Текст книги "Русская Америка (СИ)"

Автор книги: Игорь Алмазов

Соавторы: Алексей Аржанов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10

Женщина ждала ответа. А я обдумывал её слова.

Тринадцатый год мальчику, стало быть, родился он к зиме пятого года, а понесла она в ту зиму, когда «Нева» стояла здесь, в Павловской гавани. В кронштадтской тетради у меня против Михеева значилось «тридцать лет, рубец оспенный старый, ходил на „Неве“ с Лисянским, цинги не знал». Тридцать ему было прошлым летом. В ту зиму, выходило, восемнадцать, и поход тот был у него первый. На пристани я дал ему на вид тридцать пять и ошибся на четыре года.

Горло мне сдавило.

– Как вас звать? – спросил я.

– Татьяна. Чумовитова, по отцу. Отец промышленный был, из Тотьмы, тут и помер, – ветер завернул угол платка ей на рот, и она отвела его пальцем. – Крестили меня здесь, в Воскресенской.

– Грамоту знаете?

Она поглядела на меня внимательнее, чем прежде.

– Имя пишу. Читаю, ежели не торопят. На что лекарю моя грамота?

Я промолчал. Бумагу, какую рано или поздно придётся писать, я уже видел, и строку внизу, где ей ставить имя.

– А сына как крестили?

– Андреем.

Так здесь звали и меня. Говорить я этого не стал. Утром я сам вязал этому Андрею узел на ладони. Мальчишка у вешал, третий слева, снял с шеста рыбину здоровой рукой и поглядел в нашу сторону. Мать его этого не заметила или не подала виду.

– Он про отца знает? – спросил я.

– Знает, что отец с корабля был. Ему хватает.

– Жалованье у квартирмейстера невелико, – начал я. – Но ежели откладывать с него на мальчика, по бумаге, через контору…

– Денег не надо.

Голоса она не повысила, и я осёкся на полуслове.

– Я рыбу пластаю, – сказала она. – Сыта я, и он сыт. И венчаться я не прошу. Он меня, может, и в лицо не вспомнит.

Руки её были у меня перед глазами. Кожа на костяшках потрескалась от рассола, и в каждой трещине белела соль.

– Руки на ночь салом мажьте, – сказал я, и сказал прежде, чем подумал.

Она в первый раз усмехнулась.

– Салом. Тут всё рыбой пахнет, господин лекарь, и сало тоже.

– О чём же вы тогда просите?

– Пусть мальчик на корабле побывает, покуда корабль стоит, – она поглядела на шлюп. – Пусть поглядит, откуда он наполовину.

– А другая половина?

– Другая тут, на вешалах. Её он и так всякий день видит.

Руки она сложила перед собой, одну на другую, и держала их ровно, ровнее, чем держит руки женщина, которая с утра пластала рыбу. Так их держат, когда боятся, что выдадут пальцы. Корабль тут был ни при чём. Ей надо было, чтобы Михеев увидел лицо. Что он сделает после, было уже не её дело. И не моё.

– Подумаю, – сказал я.

Больше я ничего не обещал. Она кивнула и пошла назад, к вешалам, к мальчишке в синей рубахе. Больную руку мальчишка держал сбоку, отставив локоть, и смотрел мимо матери на шлюп. Мокрый песок под её торбасами едва проминался. Под моим каблуком он уходил вниз, и след тут же набирал воды.

От вешал я пошёл в церковь и до вечерни просидел на паперти.

* * *

Отец Афанасий служил на Кадьяке двадцать четвёртый год и был в Павловской гавани один священник на всех. Вечерню он отслужил для трёх старух из барабор и для меня, медленно, глуховатым голосом, а после вечерни остался у аналоя и ждал. Был он сед и сух, и ряса на локтях у него протёрлась до ниток. Лампада перед образом горела на ворвани, и копоть от неё шла чёрная, и лики над ней были черны до половины.

– Книгу метрическую, батюшка, – сказал я. – Пятого года. Крещения.

