же лейтенант, командир диверсионной группы. Это было несколько необычно: старшим в блиндаже являлся майор, именно он, по идее, и должен был задавать вопросы пленнику, но пехотный офицер, с уставшим, мрачным лицом, но ясными, внимательными глазами, посмотрел на Диму, задумчиво покачал головой и уступил это право лейтенанту. Мол, вы его взяли, вам его и допрашивать.
Лейтенант сразу же взял с места в карьер – сделал страшное лицо, выпучил глаза, зарычал, а потом и закричал на Диму, хотел, наверное, запугать и подавить волю. Стал задавать вопросы, маленький капрал старательно переводил (русский язык он знал весьма неплохо), Дима молчал. Через несколько минут лейтенант понял, что так от пленника ничего не добиться, и решил перейти к более жесткой и действенной форме допроса: схватил Диму за грудки, приподнял со стула, а потом резко ударил ладонью по щеке.
Пощечина была очень обидной, и Романов среагировал мгновенно – напрягся, выпрямился, как мог, и головой ударил обидчика в лицо (благо, лейтенант, как почти все японцы, был небольшого роста). Попал очень удачно – именно туда, куда метил, в нос, точно и сильно. Лейтенант мгновенно отскочил, из разбитого носа обильно потекла кровь, заливая мундир. Диму повалили на пол, стали избивать ногами, но он молча терпел. Впрочем, не совсем молча – страшно матерился и еще пытался лягаться. Кажется, в кого-то даже пару раз попал – сбоку раздался болезненный вскрик.
Желание у него было только одно – чтобы скорее потерять сознание, и тогда все это прекратится. Хотя бы на время. Получилось – вокруг всё опять поплыло, мир стал багрово-красным, и он провалился в забытье.
Очнулся Дима от того, что ему плескали воду в разбитое лицо – оказалось, его уже подняли, снова усадили на табурет, но теперь руки и ноги связали надежно, чтобы он не мог ни пошевелиться, ни тем более вскочить. Рядом стоял очень бледный переводчик держался за низ живота – вот в кого он, оказывается, попал. Бедного капрала было даже немного жалко – пострадал ни за что, случайно попал под замес.
Лейтенант зло сверкал на него глазами и держался за разбитый нос, весь мундир был залит кровью. Майор молча наблюдал за этой сценой, но не вмешивался: он знал, что именно так всё и будет. Лейтенант Якамура Йоши – хороший офицер, старательный, дисциплинированный, умелый разведчик, провел несколько опасных операций, не раз притаскивал пленных, но в русских, похоже, совсем не разбирается, иначе бы сразу понял, что от этого штабс-ротмистра он ничего не добьется – достаточно было посмотреть ему в глаза. Таких людей можно убить, но не сломать. Он сам это сразу понял, потому и отошел в сторону. Впрочем, допрос – вообще не его дело, пусть лучше другие этим занимаются.
Лейтенант Якамура уже хотел задать следующий вопрос, но в это время в блиндаж вошел еще один человек – немолодой полковник с маленькими, холеными усиками. При его появлении все разом вскочили, вытянулись в струнку (пострадавший капрал тоже попытался разогнуться, хотя и с большим трудом).
Дмитрий понял, что это Ямагата Такемицу, командующий японскими частями, вторгшимися в Монголию, очень опытный, умный и честолюбивый военачальник. И еще – весьма изобретательный и хитрый противник, чьи противотанковые ловушки и засады доставили броневому батальону Романова немало неприятностей.
Полковник одним кивком поздоровался с офицерами, бросил быстрый взгляд на лейтенанта, зажимающего разбитый нос, обратил внимание на его окровавленный мундир, мельком посмотрел на бледного капрала и очень внимательно – на самого Дмитрия. Коротко переговорил с Якамурой, протянул руку в белой перчатке, и капрал тут же с поклоном протянул ему документы Романова. Раскрыл, прочитал, еще раз посмотрел на Диму. Маленький переводчик быстро залопотал что-то, кивая на Романова.
