Текст книги "Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Начало апреля 1765 года в Барнауле выдалось на редкость мягким, хоть и прохладным. Сибирская земля, скованная долгой зимой, понемногу оттаивала под ласковыми лучами солнца. В воздухе разливался терпкий запах талой воды и пробуждающейся природы, контрастировавший с привычным для заводских окрестностей густым дымом плавильных печей.

На территории Барнаульского казённого горного завода кипела работа. В самом центре заводской площадки, между рядами старых деревянных бараков, поднимались кирпичные стены нового жилого строения для мастеровых. Кладка шла споро: каменщики, засучив рукава, ловко укладывали кирпич за кирпичом, перекликаясь через стройплощадку.

У свежевыложенного угла здания стоял начальник завода Иван Иванович Ползунов – высокий, сухопарый мужчина лет сорока пяти с проницательным взглядом и аккуратно подстриженной бородой. Его камзол, хоть и из добротного сукна, давно утратил первоначальный лоск от постоянного пребывания на стройке. Рядом, слегка склонив голову в почтительном внимании, находился его помощник – мастеровой Архип.

– Смотри, Архип, – Ползунов провёл ладонью по свежеуложенному кирпичу. – Кладка ровная, раствор держит крепко. Не то что в старых бараках, где щелей было больше, чем самого дерева.

Архип, коренастый мужик с обветренным лицом и сильными руками, привыкшими к тяжёлой работе, кивнул:

– Так ведь и кирпич нынче другой, Иван Иваныч. На новом обжиге – крепкий, ровный. Да вот эта ваша задумка, со шлаковыми кирпичами-то, это ж красота прямо! А мастера стараются – знают, что для себя строят.

Ползунов улыбнулся:

– Вот это главное – для себя. Когда человек понимает, что трудится не для чужого кармана, а для собственного блага, работа спорится. Видишь, как быстро стены поднимаются?

Он обвёл взглядом стройплощадку. Десятка полтора рабочих в холщовых рубахах сновали между штабелями кирпича и раствором, перетаскивали доски, выравнивали ряды кладки. Несмотря на ранний час, все трудились с необычайным воодушевлением – редкий случай на казённом заводе.

– А печи-то, печи наши новые, – не удержался Архип, переводя разговор на другую тему. – Вчера глядел – работают без остановки, тяга ровная. Паровая машина тянет как зверь!

– Да, – оживился Ползунов. – Паровая машина – это будущее. Представь, Архип, одна машина может заменить десяток лошадей, а то и больше. И не устаёт, работает день и ночь.

Он шагнул к свежевыложенной стене, постучал по ней костяшками пальцев:

– И вот это здание – тоже часть будущего. Тёплое, сухое, с нормальными печами. Люди перестанут болеть от сырости, дети будут расти здоровыми. Разве не стоит ради этого трудиться?

Архип молча кивнул, в его глазах читалось полное согласие. Он давно привык доверять суждениям начальника, ведь тот всегда говорил дело, без пустых слов и барской спеси.

– А как с фундаментом, проверил? – вернулся к делу Ползунов. – Чтобы не повело стены через год-другой.

– Всё по вашему чертежу, Иван Иваныч. Два ряда бутового камня, сверху гидроизоляция из бересты да глины. Держать будет крепко, не сомневайтесь.

Ползунов удовлетворённо хмыкнул:

– Хорошо. А теперь давай пройдём к новому цеху. Хочу посмотреть, как работают плавильные печи на полной мощности.

Они направились через заводскую территорию, минуя ряды старых строений. Воздух наполнялся гулом работы: где-то стучали молоты, где-то шипел пар, раздавались отрывистые команды мастеров.

Новый цех, возведённый месяц назад, выделялся среди прочих построек своими размерами и необычной конструкцией. Его стены из шлакоблочного и красного кирпича украшали большие окна, пропускавшие много света, а над крышей возвышалась массивная дымовая труба, из которой валил густой белый дым.

Внутри царила особая атмосфера. Вдоль стен располагались новые плавильные печи, соединённые сложной системой труб и рычагов с паровой машиной. Машина, установленная в отдельной части помещения, ритмично постукивала, приводя в движение механизмы.