Он ничего не спросил. Книгу он достал из сундука под образами, обтёр рукавом и положил на аналой. Переплёт покоробило от сырости, листы слиплись по краю, и я разлеплял их ногтем.

Записей за пятый год шло немного, и почерков в них было два. Один круглый, с завитками, другой острый, с наклоном вперёд, и чернила у второго выцвели до ржавого. Половину листов занимали крещения взрослых кадьякцев, целыми семьями, мужеска пола столько-то душ и женска столько-то, и восприемником у всех стоял один и тот же промышленный. Младенцев было мало. Я придвинул свечу и стал искать по числам.

«Ноября 30. Крещён младенец Андрей. Мать креолка Татиана Чумовитова. Отца не объявлено».

Тридцатое ноября было днём Андрея Первозванного.

Строку я прочёл дважды. Палец мой лежал под словом «отца», свеча коптила, и копоть садилась на лист. По этой книге мальчик не был сыном никому. Другой бумаги на него не было, и всякое дело о нём, какое ни начни, упёрлось бы в эту строку.

Книгу я закрыл, а на тарелку у аналоя положил рубль. Отец Афанасий смотрел мимо меня, на лампаду, и ни о чём не спросил. Только когда я был уже в дверях, сказал мне в спину, всё так же глядя на огонь.

– Буквам он у меня по зимам учится. Понятливый.

Я обернулся. Отец Афанасий уже гасил свечу, и лица его я не увидел.

* * *

Опись я закончил в понедельник, к вечеру, при свече. Вышла шестьдесят одна строка, считая пустое гнездо, и под каждой стояли четыре подписи, две из них с часом. Последнюю строку конторские подписали, не дожидаясь, пока высохнет моя, и старший из них, расписавшись, перекрестился на рогожу.

– Шестьдесят одна, – сказал Скородумов и подул на свою подпись. – Ровно бы шестьдесят вышло, кабы не пустое.

– Кабы не пустое, Владимир Гаврилович, я бы спал спокойнее.

Он подумал и кивнул, хотя спал я и так дурно, и он это знал.

Семёнов ждал у ворот. Он и дня не пропустил. В этот вечер он пришёл раньше обычного и глядел на ключ у меня в руке.

– Закончили, господин лекарь?

– Закончил, Потап Кузьмич.

– Склад, стало быть, мой?

– Склад ваш. Ящики капитановы.

Ключ я отдал ему. Он взвесил его на ладони, поглядел на рогожу, под которой стояла банка, и отступил от ворот на шаг, пропуская меня, хотя места хватало.

– Рыбу я сюда класть не стану, – сказал он мне в спину. – Покуда это тут. Мужики не пойдут.

Галиоту на Петропавловскую гавань назначено было уйти во вторник. Утром во вторник Головнин велел его задержать, и шкипер галиота полдня ходил вокруг конторы, плевал в протоку и спрашивал у всякого встречного, и у меня тоже, долго ли ещё.

Совет капитан собрал у себя в тот же вторник, с утра. Были Муравьёв и я. Опись лежала перед ним, все четыре листа, и он отыскал пальцем пустое гнездо, на втором листе. Там палец остановился.

– Пустое тоже внесли.

– Настоял Скородумов, ваше высокоблагородие. Правда в том была его.

Муравьёв сидел у окна, напротив меня, прямо, как сидят на корме шлюпки, с доской на коленях и с чистым листом на доске. Перо он уже обмакнул.

– Заглавие как писать? «Опись вещам, найденным в трёх местах…» А вещам каким?

– Препаратам анатомическим, – сказал я. – Сосуды в них налиты по способу Рюйша.

– По чьему?

– Рюйш, голландец. Так наливал он, до последней жилки, а после него редко кто умел.

Головнин поднял голову от описи.

– Рюйшево собрание государь Пётр Алексеевич купил в Амстердаме, – сказал он. – Оно у нас в Кунсткамере, при Академии.

Муравьёв опустил перо в чернильницу и забыл его там.