Полковник удивленно поднял брови, что-то еще сказал, ему принесли керосиновую лампу. Поднял ее повыше, пару минут молча рассматривал пленника. Дмитрий косился на него единственным видящим правым глазом – левый уже безнадежно заплыл.
Полковник спросил что-то, капрал перевел:
– Вы сын императора Михаила Михайловича Романова?
Отпираться смысла не имело – похоже, его все-таки узнали. Ладно, попытаемся использовать это обстоятельство к собственной выгоде.
– Да, это я, – кивнул Дима, – а ты, косоглазая макака, оказался в таком дерьме, из которого тебе уже не выбраться. Ты хоть понимаешь, что твой лейтенант наделал? Спровоцировал войну, вот что! А тебе за него головой отвечать! Тебя же твои собственные начальники за такое самоуправство на ремни порежут. Беги скорей, делай свое харакири, пока еще можно умереть достойно, как самурай. Позже тебе этого не дадут, пристрелят, как бешеного пса.
Маленький капрал, запинаясь, стал переводить, полковник слушал с бесстрастным лицом, лишь немного поморщился на словосочетании «косоглазая макака». Затем он несколько минут ходил по блиндажу и о чем-то напряженно думал. Наконец, придя к какому-то решению, отдал приказ: Диму подхватили под руки, снова куда-то потащили. Оказалось, в соседний блиндаж. Сопровождавший его майор выгнал оттуда всех подчиненных и тоже отдал несколько команд.
Диму развязали и оставили одного. Он осмотрелся: никакого оружия, разумеется, не было, японцы унесли с собой все, зато имелись три складные койки (плотная парусиновая ткань, натянутая на бамбуковую раму), пара таких же бамбуковых табуреток и низкий складной столик. По углам висят и освещают блиндаж две небольшие керосиновые лампы типа «летучая мышь». Всё было по-армейски просто, аскетично, но достаточно удобно и практично.
Вошел солдат, принес небольшую миску и кувшин с водой, с ним был все тот же маленький капрал-переводчик. Поклонился, сказал по-русски (хотя с небольшими ошибками, но достаточно грамотно):
– Господин полковник разрешает вам умыться и привести себя в порядок. Сейчас вам принесут мыло и полотенце.
– Как тебя зовут? – обратился к нему Дима.
– С вашего позволения, Косу Дзиро, – снова поклонился маленький капрал.
– Где научился так хорошо говорить по-нашему? – продолжил Дмитрий.
– Если позволите, в Харбине. Мой отец держал лавку, торговал чаем, и у него служил приказчик Иван, он меня и научил. В Харбине много русских, русский язык очень важен для торговли. А потом я учился три года в Токийском университете, на отделении славистики, изучал русский язык и литературу. Мне это очень нравилось.
– И теперь служишь в армии?
– С вашего позволения, это моя обязанность. Мен призвали полгода назад, сказали, что скоро нам понадобится много переводчиков с русского языка.
Дима кивнул: да, японцы очень умные, расчетливые и предусмотрительные. Когда готовились к вторжению в Монголию (значит, и к столкновению с российской армией), заранее запасли и подтянули поближе к будущему месту сражений не только боеприпасы, горючее, продовольствие и медикаменты, но позаботились и о том, чтобы было достаточно переводчиков. А вот у полковника Вакулевского, где он служи, ни одного человека, хорошо знающего японский, не имелось. И во всей механизированной бригаде генерал-майора Бобрянского – тоже не было. Приходилось, если что, звать переводчиков-монголов, знавших язык. И платить им.
Глава 5
Глава пятая
Дима сначала напился из кувшина холодной, очень вкусной воды, потом разделся по пояс, тщательно вымыл тело, шею и лицо. Приходилось быть очень осторожным – ребра болели (отшибли, когда его били), везде – синяки, ссадины и кровоподтеки. Одни глаз ничего не видит – заплыл полностью, на втором – тоже приличный фингал, губы разбиты в кровь и сильно распухли. Но серьезных повреждений, похоже, нет, да и зубы тоже все целые, не выбиты, а это уже хорошо.
