444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Игорь Алмазов » Русская Америка (СИ) » Текст книги (страница 2)
Русская Америка (СИ)
  • Текст добавлен: 2 ноября 2026, 10:30

Текст книги "Русская Америка (СИ)"


Автор книги: Игорь Алмазов


Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 2

Кружку я сунул Наумшину и пошёл вниз.

У переборки, там, где на рассвете кто-то спал, укрывшись с головой, лежал Денис Потапов, тот, что проиграл в Рио бушлат. Одеяло он сбросил, рубаха на нём промокла насквозь, и зубы у него постукивали, хотя в кубрике было душно. Будить его на рассвете я не стал, и теперь помнил это всякую минуту.

Шёл я по порядку, как хожу ко всякому, кого вижу в первый раз за день. Пульс я считал по часам, на запястье. Сто восемь, частый и полный. Лоб и грудь под рубахой горели. Веко я оттянул большим пальцем к свету из люка. Белок был чистый, ни желтизны, ни крови в углах. Живот я мял обеими ладонями, от рёбер вниз. Справа, под рёбрами, где сидит печень, он был мягкий, и Потапов под моими пальцами не морщился.

Худшее от этого отошло, хотя и не всё. Жёлтая горячка в первые сутки глаз не красит, это я тоже помнил, и живот у неё мягкий до третьего дня.

Вокруг уже стояли. Наумшин с двумя баковыми и Прошка с ведром. Я велел всем отойти к люку, и они отошли, оглядываясь.

– Жёлтая, вашбродь? – спросил Наумшин от люка шёпотом, и шёпот этот слышал весь кубрик.

– Не знаю покуда. Отойди дальше.

Койки у переборки опустели за минуту. Люди стояли у люка тесно, плечом к плечу, и я видел, что дышат они ртом, неглубоко.

Покуда я его смотрел, я считал другое, и счёт этот шёл у меня сам, как идёт пульс под пальцами. Ежели это жёлтая, флаг пойдёт вверх сегодня же, и сорок дней начнутся с сегодняшнего утра. Залог серебром пропадёт, его вернут, только ежели никто не помрёт. Бумага, ушедшая на берег до света, будет ложью моей руки, и ложью при свидетелях. Головнину ехать в Лиму будет не с чем. Тихонову я обещал город. Воды у нас было на сегодня и на завтра, и платили мы за неё втрое.

– Рот открой, – сказал я.

Потапов стиснул зубы и помотал головой.

– Не дамся, вашбродь. Запишете.

– Уже записал. Открой.

Щека у него слева была полнее правой, и кожа на ней блестела. Рот он открыл на два пальца, больше не смог, и дух оттуда пошёл тяжёлый, сладковатый. Коренной нижний слева был разрушен до самой десны. Десна вокруг вздулась сизым валиком, и под пальцем у меня в ней ходило мягкое. Под челюстью, слева, каталась железа, плотная и горячая, с вишнёвую косточку.

– Давно жуёшь на один бок?

– Вторые сутки, вашбродь. – Он сглотнул и сморщился. – После флага-то кто ж скажется? Только рот открой, и ты в списке, и опять сорок дней, и весь бак на тебя глядит.

Жёлтая горячка с нарыва в десне не начинается. Я сел на рундук рядом с его койкой, и колени у меня ослабли так, что вставать сразу я не стал.

В лазарете я посадил его на рундук под люком, лицом к свету. Прошка держал ему голову обеими руками, прижав к своему животу. Ланцет я прокипятил в котелке и вынул пинцетом, руки вымыл со спиртом. Потапову я дал глотнуть водки и велел держать её во рту, сколько стерпит, на больной стороне.

Скородумов вошёл с клещами. Зубы на шлюпе до сих пор рвал он, по живому, как выучили его в кронштадтском госпитале, и рвал быстро, и я ему в этом прежде не мешал.

– Дёрнуть, вашбродь? Я мигом.

– По горячему не дёргают. Положите клещи, Владимир Гаврилович.

Клещи он не положил.

– Я их на «Диане» по горячему и рвал, вашбродь. И никто не помер.