– Способ его знали и ученики, – сказал я. – Только ярлыки латинские, с нумерами, и нумера тёрты скипидаром. Так метят в собрании. В лавке так не метят.

Капитан долго глядел мимо меня в окно, на склад и на часового у ворот. Пальцы его лежали на описи и не двигались.

– Пишите, что видите, – сказал он наконец. – Чьё, не пишите. Чьё, решат в Петербурге.

Потом он положил на опись ладонь.

– Теперь писарь. Матвей Иванович.

Муравьёв поднялся, хотя сидеть ему никто не запрещал, и вынул перо из чернильницы.

– Судить его здесь нельзя, ваше высокоблагородие. Пестов в службе не числится, писарь он наёмный и подсуден гражданским порядком. Военный суд на берегу над невоенным есть беззаконие. Первый же стряпчий в Петербурге с этого и начнёт, и дело развалится, с описью вместе.

– Дальше.

– Сдать здешней конторе. Нанимала его Компания, так она бы и…

– Нет.

Сказал это Головнин тихо, и Муравьёв замолчал, не договорив.

– Здесь двадцать восемь лет бумаги писал один человек, по себе, – сказал капитан. – Оставим им писаря, и через год не будет ни писаря, ни бумаг. Утонет пьяный в протоке, и дело с ним заодно. Дальше.

– Везти до Петропавловска и сдать камчатскому начальству, – Муравьёв сел. – Это законно. Только впереди Уналашка, Прибыловы, Командоры. Больше двух месяцев с арестантом в трюме, и команда будет видеть его каждый день.

– Пусть видит, – Головнин откинулся на стуле, и стул под ним скрипнул. – Пусть все видят, что за чужую строку в книге сидят под палубой. Камчатка нынче за Петром Ивановичем Рикордом. Бумагу он прочтёт так, как она писана. Держать писаря внизу, Матвей Иванович, караул при нём посменный.

Рикорда, как и капитан, Муравьёв знал по «Диане». Угол рта у него дрогнул, и я отвёл глаза.

– Довезти писаря надо живым, ваше высокоблагородие, – сказал я. – Двадцатый день он без зелени, на солонине и сухаре. К Командорам у него будет цинга, ежели уже не началась.

– Вот и смотрите. Это ваше, – Головнин придвинул опись к себе и разгладил её ребром ладони. – Списков будет три. Первый я запечатаю и буду держать у себя. Второй у вас, Вершинин. Третий уйдёт с галиотом на Петропавловскую гавань, а оттуда через Охотск, отдельно от писаря.

– Шкипер галиота, ваше высокоблагородие, с утра… – начал Муравьёв.

– Подождёт шкипер. Ругается, и пусть ругается.

– Писать кому? Писаря у нас, как изволите видеть…

– Вершинин и напишет, – капитан глянул на меня. – Его руку на шлюпе нынче всякий знает лучше своей.

Муравьёв кашлянул в кулак. Смеётся ли капитан, я так и не понял, ни по голосу, ни по глазам.

– Человек может не доехать, Матвей Иванович, – сказал Головнин. – Бумага должна доехать. И разными дорогами.

Записал это Муравьёв поперёк чистого листа, крупно, и только потом спохватился, что лист был под заглавие, и покосился на меня.

* * *

После полудня я съездил на шлюп. Палуба после берега пахла дёгтем и ходила под ногой, и за поручень я взялся впервые за неделю, не думая.

Со дня, как вскрыли места, Пестова держали под палубой, в выгородке у канатного ящика. Свет туда шёл из люка, и то когда люк открыт. Пахло сырым деревом и немытым человеком, которого с начала описи не выпускали к воде. Часовой отодвинул засов, и я вошёл. Его я отослал к трапу, и там он встал, спиной к нам. С двадцатого я сюда не спускался ни разу, и шея у меня под воротником взмокла.

Пестов поднялся мне навстречу, как поднимался всегда, и стукнулся теменем о бимс. Кружка его, жестяная, висела на переборке, привязанная за ручку шнурком, чтобы не каталась. Он сел снова и положил руки на колени.