Маленький переводчик стоял рядом, поливал из кувшина на руки, а потом подал полотенце. У Димы мелькнула мысль – не вырубить ли его сильным ударом, а потом попытаться скрыться? Но подумал и отказался от этого плана: у входа в блиндаж дежурят два солдата, ему с ними в таком состоянии точно не справиться. Да и куда он побежит темной ночью? Ничего не видно, легко заблудиться, и его снова схватят. Нет, сначала нужно понять ситуацию, разведать по возможности местность, а потом уже планировать свой побег.
После умывания принесли поесть – небольшую миску с рисом, и отдельно – несколько кусочков вяленого мяса, похоже, свинины, политых каким-то темным соусом. И дали пять маленьких сушеных рыбок – что-то вроде нашей воблы, только не такой соленой. «Лучше, чем пустой рис, – подумал Дима, – похоже, с голоду мне умереть не дадут». Съел всё, что получил: не то чтобы насытился, но голод утолил. Потом принесли чай в маленькой чайной чашечке с крышечкой, непривычного светло-желтого цвета, но довольно неплохой, Дима выпил с большим удовольствием.
Дзиро объяснил, что полковник Ямагата приказал обращаться с ним, как с важным, ценным пленником, бить и допрашивать его больше не будут. По крайней мере, пока. Предложил вместо рваного, сильно испачканного российского мундира (валили, тащили по земле, потом били) временно облачиться в японский (разумеется, без знаков различия), но Дима категорически отказался: ни за что! Чтобы российский штабс-ротмистр Романов, сын государя-императора – и ходил во вражеском мундире?
Маленький капрал понимающе кивнул и попросил разрешения отдать его китель, брюки и гимнастерку в починку – их постирают, заштопают и подлатают. Дима согласился – ладно, берите. Пока можно побыть в нательной рубахе и кальсонах, ничего такого особенного. Ясно, что из блиндажа его никуда не выпустят, ходить по лагерю и позициям не разрешат, так чего стесняться? И главное – кого? А вот чистый и более-менее приведенный в порядок мундир значительно улучшит его настроение – снова почувствует себя офицером российской армии. А не пойми кем не пойми в чём.
Разделся, отдал вещи, их куда-то унесли. Но табак и спички оставил – курить ему никто не запрещал. Дима посмотрел: в пачке осталось всего три папиросы, мало! Вздохнул с сожалением. Маленький капрал тут же достал из кармана и с неизменным поклоном протянул ему свою пачку сигарет, перевел название – «Токио». Это было дешевое курево, предназначенное в основном для нижних чинов. Офицеры в японской армии, как правило, курили более дорогие сигареты, но для простых солдат, капралов и сержантов они были недоступны. И дело было даже не в деньгах – просто не продавали.
В Императорской армии Японии существовало четкое разделение во всем, что касалось снабжения и жизни личного состава: и в еде, и в куреве, и в бытовых удобствах, и во всем прочем. Низшие чины ели совсем не то, что младшие офицеры, те – не то, что старшие и т.д., вплоть до генералов и высшего командования. Чем больше было звездочек на погонах, чем выше звание и должность – тем, само собой, лучше питание и условия быта. Это правило соблюдали абсолютно все, а потому капралу Косу и в голову бы не пришло спросить в армейской лавке сигареты, которые предназначались для офицерского состава. Но он обещал попросить у полковника Ямагата разрешения приобрести специально для «господина русского штабс-ротмистра Романова» более дорогое, офицерское курево. Дмитрий кивнул – ладно, давай.
– Будет ли мне позволено обращаться к вам, господин штабс-ротмистр Романов, по титулу – «ваше высочество»? – спросил Дзиро.