– Которые помирали, тех вы после не видали. Их списывали на берег с флюсом в шее.

Он подержал клещи ещё и положил их на рундук, ручками к себе.

Рвать зуб на горячем нарыве значило загнать гной в кость и в шею, туда, откуда я его потом не достану. Сперва надо было дать гною выход. Тянуть я положил назавтра, когда спадёт отёк, и тянуть с упором, расшатывая, по-человечески.

Ланцет я повёл по десне вдоль кости, снаружи, коротко и глубоко. Потапов дёрнулся в руках у Прошки. Гной пошёл сразу, густой и тёплый, и смрад от него ударил мне в лицо. Я нажал пальцем снизу, по ходу, и вышло ещё. Потапов замычал, сплюнул в таз, и я увидел, как у него разжимаются кулаки. Облегчение пришло к нему раньше, чем кончилась боль.

– Полегчало, – сказал он, не разжимая губ, и глаза у него округлились. – Вашбродь, полегчало ведь.

Полоскать я велел тёплой водой с солью, каждый час, своей кружкой, и сплёвывать в таз.

В дверях лазарета, я видел, стояли трое с бака и глядели. Зубы при них рвали всю жизнь, клещами и с криком. Десну при них никто не резал и зуба на месте не оставлял, и уходить они не спешили.

К вечеру жар у Потапова спал. Пульс я насчитал восемьдесят; железа под челюстью стала мягче, и он съел полмиски каши на здоровую сторону. Утренняя бумага с моей подписью ушла на берег в шестом часу, и в ней стояло, что жара на шлюпе нет ни у кого. В шестом часу это было правдой. Потапова я нашёл в седьмом, и с седьмого утра до вечера лгала не бумага, а я.

* * *

Головнин принял меня вечером, у себя, при одной свече. Сесть он мне не предложил, и я стоял.

Долг свой я отдал первым, как велел мне капитан в день пакета. В перебелённом журнале стоит тринадцать. В моей тетради шестнадцать. Тихонова и двоих, кого рвало в газовую ночь, я вписал только в бумагу на берег, приписав их новым осмотром. Нынче утром был семнадцатый. Жар от нарыва в десне, нарыв вскрыт, к вечеру жар спал, и по утренней бумаге его нет.

Слушал он молча, глядя на свечу. Про строку в описи он не спросил, и я про неё не сказал.

– Прощать я вас не стану, – сказал он наконец. – Карать тоже: некем мне вас заменить. Возьму плату. Всякая бумага от лекарской части отныне идёт через меня, и утренние, и журнал, и всякая записка в аптеку. Прежде чем на берег – на мой стол.

– Слушаю, ваше высокоблагородие.

– Бумагу про семнадцатого напишете нынче, как было. Стража спрашивает про нынешний день, и нынче жара у вас нет. Протомедикато спросит про всё. Повезём её в Лиму сами и подадим в руки. В Лиму вы едете со мной, послезавтра. В протомедикато нужен человек, который знает латынь и знает, что писал.

Ладони у меня были сухие, и это я отметил, потому что ждал другого.

Потом я положил перед ним второй счёт, ради которого и пришёл. До Кадьяка от Кальяо семьдесят пять суток, почти три месяца океана. Шаг цепи восемь дней. Это девять звеньев, девять плеч. Непривитых на шлюпе нет ни одного. Дроздов и Жуан своё отдали, второй раз с них не возьмётся, повторные дают пузырь мелкий, пустой, и через раз не берутся вовсе. В жестянке у борта лежит материя с плеча Жуана, на стекле и на нитке, и снята она десятого января.

– В Рио я дал вам одного, – сказал Головнин. – Больше не дам.

– Мне не нужны руки на борт, ваше высокоблагородие. Мне нужен берег, который давал бы их нам, покуда мы стоим. А простоим мы дней десять. За десять дней я уложу одно звено, от силы полтора. Девять за десять дней не уложит никто.

– В Рио вы мне говорили: «Стекло в жару живёт неделю». Эти сколько лежат?