– Рот откройте, – сказал я.

Дёсны у него по краю разрыхлились и посинели, и когда я надавил зондом у нижних резцов, из-под края выступила кровь. Левый нижний зуб, второй от клыка, качнулся у меня под пальцем. Пестов потрогал его языком.

– С двадцать четвёртого шатается, – сказал он. – Я себе записал. В уме.

– Языком его не трогайте.

– Я не трогаю. Он сам трогается.

– Штаны закатайте.

Голени у него отекли, как отекали и в мае, к вечеру, и на отёке я нашёл у самых волос мелкие красные точки, по одной при каждом волоске, а ниже колена два пятна, бурые, как от старого ушиба.

– Бились обо что?

– Не обо что тут биться, ваше благородие. Разве теменем о бимс, а он высоко.

Кормили его, как сказал мне часовой, из общего котла, солониной и сухарём. Зелень, которую команде всю неделю возили с берега, до выгородки не доходила. В росписи на арестанта зелени не значилось.

– Часовой, – сказал я. – Арестанта выводить на палубу раз в сутки, на свет, на час. Зелень с берега давать ему, щавель, пучку, что принесут. Хвойного отвару кружку каждое утро.

Часовой повернул ко мне голову, не поворачиваясь сам.

– Без приказа не могу, вашбродь.

– А в книгу это впишут? – спросил вдруг Пестов из угла.

– Впишут.

– Тогда ладно, – он успокоился и сложил руки на коленях. – Без книги и зелень не в зелень.

Устного тут было мало. Записку я написал тут же, на колене, и отдал вахтенному начальнику под расписку, а вечером вписал её в журнал лазарета, и под ней расписался Скородумов, с часом.

Пестов следил, как я пишу. Глаза его ходили за пером по строке, и губы шевелились, проверяя за мной слова.

– «Свет», – сказал он. – Через ять, ваше благородие, верно. Это я так. Рука сама проверяет.

– Знаю я, что ваша рука умеет.

Он сглотнул и замолчал. Заговорил он снова, когда я уже сложил записку.

– Просьба у меня одна.

– Говорите.

– В бумаге, что со мной пойдёт. Против моего имени не пишите «вор».

– А что писать?

– «Писал под рукой», – бережно сказал он. – Вор, ваше благородие, берёт себе. Я себе ни нитки не взял. Я писал.

– Под чьей рукой?

Он поглядел на меня.

– Портсмут вы назвали сами, в первый же вечер, – сказал я. – Приёмщика назвали. А опись, по которой Лобанов укладывал места в Кронштадте, кто давал?

– Укладывал Лобанов, ваше благородие. С него и спросите.

– Лобанов укладывал по описи. Сам он её не писал. Он и пишет-то с ошибками.

Пестов молчал. Палец он тёр о сукно на колене, и я смотрел, как не стирается пятно. Оно въелось под кожу.

– Не моё это дело было, при погрузке, – сказал он наконец. – Я списки сверял. А кто списки подаёт, того в списках не пишут.

Больше я от него ничего не добился и добиваться не стал.

– Бумаги вам прислать? – спросил я уже в дверях. – Перо, чернил? Время скоротать.

Пальцы на колене дрогнули и сжались.

– Не надо, ваше благородие, – сказал он. – Мне без пера теперь покойнее.

Часовой задвинул за мной засов.

В складе Лобанов оборвался на том же месте. «А в Петербурге…», и губы у него ещё шевельнулись, и больше ничего. Сговориться им с писарем довелось один раз, в апреле, и речь тогда шла о шкипере. С восьмого мая писарь сидел под замком в каюте, а как вскрыли места – под палубой, в выгородке у канатного ящика. Портсмут оба отдали мне сами, легко. На Петербурге встали оба, и встали на одном месте.

Слово, выходило, было одно на двоих. Боялись его оба больше, чем Портсмута.