Дима снова кивнул – позволяю! Он знал, что у японцев сильно развито уважение ко всякого рода титулованным особам, а тут перед Дзиро находился самый настоящий принц, сын императора (пусть и российского). Для Дзиро это была огромная четь – оказывать услуги такому важному, именитому человеку. Потом он смог бы с гордостью рассказывать об этом своим родным, близким, друзьям и знакомым, и те бы ему страшно завидовали. Дима покурил, не выходя из блиндажа, а затем решил завалиться спать – избитое тело страшно ныло и болело, голова была тяжелая, словно чугунная, да еще временами начинало слегка подташнивать (следствие очередной – третьей уже по счету – контузии).
Лег на одну из складных бамбуково-парусиновых коек и чуть было не сломал ее – та сильно прогнулась, поскольку не была рассчитана на такой вес. К тому же оказалась слишком узкой – спать будет крайне неудобно. Пришлось соединить вместе две койки, получилась более-менее приличная походная кровать. Дзиро спокойно устроился на третьей койке. Он никаких неудобств не испытывал – как раз по его росту и весу.
Маленький капрал пояснил, что господин полковник приказал ему постоянно находиться при «его высочестве», и, таким образом, он стал личным переводчиком «принца Дмитрия Романова». «И соглядатаем, – подумал про себя Дима, – чтобы потом докладывать полковнику». В принципе, это было понятно и даже вполне ожидаемо: такого ценного пленника не могли оставить без наблюдения. Компания Дзиро по крайней мере была более приятной, чем любого другого японского солдата, с ним хотя бы можно было поговорить о чем-то, узнать что-то новое и полезное. А в его положении любая информация – крайне важна и даже жизненно необходима.
Керосиновые лампы гасить не стали, лишь чуть убавили свет, но Диме они не мешали – уснул почти сразу. Сказались и прошедшие переживания, и огромная физическая усталость, и всё прочее. Молодой организм нуждался в отдыхе, и Дмитрий Романов погрузился в сон.
Проснулся он рано утром – разбудили привычные для любого офицера звуки полевого армейского лагеря. Только лагерь этот, к сожалению, был не российский, а японский. Капрал Косу тоже уже проснулся и умывался у входа в блиндаж. Вскоре Диме принесли знакомый тазик и кувшин с теплой водой, Дзиро помог ему умыться. И проводил его в местный нужник (под конвоем двух солдат, разумеется).
Когда вернулись в блиндаж, Диму уже ждала еда: неизменный рис в мисочке, но на сей раз – вдобавок с какими-то маленькими твердыми кусочками. «Это копченый тофу, – пояснил переводчик, – соевый творог. Очень вкусно и полезно!» Дима попробовал – совершенно безвкусно, будто кусок картона жуешь, но отказываться не стал – ему нужно набираться сил. Запихнул в себя и этот самый тофу, и весь рис, потом с сожалением посмотрел на пустую миску – от добавки бы не отказался.
Дзиро правильно его понял, что-то крикнул солдатам, дежурившим у входа в блиндаж, те вскоре принесли еще одну миску риса, но уже без тофу. Дима съел и вторую порцию, а потом долго, с удовольствием пил из чайной чашечки желтый горячий чай. И жалел, что у японцев нет хлеба – давно не ел. В Хамардабе с мукой было очень плохо, хлеб пекли редко и доставался он не всем, а у этих самураев, похоже, вообще не принято есть мучное. Ладно, привыкнем и к такой еде.
Потом Дмитрий курил – ради интереса взял у Дзиро одну сигаретку. Затянулся и недовольно сморщился: во-первых, очень слабая, с нашими папиросами не сравнить, во-вторых, какая-то вонючая. Дымил он внутри блиндажа, выходить ему не разрешали, а вот Дзиро – только снаружи: считал, что не должен курить в присутствии «его высочества». От нечего делать Дима стал расспрашивать маленького капрала о жизни в Харбине, тот с удовольствием рассказывал.