– Шесть недель, ваше высокоблагородие. Расмуссен клал стеклу три недели, и это в Копенгагене. Стёкла Дроздова протянули до пятой. Эти я держал у борта, в холоде, и живы ли они нынче, узнаю, только когда привью. Привить их мне некому.

– Что же тогда?

Тут я впервые сказал вслух то, что третьи сутки складывал в голове. Плечами цепь до Кадьяка не довести, стало быть, везти надо способ. Держать материю спящей три месяца и разбудить её на Кадьяке. Для этого нужна корова с оспинами на сосках: с её сосца материи довольно на четверых разом и на дюжину стёкол. Ежели коровы нет, придётся тянуть стекло и нитку до самого предела, сколько они проживут, и брать их столько, чтобы одно пережило прочие.

Корову мне давали и в Рио. Просил я с оспинами, дали просто корову, здоровую и дойную. Оспин у неё не было никогда. Сено кончилось за Горном, доиться она перестала, и по капитанскому слову пошла в котёл. Жуан в тот день не ел.

Головнин помолчал.

– Корову ищите на берегу, через протомедикато, не мимо, – сказал он и загнул палец. – Теперь слушайте. За шлюпом ходят. С рейда на нас глядят в трубу, на берегу будут глядеть в лицо. Команду в Лиму не пускать. О повстанцах и о республиках не говорить ни слова, ни шутя, ни в аптеке. В аптеке особенно, Вершинин. Аптекари здесь разговорчивы, и пишут они не в одну аптекарскую книгу. А теперь ступайте.

* * *

Зуб Потапову я вынул наутро. Отёк спал, и железа под челюстью почти ушла. Двадцать капель опийной настойки я дал ему за полчаса и ждал, покуда у него отяжелеют веки. Расшатывал я узкой лопаточкой из набора Черкасова, загоняя её между зубом и костью, с упором пальцем в челюсть. Потом взял клещи Скородумова и качал ими, к щеке и к языку, не дёргая, покуда кость не отпустила сама. Корни вышли целые, оба. Лунку я промыл кипячёной водой с солью и заложил корпией.

Скородумов смотрел с начала до конца. Когда я кончил, он взял зуб пинцетом и повертел к свету.

– Целые, – сказал он и показал мне корни. – Клещи-то мои, вашбродь. А корни целые.

* * *

Вечером в кают-компании было тесно и шумно. Литке вернулся с промеров, мокрый по колено, и сушил над свечой листы с глубинами. Цифры на них шли столбцами, ровно, с часом против каждой, и сажени были записаны с четвертями. Врангель правил на столе карту залива, прижав углы чем пришлось, и переносил на неё цифры Литке. Матюшкин сидел верхом на рундуке и в работу не глядел. Меня пригласил Литке, так что я был тут по праву.

– Один испанец с береговой стражи обещал мне чичу, – сказал Матюшкин. – Кукурузное пиво, Фёдор Петрович. В городе её пьют из тыквы, и есть кабак у самого собора.

– У нас промеры не кончены, – сказал Литке, не поднимая головы.

– Промеры не уйдут. Город уйдёт, мы через неделю снимемся.

– Город и через неделю будет стоять, где стоит, – сказал Врангель, не отрываясь от карты. – А чичу я бы попробовал. Фёдор Фёдорович, подайте мне угломер.

Матюшкин подал угломер и вздохнул так, что качнулось пламя.

– Вы заметили, господа, – сказал он, – на фрегате с утра двое не отходят от борта с трубой. И с крепости тоже. Я им шляпой махал. Один махнул в ответ.

– Это он вам знак подал, что видит, где вы стоите, – сказал Литке. – Не машите больше.

Слушал я их, сидя в углу, и слушал с корыстью. В Лиме мне нужны были двое. Нести жестянку со льдом, ежели протомедик даст материю, и держать её в тени всю дорогу назад, по пыли. И нужен был Литке, с его часами и его аккуратностью, чтобы счёт дней цепи шёл по корабельному журналу, по склянкам. По памяти лекаря его вести нельзя. Литке был мне должен с холодов, с журнала погоды.

Матюшкин заметил меня первым и пересел ближе.

– Андрей Ильич, а правда, что лимские дамы ходят с одним открытым глазом?