* * *

Головнину я доложил в тот же вечер, про дёсны и про Петербург, в этом порядке. Про дёсны он выслушал и кивнул. Записку мою Матвей Иванович уже подписал. Про Петербург он слушал дольше и смотрел при этом на свечу. Пальцы его один раз стукнули по столу и замерли.

– Третий список пойдёт на имя министра, – сказал он. – Маркиза де Траверсе. Мимо Компании. В Петропавловской гавани пакет примет Пётр Иванович и отправит дальше сам.

Подлинник, с четырьмя подписями под каждой строкой, капитан оставил у меня, покуда с него не снимут оба списка. Писал я их ночь напролёт, в конторской избе, при сальной свече, и к утру среды правую руку у меня сводило от плеча до мизинца. Шестьдесят одна строка. Один список был готов на рассвете, другой остался на следующую ночь, и Скородумов сверял за мной каждый список строка в строку и подписывал с часом. Прошка спал у печи на полу и во сне считал что-то по пальцам. Пустое гнездо я выписывал отдельной строкой и над ним всякий раз останавливался, хотя писать там было нечего.

В среду, двадцать девятого, на берег сошёл Антипатр Баранов. Пассажиром он шёл у нас от самого Кронштадта, и в Рио я ходил с ним по рынку.

Девять дней он не съезжал со шлюпа. Кок сказывал, что обед ему носят и уносят назад нетронутым через раз. Про отца он узнал в первый же день, как и все мы. Баранов-старший сдал дела Гагемейстеру ещё в январе и сидел в Ново-Архангельске до судна в Россию. Сюда он не приедет. «Камчатке» лежал путь на Уналашку, Прибыловы и Командоры. Компанейского судна на Ситху Семёнов до осени не ждал. Для сына он третий день топил отцовы покои, две комнаты наверху, где Баранов жил, покуда не перебрался на Ситху.

Я шёл с описью из избы в контору и увидел его у крыльца. Стоял он в двух шагах от нижней ступени, в дорожном сюртуке, со шляпой в руке, и на крыльцо не поднимался. Конторский выглянул из двери, увидел его и спрятался обратно.

Я прошёл мимо, до угла, потом вернулся и встал рядом. Так мы и стояли с минуту, молча. Никто не вышел. Шляпу он перекладывал из руки в руку, и поля у неё смялись.

– Дёрном крыто, – сказал он наконец и показал шляпой на крышу. – Трава растёт. Я не знал, что на крыше растёт трава.

– Козу пасти недалеко, – сказал я.

Он не улыбнулся.

– Да, – сказал он. – Наверное.

Дверь отворилась, и вышел Семёнов, в чистом кафтане, причёсанный, и поклонился Антипатру ниже, чем при мне кланялся капитану.

– Пожалуйте, Антипатр Александрович. Покои топлены.

Антипатр поднялся на крыльцо, вытер подошвы о рогожу у двери, хотя подошвы были сухие, и вошёл.

* * *

Промышленные у казарм, мимо которых мы шли, снимали перед ним шапки. Старый передовщик с бельмом поклонился ему в пояс и взял его руку в обе свои.

– Батюшка ваш меня в девяносто втором из воды вынул, у Чугачей, – сказал он. – Своими руками, за волосы. Вы ему отпишите, Антипатр Александрович, Евсей Шергин кланяется. Здоров ли он? Скоро ли назад будет?

Антипатр отвечал, что батюшка здоров. Про остальное он сказал, что не знает, и старик кивал, держа его руку, и глядел поверх его плеча, мимо меня, на крыльцо.

За столом у Семёнова в тот вечер Литке рассказывал мне через стол про промер и про то, как ходят здешние гребцы в тумане, по одному слуху, на шум прибоя.

– Креолы тут на воде как дома! – сказал он, разгорячась. – Байдарку ставят, куда хотят, в любой накат! Врангель видел, скажи!

– Видел, – сказал Врангель. – Мне вчера дали такую править, так я с ней в первом же накате чуть не перевернулся. Гребцы до сих пор смеются.