Отец Дзиро, Косу Цунетомо, переехал с семьей в Харбин в 1905-м году, вскоре после Русско-японской войны. У него имелся кое-какой капитал (достался от родителей), потому он решил заняться торговлей чаем. «Чай все любят, – рассуждал Цунетомо, – и японцы, и китайцы, и маньчжуры, и русские», И не ошибся: торговля пошла, появились кое-какие деньги, и это вскоре позволило Косу жениться (само собой, на японке, дочери соседа-лавочника), затем появились дети, трое мальчиков.
Дзиро был последний ребенком, родился в тот год, когда началась большая мировая война. И уже с детства начал проявлять большие способности к учебе и языкам. Был усидчив, аккуратен и очень трудолюбив, родители не могли на него нарадоваться (старшие братья никакими особыми способностями, к сожалению, не обладали).
В Харбине жило много всякого народа, люди разных национальностей, и мальчик, помимо своего родного, японского языка, быстро освоил еще несколько. Он бойко говорил по-китайски, по-маньчжурски, по-корейски, а потом еще – по-русски. Главным учителем «великого и могучего» стал для него Иван Строев, служивший приказчиком у отца в лавке.
Способного мальчика заметили учителя в японской городской школе, и он стал ее гордостью, а по окончанию директор написал ему рекомендательное письмо для поступления в Токийский университет на отделение славистики, чтобы и дальше совершенствоваться в русском языке и изучать русскую литературу.
Глава 6
Глава шестая
Почему Дзиро выбрал в качестве профессии именно русский язык? Постой расчет: переводчиков с других языков в Харбине было много, они не всегда могли найти достойную работу для себя, а человек, хорошо знавший русский язык, всегда был востребован. Он мог работать и на КВЖД, и в торговле, и в журналистике, и в городской администрации, и в качестве личного переводчика для состоятельных господ, и т.д. Дзиро проучился в Токийском университете три года, а потом его неожиданно призвали в армию – как хорошо знающего язык потенциального противника. Сначала он служил в Синьцзине, столице Маньчжоу-го, а затем его перевели к полковнику Ямагата. Так он и оказался здесь, в самой гуще боевых действий. Поскольку у Дзиро было образование, его сделали капралом и назначили переводчиком при штабе 5-го пехотного батальона.
Разумеется Дима не стал ничего рассказывать Дзиро о себе – ни о Дмитрии Романове, лейтенанте Красной армии, героически погибшем в неравном танковом бою с немецкими захватчиками у реки Икша, ни о Мите Романове, младшем сыне государя-императора Михаила Третьего (чью биографию он, если честно, знал только со слов штабс-ротмистра Семена Замойского, да и то – далеко не всю и не подробно). Но Дзиро ничего и не просил – он был безмерно счастлив уже тем, что с ним, сыном простого лавочника, разговаривает «его высочество русский принц». Это же такая честь для него, человека из низов! Он даже не вспоминал, что Дмитрий довольно сильно (и очень больно!) заехал ему ногой в живот во время того неудачного допроса…
Дзиро с удовольствием выполнял мелкие просьбы «принца Романова»: приносил чай (можно было заказать в любое время), купил для него в походной армейской лавке пачку «офицерских» сигарет «Рассвет над Фудзи» (по сути, такая же гадость, как и «Токио»), другие поручения. И всегда подчеркивал, что он рад служить «его высочеству».
Делать в блиндаже было абсолютно нечего: Диму никто не беспокоил, на допрос не таскали, входить ему не позволяли, и он очень скоро стал скучать. Дзиро, заметив это, исчез на короткое время, а потом вернулся и с низкими поклонами попросил оказать ему величайшую милость – принять в подарок томик Пушкина на русском языке. Как выяснилось, он постоянно носил его в солдатском ранце и время от времени перечитывал – и для удовольствия, и чтобы не забыть язык. Дима подарок, разумеется, принял, поблагодарил, а потом от нечего делать решил почитать. Это был сборник стихотворений и поэм Александра Сергеевича, выпущенный три года назад в Харбине.