– Я по дамам не учён, Фёдор Фёдорович.

– Правда, – сказал Литке из-за листов. – Платок у них на голове, и виден один глаз. Мне в Рио рассказывал испанский шкипер.

– Каким же глазом они смотрят? – спросил Матюшкин.

– Левым, – сказал Литке. – Чтобы правым не видеть мичманов.

Врангель засмеялся над картой.

Попросил я их там же. Матюшкина – нести со мной жестянку, а Литке, сверх того, – с ведома капитана записывать в шканечный журнал день и час всякой прививки, которые я продиктую. Матюшкин согласился раньше, чем я договорил. Литке отложил листы и посмотрел на меня.

– По склянкам, Андрей Ильич, – сказал он. – Иначе я не пишу.

* * *

В Лиму мы выехали на рассвете, на наёмных мулах. Дорога шла пустырями и огородами, мимо глинобитных оград, и в девятом часу мы въехали в город воротами в длинной глиняной стене. С рейда город казался верстах в семи, дорога же вышла в двенадцать вёрст, вся в пыли. Пыль была серая и мелкая. К воротам она скрипела у меня на зубах, и Матюшкин дважды чихнул так, что мул под ним присел. Головнин ехал впереди, с толмачом, и не оборачивался. Тихонов ехал с папкой под мышкой и ни разу её не раскрыл.

Город я узнал сперва носом, ногами уже потом. Пахло дымом, и с папертей тянуло ладаном. Потом пошли колокола, с одной колокольни и с другой, вразнобой. По улице прыгали чёрные грифы, крупные, с голыми головами, и разбирали мусор, который выкидывали прямо из окон. Из-под копыт они отходили нехотя, боком, и возвращались, едва мы проезжали. В раскрытых дверях церквей горело золото, от пола до самого свода. Мимо нас гремели калесы, высокие, двухколёсные, обитые кожей, на одном муле с форейтором.

У собора навстречу шли две женщины, закутанные в чёрное с головы до пояса, и у каждой был виден один глаз. Матюшкин обернулся в седле. Литке, не глядя, дёрнул его за рукав.

Литке с Матюшкиным остались у ворот с мулами и с жестянкой. У ворот дворца стояли часовые с ружьями, и по двору ходили офицеры и монахи. Головнина с толмачом повели к столу. Меня оставили в передней, и дверь в залу затворять не стали. Стоял я у стены, под портретом короля, и голос толмача, переводившего за креслом капитана на английский, доходил до меня слово в слово.

Песуэла был любезен и настойчив. Головнин отвечал ему ровно, тем голосом, каким диктует вахтенному запись в журнал, и ни разу не повысил его и не понизил. Песуэла спросил, как изволит смотреть император Александр на дела в Чили и в Буэнос-Айресе. Мнения государя, ответил Головнин, он не имеет чести знать. Подали шоколад. Песуэла спросил, не везёт ли шлюп чего сверх провизии. Шлюп везёт казённые грузы в американские владения своего государя, был ответ. Песуэла похвалил погоду и спросил, для чего русскому судну исправлять карты испанского берега и что они промеряют в заливе. Опись берегов ведётся по службе, на всяком пути, сказал капитан, и карты эти будут открыты всем. Через четверть часа Песуэла вернулся к Чили, с другого конца, через цену на пшеницу. Головнин ответил так же, теми же словами. Под конец Песуэла заговорил об английских купцах в Буэнос-Айресе и опять спросил, что о них думают в Петербурге. Ответ был прежний.

К капитану подходили и отходили от него. Подходили офицеры и господа в партикулярном, кланялись, говорили два слова и отходили к окнам, и я видел, как у окон они говорят между собой.

В передней за конторкой сидел тощий секретарь с пером за ухом, дон Игнасио, как назвал его проходивший офицер. Он долго разглядывал меня, потом заговорил по-латыни.

– Вы думаете, сударь, здесь смотрят на ваш мундир, – сказал он. – Мундира лекаря здесь не видят. Его увидят, когда вы придёте просить.