– Гляди, – Ползунов указал на одну из печей. – Температура равномернее, расход угля меньше. И главное, что теперь можно регулировать процесс, а не гадать, как в старых печах.

Архип подошёл к печи, поднёс ладонь к металлу кожуха:

– Горячий, но не раскалённый. Значит, тепло держит как надо. А сколько руды за смену теперь выплавляем!

– Да руды теперь в полтора раза больше, чем прежде. И качество лучше – меньше шлака, чище металл.

Они оба посмотрели на равномерно двигающиеся поршневые механизмы. Ползунов внимательно рассматривал работу механизмов, делая в уме пометки о том, что ещё здесь можно улучшить.

– Это только начало, Архип. Представь, что будет, когда мы построим ещё несколько таких цехов. Завод сможет производить в разы больше металла, а люди будут работать в нормальных условиях.

– Да уж, – протянул Архип, оглядывая цех. – Не думал, что такое возможно. А ведь ещё в прошлом году всё по-старому было.

– Потому что прежде думали только о прибыли, а не о людях, – с горечью произнёс Ползунов. – А я убеждён: когда рабочий видит, что его труд ценится, что он получает достойную оплату и нормальные условия – он работает лучше, производительнее. Это и есть правильный путь.

Он помолчал, затем добавил:

– Это ведь не пустые слова, Архип. Это когда каждый получает по труду, когда общее благо важнее личной наживы. Вот к чему мы должны стремиться.

Архип не стал спорить – он давно привык к необычным речам начальника. Да и видел: слова Ползунова не расходятся с делами. Новый барак, новые печи, улучшение условий труда – всё это было не на словах, а на деле.

– А что с кирпичом для следующего цеха? – спросил Ползунов, меняя тему.

– Закончили вчера. Две тысячи штук, как заказывали. Завтра начнём готовить площадку под фундамент. Нужно успеть до дождей – знаете же, какие у нас в мае ливни бывают.

Они вышли из цеха на свежий воздух. Солнце поднялось выше, согревая землю своими лучами. Где-то вдали слышался смех рабочих – редкий звук на заводском дворе.

– Слышишь? – улыбнулся Ползунов, – Люди радуются. Потому что видят, что их труд не напрасен. Это и есть главное.

Архип кивнул, глядя на поднимающиеся стены нового барака. В его простой крестьянской душе крепла уверенность, что с таким начальником завод ждёт большое будущее.

– Пойдём, – сказал Ползунов, поправляя камзол, – Нужно ещё проверить запасы угля и руды. А после обеда соберём мастеров – обсудим план на следующую неделю.

Они зашагали по утоптанной тропинке к складам, оставляя за собой облако пыли и гул заводской работы. Весна вступала в свои права, а вместе с ней в жизнь завода приходили перемены – медленные, но неуклонные, обещающие лучшее будущее для всех, кто трудился здесь, вкладывая в работу душу и силы.

День клонился к закату, когда Ползунов наконец смог позволить себе передышку. Он стоял на небольшой возвышенности, откуда открывался вид на весь завод. В лучах заходящего солнца кирпичные стены нового барака отливали тёплым золотистым светом, а из труб цехов поднимались клубы дыма, смешиваясь с вечерним туманом.

Рядом, молча наблюдая за закатом, стоял Архип. В его глазах отражались и восхищение, и тревога – как у человека, видящего перемены, слишком большие, чтобы сразу их осознать.

– Знаешь, Архип, – тихо произнёс Ползунов. – Я верю, что через несколько лет наш завод станет образцом для всей России. Не просто местом, где добывают металл, а местом, где люди живут достойно.

Архип вздохнул:

– Дай-то Бог, Иван Иваныч. Только бы всё сложилось.

– Сложится, – уверенно ответил Ползунов. – Потому что мы делаем это не для себя, а для всех. Для будущих поколений.

Солнце скрылось за горизонтом, оставив на небе алое зарево. Завод продолжал жить своей жизнью – стучали машины, горели огни в цехах, а в новом бараке уже слышались голоса мастеровых, обсуждавших завтрашнюю работу.