Дмитрий не очень любил русскую классическую литературу, считал ее совершенно необязательной в старшей школе. Будущему командиру, кем он с детства мечтал стать (в той, разумеется, другой своей жизни и иной действительности), гораздо полезнее были бы такие предметы, как математика, физика, география, физкультура, обществознание. А не эти вот старорежимные писатели с их не слишком понятными, да и просто откровенно неприятными литературными героями.
Возьмем, к примеру, того же Пушкина с его Евгением Онегиным. Дима в школе яростно спорил с учительницей литературы по поводу этого персонажа: Татьяна Сергеевна доказывала, что Онегин – в общем-то, неплохой человек, не злой, не жестокий, просто он не нашел (да и не мог найти) себе места в том обществе, в котором был вынужден жить и вращаться, проще говоря, жертва обстоятельств.
Дима же считал, что это совершенно никчемный, пустой человек, бездельник, который сначала бездарно просадил деньги отца (наверняка – помещика-эксплуататора) на всякие светские удовольствия, а потом и сам сделался барином, владельцем крепостных крестьян. То есть – стал тем же самым эксплуататором. Евгений непонятно почему и зачем убил на дуэли другого помещика, Владимира Ленского, которого считал своим другом, обидел хорошую девушку Татьяну Ларину, а потом вообще совершил полную глупость – начал соблазнять чужую жену. У него не было ни цели, ни смысла в жизни, он не сделал ни для кого ничего хорошего, никому не помог, никого не спас, а потому не достоин того, чтобы о нем говорили и писали. И тем более – изучали в школе.
Чему он мог бы научить нашу советскую молодежь, какой пример подать? Ничему и никакой. Про других героев дореволюционных писателей вообще говорить не хотелось – они были еще хуже: светский болтун и пустозвон Чацкий, разочаровавшийся во всем циник Печорин, барин-лентяй Обломов, мечтатель-фантазер Рудин… И еще целая галерея совершенно никчемных героев и героинь в немыслимо огромном и страшно нудном романе графа Льва Николаевича Толстого. Зачем они все? В чем их ценность для нового советского общества?
Но от скуки Дима решил перечитать Пушкина. Можно убить время, а заодно – сделать приятное Дзиро, пусть видит, что его подарком пользуются. Открыл томик, полистал и неожиданно увлекся. Поэзия Пушкина открылась ему с совершенно другой стороны, ему стало по-настоящему интересно. Может, раньше он просто не понимал Александра Сергеевича, скажем, из-за слишком юного возраста? Одно дело – читать Пушкина в четырнадцать-пятнадцать лет, подростком, и совсем другое – в двадцать три года, когда за плечами уже есть определенный жизненный опыт и понимание людей. Все-таки права была их учительница Татьяна Сергеевна, когда говорила, что до Пушкина еще нужно дорасти…
Пушкин значительно скрасил жизнь Димы в течение следующего дня, в какой-то мере помог ему преодолеть скуку. И еще очень помогли разговоры с Дзиро. Маленький капрал с удовольствием отвечал на вопросы Димы, рассказывал о том, как была устроена жизнь в Харбине до того, как в него пять лет назад вошли японские войска.
В городе была довольно большая русская община, более двухсот тысяч человек: чиновники, сотрудники КВЖД, учителя, преподаватели, ученые, писатели, художники, журналисты, актеры, певцы, музыканты… А еще – купцы, приказчики, ремесленники и пр. Выходили три газеты на русском языке, имелся свой Драматический театр (имени Пушкина, разумеется), русские частные школы, музей, опера (выступали Шаляпин, Вертинский), были свои факультеты в Харбинском политехническом и Педагогическом институтах. Город по праву считался самым «русским» в Китае, его даже в шутку называли «столицей Русского Китая». Была и собственная твердая валюта – рубли Русско-азиатского банка, которые ценились наряду с юанями, французскими франками и английскими фунтами стерлингов.