Под конец, когда Головнин уже откланивался и толмач шёл за ним к дверям, из залы вышел офицер свиты, в шитом мундире, и сказал толмачу несколько слов, мельком, на ходу. Толмач повернулся ко мне.

– Адъютант его превосходительства надеется, что ваш больной матрос оправился от жара.

Бумага про Потапова лежала у Головнина за обшлагом, и подать её ещё не успели. Я поклонился и ничего не ответил. Головнин прошёл мимо меня к лестнице, и по тому, как он надевал шляпу, я понял, что слышал и он. На лестнице он достал бумагу из-за обшлага и отдал мне.

– Протомедику, – сказал он. – В руки.

* * *

Протомедик принял меня через площадь от дворца, в комнате с книгами до потолка. Пахло там пылью и сургучом, на подоконнике лежал человеческий череп с отпиленной крышкой, и в нём держали перья. Был он стар и сух, в чёрном, с белым воротником, и на столе у него лежала его собственная книга о здешнем климате, раскрытая, будто случайно. В ней он писал, что воздух Лимы сам по себе целителен и что болезни здесь от испарений и от нрава жителей. Говорили мы по-латыни, и латынь уравняла нас быстрее мундиров.

Сперва он меня проверял. Спросил, какой гумор у цинготного в избытке, чем я цингу лечил и чем её объясняю. Врать я не мог. Правду сказать тоже не мог: её напечатают через сто с лишним лет. Я сказал ему одно наблюдённое. Свежее и кислое цингу лечат, солонина её даёт. Отчего, я не знаю. Число у меня сходится: семеро слегли на солонине и поднимались на траве и соке, и снова клонились, когда кончилось свежее.

– Не знаете отчего, – повторил он и поднял брови. – Это вы мне говорите в глаза?

– Говорю, что видел, господин доктор. Объяснять я не берусь.

Он посмотрел на меня поверх очков и закрыл свою книгу. Наблюдение он ставил выше книги, даже своей, и любил, когда это видели другие.

Заплатил я ему тем, что было у меня и чего у него не было. Положил перед ним счёт шестнадцати, по числам и по причинам, как выписал его в первую ночь карантина. Цинга набиралась с солонины, и койки у семерых висели в разных концах кубрика. Ожоги все шестеро взяли в две ночи, на баке, под одним ветром. Волны не было. Он долго водил пальцем по моим столбцам, сверху вниз и снизу вверх, и раз вернулся к строке про койки и постучал по ней ногтем.

– Ведомость, по которой видно, что зараза не ходила, – сказал он. – Такой я не видал.

– Третьего дня у меня был матрос с нарывом в десне. Я его вскрыл прежде, чем рвать, – сказал я. – Ланцетом по десне, вдоль кости. Зуб вынул наутро, по спавшему отёку.

– Зуб с нарывом рвут тотчас. Нарыв уйдёт с зубом.

– Уйдёт тот, что в лунке. Тот, что в кости, вы загоните глубже. Железа у него под челюстью была с косточку. Назавтра её почти не было.

Он велел повторить и записал.

Бумагу про Потапова я подал ему здесь же. Он прочёл её, сложил вдвое и отложил в сторону, ничего не сказав.

Потом я попросил – ради этого я и ехал в Лиму. Двенадцать лет назад через Лиму прошёл королевский прививальщик, и с тех пор здесь держат материю живой на детских плечах и ведут книгу. Мне нужно было не одно плечо. Мне нужны были девять звеньев, которых у меня не было. Просил я заведомо невозможного, чтобы от отказа было с чего торговаться дальше.

Он ответил так, как должен был ответить человек короля в войну. Дети здешние подданные его величества. Вывезти их нельзя. Отдать их чужому военному судну в год, когда вся Америка горит, не позволит ни он, ни вице-король, и само прошение здесь поймут не так, как я его пишу.

– Материю дам, – сказал он. – Свежую, с детского плеча, на восьмом дне, при свидетелях и под запись в книгу. Стёкол и ниток сколько угодно.

Опять материя, и опять ни одного плеча.

– Стекло в жару живёт неделю, господин доктор, – сказал я. – Три месяца океана оно не переживёт.