Весна в Барнауле только начиналась, а вместе с ней – новая глава в истории Барнаульского казённого горного завода.

* * *

В кабинете начальника Колывано-Воскресенских казённых горных производств царила особая, почти ритуальная тишина. Тяжёлые дубовые панели стен приглушали каждый звук, а высокие окна с мелкопереплетёнными стёклами едва пропускали рассветный свет, окрашивая комнату в тона старого мёда.

Генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр сидел за широким рабочим столом, заваленным документами, чертежами и массивными книгами в кожаных переплётах. Каждое его движение – от снятия восковой печати до аккуратного раскладывания бумаг – было выверено годами службы. Он не торопился: знал, что спешка в делах государственной важности подобна ветру в парус разбитого корабля.

С утренней почтовой каретой прибыли пакеты от Кабинета Её Императорского Величества. Их он вскрывал первыми, неспешно, с почтительным вниманием. Резной ножичек из слоновой кости скользил по краю конверта, не оставляя ни царапины на бумаге. Фёдор Ларионович читал медленно, шевеля губами, словно пробуя слова на вкус.

Наконец, в самом низу пачки оказался указ. Генерал взял его, поднёс ближе к глазам. Строки бежали перед взглядом, но смысл ускользал, будто уворачивался от осмысления. Бэр перечитал ещё раз, нахмурившись. В висках застучало.

В этот момент дверь бесшумно отворилась. В кабинет вошёл секретарь – уже немолодой чиновник, бледный, с глазами, вечно устремлёнными куда-то в сторону, словно боялся встретиться взглядом с начальством. В руках он бережно держал поднос: фарфоровый чайник, от которого поднимался тонкий пар, и единственная чайная чашка, украшенная привычным для генерал-майора гербовым вензелем.

– Ваше превосходительство, чай велели подать, – произнёс он почтительно, направляясь к столу.

– Ты опять за своё⁈ Куда ставишь, не видишь что ли, что бумаги здесь разложены⁈ – голос Бэра прогремел, словно пушечный выстрел. Секретарь вздрогнул, поднос дёрнулся, но устоял. – Куда мостишь-то? Вон, туда поставь!

Он резко указал на изящный чайный столик у окна – тот, где обычно принимал посетителей для неспешного разговора. Секретарь, едва сдерживая дрожь в руках, поспешно переставил поднос. В его глазах мелькнуло смущение, но он благоразумно промолчал.

Бэр снова взглянул на указ. Пальцы невольно сжались в кулаки. В голове роились мысли: какие последствия повлечёт этот документ? Сколько трудов, сил и человеческих судеб окажется вовлечено в новую череду распоряжений, исходящих из столичных кабинетов?

Он вспомнил Урал – место, где всё началось. Тот самый Урал, что вырос среди лесов и гор как дитя горного дела: с дымящимися плавильными печами, с грохотом вагонеток, с запахом серы и железа, пропитавшим каждый камень.

Когда-то, прибыв туда молодым офицером, Фёдор Ларионович не мог и представить, что станет хозяином таких же горнозаводских земель. Он помнил первые дни: сырой казарменный угол, скрип деревянных полов, холод в костях от уральских морозов. Помнил, как ночами писал отчёты при свете сальной свечи, как учился читать следы руды в скалах, как впервые понял: здесь, в этой суровой земле, кроется сила империи.

Теперь же он сидел в кабинете, где стены помнили голоса его предшественников, где каждый предмет – от чернильницы до глобуса – был теперь свидетельством власти. И вот – новый указ.

Бэр поднялся, подошёл к окну, что выходило на улицу. За стеклом простирался двор: люди в форменных мундирах сновали между зданиями, лошади рыли копытами засыпанную шлаком дорогу, а где-то, за зданием Канцелярии, поднимались дымящиеся трубы завода. Жизнь шла своим чередом, не замечая его сомнений.