– Народ годный, – согласился Семёнов, подливая капитану. – В толмачи, в байдарку. В приказчики мы их не ставим.

Антипатр сидел напротив Литке и ел рыбу. Лицо у него не изменилось нисколько, и вилку он положил не раньше и не позже, чем все. Никто ничего не заметил, да и замечать было нечего. Весь ужин я на это и смотрел.

На другой день он пошёл со мной к вешалам. Кадьякцы, что пластали рыбу, при нас замолчали, и старуха у крайнего костра отвернулась к огню. Мальчишки отбежали за вешала и выглядывали оттуда. Антипатр поздоровался с ними по-русски, и ему ответили по-русски, кланяясь, как отвечают начальству.

* * *

Родню свою он стал искать тридцатого.

Семёнов дал ему толмача, и толмачом оказалась Татьяна. По-кадьякски она говорила, как по-русски, а читала, как сама сказала, ежели не торопят. Я пошёл с ними из-за старухи, к которой нас повели. Старуха жила в крайней бараборе, глаза у неё гноились от дыма, и в то утро я обещал ей капли.

Внутри было дымно и темно, свет шёл сверху, из дыры. Старуха сидела на шкурах у огня. Веки у неё были красные, край их завернулся внутрь, и ресницы скребли ей глаз при каждом мигании. Ресницы я выщипал щипчиками, по одной, при свете из дыры, и она не шелохнулась, только дышала часто.

– Она вашу матушку помнит, – сказала Татьяна и только после этого стала переводить.

Я промывал старухе глаза водой с квасцами, Антипатр спрашивал, Татьяна переводила, глядя в огонь, ровно, слово в слово, и ни разу не обернулась на меня.

– Дочь тойона, что после Анной крестилась. Род кенайский. В повальную они жили здесь, при артели, зимой, и тут почти все легли. Кто уцелел, ушли назад, за пролив, на матёрую землю. Там и родня, кто жив. Её Баранов взял к себе после той зимы.

– Далеко это? – спросил Антипатр.

Татьяна спросила старуху. Та ответила длинно и показала рукой за стену, мне за спину, на северо-восток.

– Вёрст двести с лишком, – сказала Татьяна. – Морем. Байдарки ушли на промысел до осени. Туда в эту пору не ходят.

Старуха прибавила что-то ещё и закивала сама себе.

– Говорит, осенью байдарки пойдут на ту сторону. Пусть до осени ждёт.

– До осени, – повторил Антипатр.

В Рио, на рынке, он сказал мне про оспу «Довезите, там у меня родня». Материю я довёз до Кадьяка. Родня его жила за проливом.

Ответа старуха ждала ещё, и не дождалась. Потом спросила что-то, глядя на него с любопытством, и Татьяна чуть помедлила.

– Спрашивает, женат ли.

– Скажите, нет.

– Говорит, худо. Говорит, у неё внучка есть.

Антипатр в первый раз за день улыбнулся и кивнул. Он сидел на корточках у входа, рядом со мной, неловко, как сидит человек, выросший на стульях, и полы сюртука лежали на земле. Старуха вдруг протянула руку и тронула его лицо, скулу под глазом, и сказала одно слово.

– Что она говорит? – спросил он.

– Говорит, мать.

Капли я оставил старухе в склянке и показал Татьяне, по скольку капать. Когда мы выбрались наружу, у входа ждал мальчишка в синей рубахе, с туеском воды для матери. Ладонь его была перевязана чистой тряпицей, уже не моей.

Антипатр посмотрел на него сверху и улыбнулся, и я не успел ничего сказать.

– Как тебя звать?

– Андрей.

– А по батюшке?

Мальчишка поглядел на мать. Татьяна взяла у него туесок.

– По батюшке у нас тут не спрашивают, Антипатр Александрович, – сказала она.

К конторе мы шли молча. У крыльца Антипатр остановился и надел шляпу.

– У мальчишки отец с корабля, – сказал он. – Это по матери видно, не по мальчишке. Я такое лицо у своей матери видел. Вы знаете, кто он?