Он нахмурился и спросил, как же я держал стёкла шесть недель. Выкладывал я ему то, что можно было выложить, не выдавая своего века. Нитки пропитывать и сушить в тени, на солнце материя гибнет. Стёкла складывать попарно и заливать по краю воском, чтобы внутрь не шёл воздух. Держать подальше от воды и от трюма, в самом сухом и холодном месте, какое есть на шлюпе. А как перевалим экватор и пойдём на север, станет холоднее само. Порций брать двадцать, в разные дни, от разных детей, чтобы хоть одна пережила прочие. Про корову я спросил последним. Нет ли на здешних фермах коров с оспинами на сосках? В Рио на ту же просьбу мне пригнали здоровую, и ни одной оспины у неё не было.

Старик снял очки.

– Коровы с оспинами, – сказал он. – Вы просите того, чего в этом краю не нашли за двенадцать лет. Я искал. Епископ велел искать по всем приходам. В Испании оспины на сосцах ищут и находят, здесь не нашли ни одной, и потому королевский прививальщик вёз сюда через океан не корову, а сирот, двадцать два мальчика, с плеча на плечо. Вам он не привёз бы и коровы. Спрошу в Уарочири, там держат скот в горах. Не надейтесь.

Последняя лёгкая дверь затворилась при мне, и затворил её человек, который двенадцать лет вписывал себя в историю прививки в этом крае и думал о том же, о чём я.

– А вы мне за это дадите вашу ведомость, – сказал он и положил ладонь на свою книгу. – С числами и с вашим именем внизу. Бумагу в протомедикато, что русское судно пришло в Кальяо чистым. Здесь написано, что воздух Лимы целителен. Судно, что пришло чистым в целительный воздух и ушло чистым, будет хорошей страницей к новому изданию.

Глядел он при этом на корешок своей книги.

Сделка была та же, что в Рио. Подпись за помощь. Только в Рио подписью покупалась репутация чужого лекаря, а здесь покупался Кадьяк.

Подумал я сперва о Потапове. Бумага, которую я отправил на берег позавчера до света, уже солгала, и подпись под ней стояла моя.

– Дайте мне день, господин доктор, – сказал я.

– День дам. Корова тоже не прибежит сама. А стекло возьмите нынче. Одно, с записью в книгу. Чтобы вы знали, чего лишаетесь, ежели завтра скажете «нет».

Из ящика он достал сложенный вдвое лист и протянул мне его, не вставая. Ранний лист Тихонова, с Фёдоровым, тот, которого Тихонов не помнил.

– Лекарь крепости прислал мне его с вашей бумагой, – сказал старик. – Рука хорошая. Больному отдайте или себе оставьте, мне он не нужен. Я его уже видел.

* * *

Лёд я купил у собора после протомедика, с гор, в соломе, на вес серебра, потому что старик дал одно стекло нынче же, при свидетеле и под запись в книгу, с плеча девочки восьми лет, на восьмом дне. Одно из двадцати обещанных. Жестянку нёс Матюшкин, в тени, переложив соломой.

* * *

Тихонова я нашёл на площади. Сидел он на складном стуле в тени собора и рисовал двух закутанных женщин у фонтана и грифа на ступенях. Рука шла у него ровно. Гриф вышел с первой линии, с голой шеей и с тем, как он косится на прохожих.

– Третий день, Андрей Ильич, – сказал он, не оборачиваясь. – Ни разу.

Я сел рядом на ступени и посмотрел на его руку. Провалов у него не было с двадцатого, с досмотра, когда лекарь из крепости держал его за подбородок.

В тени у собора я впервые сложил для себя закон его болезни. Приступы у него редки. Валят его жара, духота, недосып и голод, и всякий провал, какой я записал за ним, приходился на одно из четырёх. С такой болезнью живут десятилетиями и рисуют до старости. Мне надо было, чтобы он узнал это от меня и чтобы вместе с этим узнал, что ему самому делать.

– Михаил Тихонович, – сказал я. – Спать положенное, всю ночь. Пить много, особенно здесь. В полдень на солнце не стоять. На мачту и на ванты не лезть никогда, ни за видом, ни за чем. И ежели почуете странный запах или вкус во рту, какого нет, садитесь на палубу, где стоите, и не вставайте, покуда не пройдёт.