Он достал из ящика стола табакерку, открыл её. Внутри лежал свёрнутый в трубочку листок – письмо от младшей сестры. Она писала из Петербурга: «Фёдор, ты опять пропал в своих горах. Здесь весна, сады в цвету, а ты, верно, снова сидишь над бумагами до рассвета… Перкея Федотовна наверняка совсем измучилась от сибирских морозов… Агафьюшка наша, милая Агафьюшка, бедное дитя, ведь ей так тяжело там среди всех этих грубых мужиков да казаков неотёсанных, а она ведь такая умница! Ты, дорогой мой брат, найди ей достойную пару, а то ведь так и останется она от чрезмерного учения своего в девках, стыда ведь не оберёшься…»

Он улыбнулся. Сестра не понимала его страсти к делу, к этой сложной, как часовой механизм, системе управления заводами. Но он знал: без этой страсти всё рухнет.

В дверь постучали.

– Войдите, – бросил Бэр, не оборачиваясь.

На пороге появился полковник Жаботинский – человек с холодной улыбкой и взглядом, который словно скользил по собеседнику, не задерживаясь. Он вошёл с той особой неторопливостью, что выдавала желание продемонстрировать уверенность, которой на деле не испытывал.

– Ваше превосходительство, – начал он, чуть склонив голову, но не опуская глаз. – Позвольте обсудить указ о перераспределении снабжения заводов и рудников. Это, конечно же, не новый для нашего ведомства указ, да только кажется необходимым понимать происходящее. Вы же наверняка слышали о частных поставщиках и подрядчиках новости?

Бэр медленно повернулся. Он уже начинал понимать цену этому человеку: мастер тонких намёков, умеющий обернуть любую ситуацию в свою пользу. Но страх, сквозивший в едва заметной дрожи пальцев, говорил яснее слов – Жаботинский боялся его.

– Слышали, конечно, – продолжил полковник, не дождавшись ответа. – Полагаю, решение весьма прогрессивное. Частные подрядчики смогут эффективнее использовать ресурсы… – голос полковника звучал ровно, но в интонациях проскальзывала натянутая нотка, будто струна, готовая лопнуть.

– Эффективнее? – Бэр приподнял бровь. – Или выгоднее для определённых лиц?

Жаботинский едва заметно побледнел, но тут же натянул на лицо любезную улыбку.

– О, вы слишком подозрительны, Фёдор Ларионович. Речь лишь о пользе для казны.

– А как же Ползунов? Его разработки? Вы ведь знаете, Иван Иванович уже полгода бьётся над новой паровой машиной. Вот только цех с этой машиной запустили, да и перестройка заводского посёлка требует внимания. Если ресурсы уйдут к подрядчикам, кто профинансирует новые проекты Ползунова?

Полковник пожал плечами с деланным равнодушием.

– Все эти изыскания – дело благородное, но казна не может содержать всех мечтателей. Порой стоит сосредоточиться на том, что приносит немедленную выгоду.

В его голосе прозвучала скрытая насмешка. Бэр уже понимал, Жаботинский искал повода дискредитировать Ползунова. Тот был ему как кость в горле – талантливый, независимый, не склонный к придворным играм.

– Вы, кажется, недолюбливаете Ивана Ивановича, – прямо сказал Бэр.

Жаботинский на мгновение замер, затем рассмеялся – слишком громко, слишком наигранно.

– Что вы, ваше превосходительство! Просто я реалист. Ползунов хорош как механик, но его амбиции… Они могут навредить делу.

– Вредят делу те, кто ставит личную выгоду выше общего блага, – холодно отрезал Бэр. – А Ползунов трудится на благо империи.

Полковник сглотнул. Он понял, что зашёл слишком далеко.

– Разумеется, вы правы, – поспешно согласился он. – Я лишь хотел обсудить возможные последствия указа. Не более.

– Обсудите их с управляющими горными офицерами. Послезавтра в девять в чертёжной соберётся совет. Будьте там. И подготовьте аргументы, почему частные подрядчики окажутся полезнее наших собственных мастеров.

Жаботинский кивнул, отступая к двери. В его взгляде мелькнула злоба, тут же скрытая под маской покорности.

– Как прикажете, ваше превосходительство.

Когда дверь за полковником закрылась, Бэр вернулся к столу. Взял указ, перечитал ещё раз. Теперь он видел не просто строки – он видел последствия: сокращение штата, пересмотр контрактов, возможные бунты мастеровых и купцов. И ещё – тонкую паутину интриг, которую Жаботинский уже начал плести вокруг Ползунова.

– Подготовьте распоряжение, – сказал он секретарю, который всё это время стоял в углу, боясь шевельнуться. – Созвать совет управляющих горных офицеров из близлежащих острогов и поселений. Послезавтра, в девять. И отправьте гонца в Змеиногорск: пусть подготовят отчёты по запасам руды за последние пять лет. А ещё, немедленно сообщите о совете Ивану Ивановичу Ползунову. Пусть явится на совет непременно и подготовит доклад. И ещё, – Фёдор Ларионович взял указ. – Сделайте немедля копию сего указа и передайте Ивану Ивановичу Ползунову для ознакомления.

Секретарь кивнул и выскользнул за дверь.

Бэр сел, взял перо. На чистом листе бумаги вывел: «На рассмотрение совета…»

За окном сгущались сумерки. Где-то вдали ударил колокол – один, второй, третий. Время шло. А ему ещё предстояло написать письмо сестре. И найти слова, которые объяснят, почему они с семьёй снова не приедут в столицу на Пасху.

Когда последний луч солнца угас за холмами, в кабинете зажгли свечи. Пламя дрожало, отбрасывая длинные тени на стены. Бэр сидел, склонившись над бумагами, и писал. Перо скрипело по бумаге, а за окном, в темноте, продолжали дымить заводские трубы – неусыпные стражи империи.

Он знал: завтра будет тяжёлый день. Жаботинский не отступит, будет искать слабые места, пытаться перетянуть на свою сторону колеблющихся. Но Бэр был готов. Он защитит и дело, и людей, которым доверял.

А Ползунов… Иван Иванович был тем редким человеком, чьи идеи могли изменить будущее. И если кому-то это не нравилось – тем хуже для них.

Генерал поднял голову, глядя на мерцающий огонёк свечи. В этом свете, хрупком и непостоянном, он видел не только настоящее, но и то, что за последствия повлечёт этот документ? Сколько трудов, сил и человеческих судеб окажется вовлечено в новую череду распоряжений, исходящих из столичных кабинетов? Он глубоко вздохнул, пытаясь усмирить нарастающее раздражение. Завтра предстоял долгий день – день, когда каждое решение должно быть взвешенным, а каждое слово – точным, как удар молота по раскалённому металлу.

Глава 8

В ожидании Святой Пасхи Барнаульский посёлок уже жил в предпраздничной суете. Засыпанные печным шлаком улицы оживали под тёплыми лучами апрельского солнца. В воздухе витал особенный аромат воска от горящих в церквях свечей и талой воды, пробивающейся сквозь оттаявшую землю.

В купеческой лавке Прокофия Ильича Пуртова царил образцовый порядок. На полках, отполированных до зеркального блеска, выстроились фарфоровые чайники из Китая, серебряные подносы уральской работы, шёлковые ткани, привезённые через Кяхту. За массивным прилавком сам хозяин – статный мужчина лет пятидесяти, с окладистой русой бородой и проницательными серыми глазами – проверял счета при свете масляной лампы.

Ровно в полдень дверь отворилась, впуская ещё прохладный апрельский воздух и двух посетителей – Ивана Ивановича Ползунова и Модеста Петровича Рума. Штабс-лекарь, несмотря на апрельскую оттепель, был укутан в тёплый плащ, а на голове красовалась форменная фуражка с кокардой.

– С наступающим праздником, Прокофий Ильич! – Модест Петрович снял перчатки, стряхнул с плеч капельки воды.

– Доброго дня, Прокофий Ильич, – Ползунов смотрел спокойно и уверенно. – Позвольте отнять у вас несколько минут.

Пуртов поднял глаза от бумаг, слегка прищурился:

– И вам, господа, доброго дня. Чем могу служить в столь предпраздничный день?

Ползунов и штабс-лекарь присели к столу. Иван Иванович достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист:

– Дело у меня к вам, Прокофий Ильич, дело не терпящее отлагательств. Мы задумали в Барнауле богадельню возвести – пристанище для немощных, сирот, всех, кто в помощи нуждается. Время нынче непростое, многие остались без крова, ведь от прошлой осени ещё погорельцы по двум деревням ближайшим сюда прибились, да вот на заводе подвизались за малую плату отработки крестьянские делать… В общем, дело такое, доброе дело.

Купец медленно отложил перо, провёл ладонью по бороде:

– Богадельня, говорите? Дело благое, спору нет. Да только, Иван Иванович, разве не хватает приютов при церквях? Да и казна, чай, не оскудела…

Модест Петрович достал из широкого кармана плаща лист и развернул его – на нём аккуратным почерком были выписаны имена, возрасты, краткие описания недугов. Показав лист Пуртову и пояснил:

– Приюты есть, да мест в них едва хватает. Да и приюты сии, как вам хорошо известно, все от посёлка нашего заводского находятся в больших верстах, а немощные-то, они же у нас свои, местные. Вот, взгляните: это списки тех, кто нынче на паперти ютится или в отработки нанимается. Да уже и по болезни и немощам своим начинают скитаться по заводскому посёлку, по пивным избам валяются. Иные так вообще бывшие работники заводов, отдавшие силы производству, а теперь брошенные на произвол судьбы…

Пуртов скользнул взглядом по строкам, но тут же отвёл глаза:

– Тяжёлое чтиво. Но вы же понимаете, Модест Петрович, торговля – дело тонкое. Нынешний год не самый удачный: цены на медь падают, караваны задерживаются… Не могу я вот так, с ходу обещать пожертвования.

Иван Иванович Ползунов вступил в разговор:

– Прокофий Ильич, буду с вами откровенен, вы один из самых уважаемых людей в городе и, если вы подадите пример, другие купцы тоже не останутся в стороне. Мы уже собрали кое-какие средства, но их едва хватит на фундамент. А нужно ведь и кровлю крыть, и печи класть, и провиант закупать…

В окно донёсся звон колоколов Знаменской церкви – это был звон на чьё-то крещение. Пуртов задумчиво постучал пальцами по столешнице:

– Допустим, – наконец произнёс он. – Допустим, что я выделю полсотни рублей. Но это всё, что могу позволить себе нынче. Вы сами знаете, что я, вот с вами же кстати, и школу затеял, и для сего дела требуется вложения осуществить. Затраты, господа, уж больно значительные в этом году, а дохода пока мизер приходит. В общем, полсотни могу выдать, но не более.

Модест Петрович оживился:

– Полсотни, это уже хорошее начало!

– Но, быть может, вы поговорите с другими купцами? С Егоровым, например, или с Кузнецовыми? Они вас уважают, прислушаются… – Ползунов нахмурился, так как явно ожидал от Пуртова большей помощи.

Купец тоже нахмурился и покрутил ус:

– С Егоровым-то я в контрах после той истории с медными слитками… А Кузнецовы – народ скуповатый, даром копейку не отдадут.

– А вы побеседуйте, да ведь и тоже не на пустом месте-то… – Иван Иванович со значением посмотрел на Прокофия Ильича.

– Что вы хотите сказать, Иван Иванович, что значит не на пустом месте? – вопросительно посмотрел на Ползунова Пуртов.

– Ну как же, ведь скоро здесь поселение в городское будет переводиться, а для купеческого сословия, как вам известно, в сибирском городе требуется голова… Так что ваша помощь в собирании средств на богадельню может стать решающим аргументом.

– Но ведь дело не только в деньгах, – горячо воскликнул штабс-лекарь. – Дело в человеческом сострадании. Вы же отец семейства, у вас трое детей. Представьте, что кто-то из них останется без опоры…

Пуртов резко встал, прошёлся по лавке, заложив руки за спину. За окном солнце прогревало землю и были слышны птичьи голоса, а в лавке повисла тишина в ожидании его решения.

– Вы умеете убеждать, Иван Иванович, – наконец сказал он, оборачиваясь. – Ладно. Полсотни дам. И… и поговорю с купцами. Соберу их у себя в субботу, после обедни. Но предупреждаю, не обещаю, что все согласятся.

– Что ж, благодарю вас за понимание, – спокойно кивнул Ползунов Пуртову.

Купец слегка улыбнулся, впервые за весь разговор глядя на гостей с теплотой:

– Надежда – вещь хрупкая, но если её поддерживать, она может вырасти в нечто большее. Только не ждите от меня чудес. Я человек деловой, привык считать каждую копейку.

– И именно поэтому ваше участие так ценно, – кивнул Иван Иванович. – Люди видят, что если Пуртов вкладывается, значит, дело стоящее, а иного нам и не надобно сейчас.

Они договорились встретиться через три дня, чтобы обсудить первые шаги. Когда гости ушли, Прокофий Ильич ещё долго сидел у окна, наблюдая, как Барнаульский посёлок готовится к празднику Пасхи. В голове его уже складывался план: как подать идею купцам, на какие струны их душ нажать, чтобы и они не остались в стороне.

* * *

В субботу, после церковной службы, в гостиной дома Пуртова собрались семеро купцов. Атмосфера была напряжённой, ведь все понимали, что речь пойдёт о деньгах, а делиться ими никто не любил.

– Братья-купцы! – начал Прокофий Ильич, стоя у окна со стаканчиком пряной настойки. – Знаю, что каждый из вас заботится о благе нашего заводского посёлка не меньше моего, но есть дело, которое требует нашего общего участия.

Он рассказал о замысле построить богадельню, о нуждах обездоленных, о том, как важно не оставлять людей на произвол судьбы и о том, что если сейчас не решить проблему бродяг и больных, то скоро начнётся какая-нибудь чумная зараза и торговля потеряет всякий смысл. Говорил он не пышно, без риторических излишеств, но каждое его слово звучало весомо.

– Я сам выделяю полсотни рублей, – заключил он. – И прошу вас последовать моему примеру. Даже десять рублей от каждого – это уже семьдесят рублей, а если каждый даст по двадцать…

Купцы переглядывались, перешёптывались. Первым отозвался купец Егоров, с которым Пуртов недавно враждовал:

– Ты всегда умел говорить, Прокофий Ильич, но я поучаствую не ради твоего говорения, а ради богоугодного милосердия, – он с достоинством посмотрел на других купцов. – Ладно, дам шестьдесят рублей, но только потому, что дело богоугодное.

Кузнецовы, поначалу хмурившиеся, после долгих уговоров согласились дать по тридцать. Остальные тоже понемногу сдавались: кто-то давал двадцать, кто-то десять, но в итоге набралось свыше двух сотен рублей.

– Вот это по-нашему! – воскликнул Пуртов, довольный результатом. – Теперь дело пойдёт. Иван Иванович Ползунов уже присмотрел место под строительство, а я знаю каменщиков, которые сделают работу на совесть.

Когда гости разошлись, Прокофий Ильич долго стоял у окна, наблюдая, как они рассаживаются по коляскам. В душе его царило непривычное спокойствие. Он вдруг осознал, что, возможно, это самое важное дело, которым он занимался за все последние годы торговли.

* * *

Над широкой, ещё по-весеннему бурной Обью стоит гул стройки – здесь возводят богадельню.

Утро выдалось ясное, с лёгким морозцем, который ещё цепляется за землю по утрам, но уже не держит её всерьёз. Солнце, поднявшись над сосновыми гривами на том берегу, заливает всё вокруг золотистым светом. В воздухе пахнет талой водой, древесной корой и кирпичной пылью. Где-то вдали, у заводских цехов, размеренно стучит молот – там идёт обычная работа, а здесь, на окраине посёлка, кипит иное дело: милосердное, общественное, затеянное на купеческие пожертвования.

Площадка для строительства выбрана удачно – на невысоком холме, откуда открывается вид на реку и лесные дали. Уже выведены стены из красного кирпича, сложенные ровно, с чёткими углами. Они выглядят основательными, почти торжественными, будто заявляют: это здание призвано стоять долго, служить людям, укрывать тех, кому некуда идти. Сейчас наверху суетятся рабочие: поднимают брёвна, подгоняют их, готовят каркас будущей крыши.

У подножия строящегося здания стоит Иван Иванович Ползунов – начальник Барнаульского горного завода, человек, взявший на себя руководство стройкой. Он в простом кафтане, без излишних украшений, но в осанке – уверенность, в глазах – пристальный расчёт. Ползунов наблюдает, как поднимают очередное бревно, слегка прищуривается, потом делает шаг вперёд и поднимает руку.

– Стой! – его голос, негромкий, но твёрдый, мгновенно останавливает суету. – Перепроверьте скобы. Не ровно идут.

Двое рабочих, один в засаленном армяке, другой в кожаной безрукавке, кивают и спешат исполнить указание. Ползунов не кричит, не бранится, но каждое его слово весит столько, что его слушают безоговорочно. Он знает толк в конструкции, в том, как должно держаться здание, чтобы не рухнуло от первого же ветра.

Вокруг – людская суета. Приписные крестьяне и горнозаводские рабочие трудятся слаженно, хоть и не без усталости. Кто-то подвозит кирпичи на телеге, кто-то месит глину для раствора, кто-то орудует топором, подгоняя древесину. На земле разбросаны инструменты: молотки, уровни, верёвки, корзины с известью. В стороне дымится костёр, у которого греются несколько человек, дожидаясь своей очереди.

– Иван Иванович, – к Ползунову подходит пожилой мастер, лицо в морщинах, руки в старых мозолях. – Брёвен хватит, но, если хотим крышу до дождей закрыть, надо ещё людей.

Ползунов кивает:

– Людей добавлю. Завтра пришлю ещё пятерых с завода. Главное – не торопиться. Здесь ошибка дороже времени.

Мастер улыбается:

– Знаю, знаю. Вы ведь и машину паровую так же строили – чтоб на века.

Ползунов слегка улыбается в ответ. Да, он привык думать наперёд. Его убеждения – не пустые слова. Он верит, что труд должен служить людям, а не только приносить прибыль. Богадельня – не прихоть, не показная благодетельность. Это необходимость. В Барнаульском заводском посёлке, где жизнь тяжела, где зима долго держит в своих объятиях, где рабочие и крестьяне часто остаются без поддержки, такое место нужно.

Солнце поднимается выше, и тень от строящихся стен становится короче. Рабочие продолжают трудиться, переговариваясь между собой.

– Слышь, а правда, что сам Ползунов чертежи рисовал? – спрашивает молодой парень, поднимая корзину с глиной.

– Правда, – отвечает ему старик, – Он ведь не просто начальник. Он… – старик пожевал губами, вспоминая слово. – Он инженер. Всё сам просчитывает.

– А купцы-то как согласились деньги дать? – не унимается парень.

– А как не дать? – хмыкает старик. – Когда такой человек просит, так и не отказать ведь. Да и понимают они: ежели завод живёт, то и посёлок жить должен. А кто в старости без роду останется? Вот для них и строим.

Наверху, на лесах, двое рабочих аккуратно укладывают бревно. Один из них, крепкий мужик с сединой в бороде, осторожно примеривается, потом кивает напарнику:

– Давай.

Они поднимают тяжёлую древесину, медленно, с напряжением, ставят на место. Слышится стук молотка – это закрепляют скобы. Ползунов следит за этим, чуть наклонив голову. Потом достаёт карманные часы, сверяет время.

– К обеду надо успеть ещё два ряда, – говорит он, обращаясь к своему помощнику Архипу. – Потом перерыв. Люди устали.

Архип кивает. Он знает, что Ползунов никогда не гонит людей до изнеможения. Он понимает, что усталость – враг качества.

Между тем вокруг стройки жизнь идёт своим чередом. По тропинке, ведущей к реке, проходят женщины с корзинами, останавливаются, смотрят на строительство, перешёптываются. Для них это не просто здание – это надежда. Кто-то из них уже знает, что в старости, если не будет поддержки от семьи, можно будет прийти сюда, найти кров и пищу.

– Гляди, стены-то какие крепкие, – говорит одна женщина, прикрывая глаза от солнца. – Видно, на совесть строят.