Он отложил уголь.

– А журнал?

– В журнал я вас не пишу, покуда вы держите всё это. Вы перестаёте прятать. Скажете мне сами, ежели что, в тот же час, как в октябре условились.

– Договор, – сказал он и подал мне руку, чёрную от угля.

Руку я пожал. Ранний лист с Фёдоровым лежал у меня за пазухой. Показывать его я не стал.

Про год из книги, который я помнил и не решался записать, на площади я не думал. Подумал на обратной дороге, глядя ему в спину, на то, как ровно он сидит на муле. Год этот был близко, и от нашего договора он не отодвинулся.

* * *

Вернулся я к воротам во втором часу. Матюшкин сидел на тумбе, красный, и во рту у него было кисло – я почуял за шаг. Рядом стоял испанец с береговой стражи, тот самый, и держал пустую тыкву. Литке был при мулах, один, и на Матюшкина не смотрел.

– Фёдор Фёдорович, о чём говорили?

– О чиче, Андрей Ильич. И он спросил, правда ли у нас на борту республиканцев возят. Я сказал, что у нас возят гвозди и сукно для Ситхи.

– А ещё что сказали?

Он подумал.

– Что лекарь у нас детей прививает. Он смеялся.

– Фёдор Фёдорович. Капитан велел о республиках не говорить ни шутя.

– Так я и не говорил. Я сказал, что возим гвозди.

– Вы ответили. Этого довольно. Теперь он знает, что спрашивать у нас можно и что отвечают.

Он перестал улыбаться и посмотрел на тыкву в чужих руках так, будто увидел её впервые.

К Кальяо лёд сошёл весь, и вода капала Матюшкину на сапог. Доехало стекло тёплым. Живо ли оно, я узнаю, только когда привью, а привить мне некому.

Литке жестянку в руки взял на полверсты, а писать не стал.

– Вы говорили, прививки. Прививки не было.

– Материя взята с плеча на восьмом дне. С этого часа идёт счёт.

Он подумал и записал час взятия, приписав, кем и с чьих слов. Одна строка, и в ней дважды оговорено, что сам он при том не был.

* * *

На шлюпе я пошёл к Новицкому. Трое суток с лишним он не брал наперстянки, и пульс у него пополз вверх. Утром он записал шестьдесят четыре, в полдень шестьдесят шесть, вечером шестьдесят восемь, и перебои пошли чаще, шесть, потом восемь. Два счёта подряд выше шестидесяти. Я вернул ему гран, один раз в день, и меру ужесточил. Считать сидя, по часам, полную минуту, всякое утро в один и тот же час, до умывания, и писать число. Зелень и лимоны с берега, спать на двух подушках.

– Протомедик, – сказал Новицкий, когда я сел. – Латынь у него какая?

– Хорошая. Лучше моей.

– Ваша не беда. Чего он с вас хочет?

Сказал я ему про ведомость и про имя внизу, про то, что русское судно пришло в Кальяо чистым, и про Потапова. Новицкий слушал, закрыв глаза.

– В Рио вы написали советнику так, что каждое слово было правдой, – сказал он. – Напишите и ему так же. Только помните, что правда ваша теперь и моя. Подпись под шестнадцатью стоит моя ниже вашей.

Отёк на ногах у него опадал. Ямка от пальца над щиколоткой держалась теперь недолго, и я записал это в тетрадь отдельной строкой. Это был первый шаг к тому, чтобы его вылечить, шаг честный, и чуда в нём не было.

У Фёдорова я сел на край койки и взялся за тот волос тепла, в котором не был уверен третью неделю. Культя была всё та же снаружи. Я развёл пинцетом край раны у нижнего угла, там, где сошли последние лигатуры, и из глубины вышла бурая капля, за ней другая. Затёк сидел под лоскутом, у самой кости, и рана над ним затянулась сверху, как затягивалась у него в январе. Я промыл его тёплой водой с солью через перо, раз, другой, покуда вода не пошла чистая, и заложил корпию фитилём, чтобы не зарастало сверху.

– Это что ж, вашбродь, – спросил Фёдоров, глядя на таз. – Опять резать?

– Не резать. Гной вышел. Нога твоя цела.

Он откинулся на подушку и закрыл глаза.

Потапов спал, подложив кулак под здоровую щёку, и лунка у него была чистая.

Ночью я сел со свечой в кладовой и свёл счёт. Девять звеньев до Кадьяка. Тринадцать стёкол и десять ниток в жестянке, сорок четыре дня от плеча Жуана, и живы ли они, я не знал. Нитки с воском и двадцать порций от разных детей, ежели старик даст. Корова, которой может не быть. И одна подпись, которой я ещё не дал.

Жестянку я открыл и пересчитал. Тринадцать стёкол, десять ниток. Тринадцатое, лимское, легло с краю, и воск на нём был чужой, светлее моего. Закрыл, залил край свежим воском и поставил на место, у борта.

С берега пришла лодка в одиннадцатом часу ночи, при фонаре. Бумагу подали на линьке, по-старому, хотя флаг был спущен. Писана она была по-испански. Толмач с лодки перевёл её Муравьёву вслух, Муравьёв записал перевод в свою ведомость и велел позвать меня.

Муравьёв, когда я подошёл, показал мне ведомость, раскрытую на свежей записи, и держал её сам, у фонаря.

Порт требовал удвоить залог. На шлюпе пятого марта, в седьмом часу пополуночи, был больной с жаром, о чём лекарская бумага того же утра умолчала. Сверх того надлежало сдать на берег под печать жестянку с оспенной материей, при подлекаре находящуюся.

Помечена бумага была пятым марта, вечером. По-нашему это двадцать первое февраля, тот самый день. Свою бумагу про Потапова я подал протомедику сегодня пополудни, из рук в руки. Два дня их бумага лежала на берегу и ждала, подадим ли мы свою.

Муравьёв перевернул лист и прочёл вслух последнее, водя по строке пальцем.

– Тут ещё про вашу жестянку. Двенадцать стёкол, десять ниток.

Двенадцать. Двенадцать их было вчера и третьего дня. Нынче в жестянке тринадцать, и тринадцатое я вёз из Лимы сам.

Дюжину стёкол я назвал вслух один раз, в январе, Новицкому на обходе. Про десять ниток не говорил никому.

Матюшкин нынче нёс её двенадцать вёрст и нынче же болтал у ворот. Бумага помечена третьим днём, когда Матюшкин жестянки в руках не держал. Жестянка была залита воском по краю, и воск я нынче перезаливал сам, и старый шёл ровной ниткой, не тронутый. Да и ниток он не сосчитал бы, не открыв.

Муравьёв глядел на меня и ждал, что я скажу.

Считал их, выходило, не я один. С берегом говорил кто-то со шлюпа. И говорил не в мою пользу.

* * *

От авторов: Интересный факт!

Тапада лименья (tapada limeña)

В Лиме XVI–XIX веков женщины выходили на улицу в наряде из двух частей: плиссированная юбка (saya) и большое чёрное покрывало (manto), которое крепилось на талии, накидывалось на голову и стягивалось спереди так, что оставалась узкая щель для одного глаза – обычно левого.

Это не было религиозным требованием. Наоборот – инструмент свободы. Под покрывалом нельзя было узнать ни возраста, ни сословия, ни цвета кожи. Женщина могла без сопровождения ходить по улицам, в церковь, на корриду, в театр. Открытый глаз становился оружием: взгляд, жест руки, кольцо на запястье, шёпот. Муж на улице мог не узнать собственную жену.

Вице-короли и епископы не раз запрещали тападу – под угрозой штрафов и отлучения. Причина: анонимность скрывала любовные связи, заговоры, а иногда и преступников. Жительницы Лимы игнорировали запреты, и властям приходилось отступать.

Традиция продержалась около трёхсот лет и угасла лишь в 1850–1860-х, когда в моду вошли французские платья и открытые шляпки. Осталась на гравюрах, картинах Панчо Фьерро и в записках путешественников.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю