Текст книги "Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Купцы продолжали колебаться. Для них это было не просто вложение средств – это был риск. Каменные здания требовали не только денег, но и времени, а время в их деле тоже считалось деньгами.

– А вдруг опять пожар? – спросил кто-то из задних рядов. – Камень, конечно, не горит, но ведь и он может пострадать от огня. Крыши-то из дерева всё равно…

Ползунов усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

– От огня пострадает всё, но камень выстоит, то есть, если понадобится, то это даст нам время спасти людей, спасти книги, спасти инструменты. А дерево… Дерево сгорает мгновенно. Вы сами видели. Да и не в этом ведь дело… Разве я непонятно вам сказал, что посёлок необходимо отстраивать в каменные здания, это необходимо для развития всего нашего горного региона. И школу строить надо всем вместе.

Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры легла на лица купцов, словно подчёркивая весомость его слов:

– Я не говорю вам делать это из милости. Я говорю вам делать это ради дела. Ради того, чтобы наши дети не повторяли ошибок прошлого. Школа и общежитие – это не просто стены. Это – кузница кадров для наших заводов. Без неё мы останемся без мастеров. А без мастеров – без производства. Сейчас от вас зависят поставки продуктов и разных хозяйственных материалов, но если мы не придём к согласию, то мне понадобится разговаривать со старостами из деревень. Уж поверьте, старосты сразу поймут свой интерес и поставщиками для горных производств Алтая станут они. Ну? Какой ваш ответ?

Купцы молчали, угрюмо размышляя над словами Ползунова. Молчание затянулось. Ветер, наконец, нарушил неподвижность воздуха, шелестя листвой берёз и поднимая лёгкие клубы пепла с пожарища. Где-то вдали прокричала кедровка, и этот резкий звук будто разорвал напряжённую тишину.

– Хорошо, – наконец произнёс Пуртов, поднимая глаза на Ползунова. – Мы согласны. Но нужна чёткая смета. И сроки.

– Смета будет, – кивнул Иван Иванович. – Я сам прослежу за каждым рублём. А сроки… Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

– Ты за всех-то зачем ответ даёшь… – недовольно пробормотал старший из братьев-купцов Кузнецовых.

– Так вроде понятно, что дело надо решать для нашего же общего блага, – посмотрел на него Пуртов. – Или я может чего не так понял, – он оглядел остальных купцов.

Другие купцы, видя, что Ползунов уже принял решение и от него не отступится, начали неохотно соглашаться. Кто-то всё ещё ворчал, но возражать уже не решался. Братья-купцы Кузнецовы согласились самыми последними, причём первым кивнул младший.

– И ещё, – добавил Ползунов, когда первые кивки согласия стали появляться среди купцов. – Я хочу, чтобы эти здания стали образцом. Пусть школа будет светлой, с большими окнами, чтобы дети могли учиться при дневном свете. А общежитие – тёплым и просторным, чтобы ученики чувствовали себя как дома. Это не прихоть. Это необходимость.

Глава 16

В новом лекарском кабинете, который расположился при открытой в мае богадельне Барнаульского заводского посёлка, сидели трое – сам хозяин кабинета горнозаводской штабс-лекарь Модест Петрович Рум, начальник Колывано-Воскресенских горных производств Иван Иванович Ползунов и племянница генерал-майора Бэра Агафья Михайловна Шаховская.

– А знаете, Модест Петрович, мне вот этот ваш кабинет кажется как-то более удобным для работы, – Иван Иванович провёл ладонью по крышке добротного лекарского стола и сел в кресло, что стояло ближе к окну.

– Пожалуй что так… возможно так и есть, – пожал плечами Рум.

– Уверен, что именно так и есть… – весело, но твёрдо сказал Ползунов

Агафья Михайловна всё это время сидела в плетёном креслице и рассматривала новый гербарий, который составил штабс-лекарь.

Послеобеденное солнце заливало янтарным светом рабочий кабинет лекаря через раскрытые шторы, и Модест Петрович задёрнул затеняющую свет занавеску. Потом отдёрнул и высунувшись из рамы прикрыл дубовые ставни. Теперь тяжёлые дубовые ставни были приоткрыты лишь на ладонь – чтобы не впускать раскалённый воздух, но и не оставлять помещение в полумраке. В углу тихо тикали напольные часы с латунным маятником, отсчитывая секунды размеренно и важно, словно подчёркивая значимость происходящего разговора.

Кабинет Рума являл собой причудливое смешение врачебного кабинета и лаборатории учёного. Вдоль стен тянулись массивные шкафы из тёмного дерева с резными филёнками, где за стеклянными дверцами поблёскивали реторты, колбы и банки с сушёными травами. На столе, покрытом зелёным сукном, лежали раскрытые фолианты в кожаных переплётах, рядом – аккуратно разложенные инструменты: ланцеты в серебряном футляре, весы для точного взвешивания порошков, лупа в бронзовой оправе. В воздухе витал терпкий аромат камфары, ладана и сушёного зверобоя, перемешанный с запахом свечного воска.

У окна, в глубоком кресле с высокой спинкой и резными львиными лапами, Иван Иванович Ползунов задумчиво рассматривал висящую на стене карту с расположением Колывано-Воскресенских горных предприятий. Его камзол из тёмно-зелёного сукна был слегка расстёгнут.

Напротив него, в кресле с обивкой из выцветшего голубого штофа, расположилась Агафья Михайловна. Её платье из лёгкого муслина с вышивкой по лифу было скромным, но изысканным: тонкие складки ткани подчёркивали стройность фигуры, а кружевные манжеты скрывали слегка дрожащие пальцы. Она старалась держать спину прямо, но время от времени взгляд её невольно скользил по чертам Ползунова – по чёткой линии скул, по тёмным бровям, по рукам с длинными, умелыми пальцами, привыкшими не только к перу, но и к инструментам.

Модест Петрович Рум отрастил себе острую бородку и смотрел теперь внимательными глазами через стёкла круглых очков. Он расхаживал по кабинету, время от времени останавливаясь у шкафа, чтобы достать какой-нибудь фолиант или склянку с настойкой. Его белый халат из тонкого полотна был аккуратно подпоясан, а на груди висел медный секундомер на цепочке.

– Итак, Иван Иванович, – произнёс Рум, останавливаясь у стола и складывая руки на груди. – Поведайте же, чем увенчалась ваша поездка в Санкт-Петербург? Я верно понял, что вам удалось склонить графа Орлова к нашему делу?

Ползунов слегка улыбнулся, провёл рукой по волосам, зачёсанным назад и перехваченным на затылке чёрной лентой.

– Удалось, Модест Петрович. Более чем. Граф Григорий Орлов, выслушав мои чертежи и расчёты, не только одобрил идею полной перестройки Барнаульского горного завода, но и пообещал выделить из казны сумму, достаточную для закупки всех необходимых материалов и найма мастеров. Более того, на нашей второй встрече присутствовали офицеры из морского ведомства…

Агафья Михайловна про себя вздрогнула, услышав о присутствии офицеров этого ведомства и внимательно посмотрела на Ползунова:

– Морского ведомства? – уточнила она.

– Совершенно верно, именно так, – подтвердил Иван Иванович.

– Так ведь супруг сестры моей, которой мы отправляли на патентирование бумаги, он ведь как раз в Морском ведомстве служит, в чине высоком капитана первого ранга! – воскликнула Агафья Михайловна.

– Совершенно верно, Агафья Михайловна, это очень нам поспособствовало. Хотя были и… – Иван Иванович подумал и продолжил: – В общем, были и довольно необычные моменты в моей поездке…

– Что вы хотите этим сказать? – Рум тоже сел в кресло.

– Расскажите, Иван Иванович, что это за необычные моменты? – Агафья Михайловна села прямо, приготовившись слушать.

– Да дело в общем в том, что на первых комиссиях, где присутствовали чиновники от Канцелярии, там словно уже заранее не желали мои проекты одобрить. После на выходе из здания Канцелярии мне встретились из столичного купеческого сословия два представителя. Будто поджидали уже меня. Подошли, поздоровались и попросили уделить им внимание, вроде как разговор ко мне имеется.

– И что же? – немного тревожно спросила Агафья Михайловна.

– Оказалось, что у них есть чертежи моей паровой машины, копии, конечно, но есть. Только они никак не смогли в этих чертежах разобраться и решили, что лучше со мной напрямую переговорить и сказать про свой интерес к этой машине. Когда я посмотрел эти чертежи, то очень, очень сильно удивился.

– Разумеется, как здесь не удивиться, если чертежи из ведомства у купцов в копии оказываются! – воскликнул без удивления штабс-лекарь. – Получается, что кто-то из ведомства сделал им копии государственных бумаг. Да ещё и казённого производства касаемых бумаг!

– Верно, но мы же с вами понимаем, что этот факт нас не очень может удивить, – остановил его Иван Иванович. – В тех чертежах меня удивило совсем другое.

Агафья Михайловна и Модест Петрович замолчали, ожидая продолжения.

– Так вот, – продолжил Ползунов. – Удивило меня то, что среди их копий были и совсем не копии, а вполне даже оригиналы!

Слушатели молча осмысляли услышанное и не понимали, что всё это может значить.

– Но интересно даже не это…

– Так что же ещё может там быть такое, чтобы уже и это могло перевесить⁈ – штабс-лекарь слегка хлопнул ладонью по подлокотнику кресла.

– А вот представьте себе, Модест Петрович, оказывается может! Дело в том, что эти оригиналы чертежей были листами, которые мы с Агафьей Михайловной чертили по десятичной системе, вот почему у купцов ничего не получилось понять!

– Ох… – только и смогла произнести Агафья Михайловна, – Ох…

– Что с вами, Агафья Михайловна? – Ползунов посмотрел с беспокойством.

– Иван Иванович, а ведь я знаю, откуда у них эти чертежи…

– Агафья Михайловна! – Модест Петрович с изумлением посмотрел со своего места. – Вот это неожиданная новость!

– Правда, Агафья Михайловна, что вы знаете об этом? – внимательно посмотрел Ползунов.

– Иван Иванович, так ведь это же те чертежи, которые я вам чертила.

– Так разве не у меня они сейчас? – не понял Ползунов.

– У вас, но это мне пришлось второй раз всё вновь делать, потому как первый комплект утерялся. В тот день, когда мы с вами разговаривали… – она немного запнулась. – Когда от Пимена вы пришли… Ведь я тогда несла чертежи в трубке картонной, а они и пропали. Я думаю, что они выпали по дороге, но только потом я обратно шла и не нашла их… – щёки Агафьи Михайловны порозовели.

– Что ж, теперь мы знаем, где эти чертежи оказались, – спокойно ответил Ползунов. – А это значит, что кто-то нашёл первую копию и отправил в столицу.

– А если чертежи оказались у купцов, значит это кто-то из купеческого сословия местного нашёл и отправил, – уверенно проговорил Рум.

– Возможно, возможно… – задумчиво ответил Ползунов. – Можно подумать, что это братья-купцы Кузнецовы, они Пуртова не очень любят, да и на строительство школы и общежития самые последние согласились денег выделять… Возможно…

– А что если это не купцы? – предположила Агафья Михайловна.

– Да, и это возможно, тем более, что отправить какое-нибудь… затейное письмо здесь тоже могут…

– Да точно из местного купечества кто-то отправил! – уверенно и твёрдо произнёс Рум. – Да и почтовая карета от Канцелярии ходит и там вся корреспонденция известна, для того ведь полицмейстер поставлен наблюдать за каретой. А здесь наверняка купеческой почтой отправлено. Да и купцы, которые столичные получатели-то и были…

– А что здесь, может просто совпало так… – Агафья Михайловна покачала головой.

– Ну что же вы думаете, чтобы кто-то из офицеров с купцами дела такие имел, да это же прямая государственная измена, на это даже полковник Жаботинский не способен!

Агафья невольно подалась вперёд, но тут же сдержала себя, опустив взгляд на сложенные на коленях руки:

– Давайте всё же не спешить…

– Знаете, нам сейчас нет крайней необходимости понять, кто отправил чертежи и какими путями. Если это кто-то из горных офицеров, то он сам будет скрывать своё участие. Если кто-то из купцов, то сейчас это совершенно не имеет значения. Теперь ситуация очень сильно изменилась. Для развития горного дела из казны выделены деньги, граф Орлов поддержал наши проекты полностью, а из морского ведомства, – Ползунов улыбнулся, – там действительно поспособствовало то, что вы, Агафья Михайловна, заранее отправили чертежи вашей сестре. Её супруг был на нашей второй с графом Орловым встрече, сопровождая человека с адмиральским чином. Для морского ведомства у нас будет отдельная статья работы, но они вначале хотят посмотреть на результаты этого года, как покажет себя новая модель паровой машины в том… варианте, который я хочу создать.

– Паровые машины? – спросил Рум, приподняв очки на лоб. – Вы убедили графа Григория Орлова в их необходимости?

– Убедил, – кивнул Ползунов. – Я показал ему расчёты: одна паровая машина способна заменить труд полусотни рабочих. Представьте, какие объёмы руды мы сможем перерабатывать! Мы построим новые плавильные печи, установим насосы для откачки воды из шахт, механизируем подъём руды. Это будет не просто завод – это будет чудо техники.

– Чудо, которое потребует немалых вложений, – заметил Рум, доставая из шкафа толстую тетрадь в кожаном переплёте. – А как насчёт европейского патента? Вы ведь собирались получить патент по европейскому образцу на вашу паровую машину. Получили ли вы признание ваших изобретений в виде патента?

Ползунов усмехнулся, откинувшись на спинку кресла.

– Признание, Модест Петрович, я получил. Но пользы от него – никакой. На комиссиях были и европейские инженеры. Они кивают, восхищаются, даже предлагают сотрудничество. Но стоит заговорить о патенте, как начинаются условия, оговорки, требования поделиться секретами. Нет, я решил: моё изобретение останется здесь, на русской земле. Мы будем развивать горное производство по своей методике, без оглядки на заграничные образцы.

Агафья подняла глаза, и в её взгляде мелькнуло восхищение.

– Вы смелый человек, Иван Иванович, – тихо произнесла она. – Не каждый решится пойти против устоявшихся правил.

Ползунов посмотрел на неё, и на мгновение их взгляды встретились. Он хотел что-то сказать, но Рум, кашлянув, вновь привлёк внимание к себе.

– Смелость – хорошее качество, но не стоит забывать и о предусмотрительности, – заметил лекарь, открывая тетрадь. – Вот, взгляните: я собрал данные о заболеваемости среди рабочих на заводе. Если мы так быстро механизируем производство, сможем ли мы гарантировать безопасность всех этих людей? Паровые машины – это, конечно, прогресс, но и риск велик. Сейчас в школе обучаются дети, их навыки смогут пригодиться в практическом смысле только через пять лет, не ранее. Да и то, им необходимы наставники на производстве, опытные мастера, а у нас таких по пальцам пересчитать.

– Понимаю ваши опасения, – серьёзно ответил Ползунов. – Потому и планирую создать специальную службу надзора за оборудованием. Каждый механизм будет проверяться ежедневно, каждый рабочий пройдёт обучение. Мы не будем торопиться – сначала малые испытания, затем постепенное внедрение.

Агафья слушала, затаив дыхание. В её воображении уже рисовались картины будущего завода: высокие трубы, из которых валит белый пар, огромные колёса, вращающиеся с мерным стуком, рабочие в чистых рубахах, спокойно управляющие машинами. И рядом – он, Ползунов, в окружении инженеров, указывающий на чертежи, объясняющий, вдохновляющий.

– А что насчёт кадров? – продолжал расспрашивать Рум. – Где вы намерены найти стольких мастеров, способных работать с такими механизмами?

– Будем обучать своих, – уверенно ответил Ползунов. – К концу следующего года отберём самых смышлёных ребят из тех, что сейчас обучаются в общественной школе, отправим на стажировку к лучшим механикам к нам на завод, пускай посмотрят наши самые первые механизмы и те, которые установят в новых цехах. А тех, кто проявит особый талант, возможно даже отправим посмотреть заводы на Урале, пусть посмотрят, как там устроено, но вернутся уже с пониманием, что можно и нужно делать лучше.

– Школа… – на лице Рума промелькнула печаль. – Теперь вот и со школой дело-то вон как обстоит…

– Ничего, Модест Петрович, мне кажется, что занятия в вашей бывшей лазаретной вполне хорошая идея. Может кого из мальчишек с талантом к лекарскому искусству подметите, – Иван Иванович ободряюще рассмеялся.

Солнце медленно сдвигалось к закату, и длинные тени от мебели ложились на пол, образуя причудливые геометрические узоры. В открытое окно влетал лёгкий ветерок, принося с собой запах сосновой смолы и свежей травы. Где-то вдали, у заводских цехов, слышался мерный стук молотов – привычный ритм жизни Барнаула.

– Вы говорите с такой уверенностью, – задумчиво произнесла Агафья, – словно уже видите всё это наяву.

– Вижу, – просто ответил Ползунов, глядя ей в глаза. – И знаю: это возможно. Нужно лишь верить и работать.

Рум, наблюдавший за ними, едва заметно улыбнулся. Он понимал, что в этом кабинете сейчас решается не только судьба завода, но и судьбы людей. И, возможно, именно эта встреча – между Ползуновым и Агафьей Михайловной станет тем зерном, из которого вырастет новое время.

– Что ж, – сказал он, закрывая тетрадь. – Если вы так уверены в своём замысле, то всегда знаете, что я готов оказать любую помощь. Мои знания в области гигиены и безопасности труда могут пригодиться при организации новых цехов. Да и на шахте, я смею думать, требуется новая система работы, а значит и новая система жизни. Может и на Змеевском руднике лекарскую службу получится открыть…

– Благодарю, Модест Петрович, – искренне сказал Ползунов. – Ваше участие для меня бесценно.

Агафья встала, слегка поправив складки платья.

– Мне пора, – произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Перкея Федотовна ожидает меня к ужину. Итак, Иван Иванович, мои занятия значит тоже могут быть продолжены? – она вопросительно посмотрела на Ползунова, потом – на штабс-лекаря.

– Полагаю, что это будет возможно… – раздумчиво прокомментировал Рум.

– Что ж, значит ваши занятия могут быть продолжены, как и шли раньше, – Иван Иванович подошёл к Агафье Михайловне. – Без вашего участия было бы очень трудно представить хорошее будущее.

Агафья опустила глаза и улыбнулась:

– Спасибо… Вы мне сообщите, когда я смогу провести ближайшее занятие?

– Завтра, лучше ближе к утру, пока жары не будет большой.

– Благодарю, – Агафья Михайловна наклонила слегка голову, – Прощайте…

Ползунов проводил её взглядом.

Когда дверь за Агафьей закрылась, Рум подошёл к окну и посмотрел вслед удаляющейся фигуре в светлом платье.

– Она влюблена в вас, Иван Иванович, – не оборачиваясь, сказал он.

Ползунов вздохнул, опустившись в кресло:

– Знаю. И это… это осложняет дело…

– Любовь редко бывает простой, – усмехнулся Рум. – Но, быть может, именно она даст вам силы для свершений.

– Вы считаете, что я должен сделать Агафье Михайловне предложение?

– Да, именно так я и считаю. Более того, советую вам это как высокопрофессиональный лекарь…

За окном, на фоне закатного неба, вырисовывались силуэты заводских труб. Где-то там, в будущем, уже ждали своего часа паровые машины, новые цеха, новые люди. И, возможно, новая жизнь…

Глава 17

Середина лета. Барнаульский заводской посёлок, утопающий в знойном мареве, дышал тяжёлым запахом сосновой смолы и раскалённого железа. Над плотиной Барнаульского завода, где неустанно грохотали молоты и шипел пар, висел густой туман – смесь речной влаги и заводских испарений. В кабинете начальника Колывано-Воскресенских казённых горных заводов Ивана Ивановича Ползунова царила редкая для этого места тишина.

Комната была обставлена просто, но со вкусом, присущим человеку дела. Исчезли пышные портьеры и на их месте теперь висели плотные шторы с серебристым, шитым по краю, орнаментом в форме замысловато переплетённых линий. Массивный дубовый стол, покрытый зеленоватым сукном, хранил следы чернильных пятен и карандашных пометок. На стенах так и остались карты рудников, но к ним добавились чертежи машин, приколотые медными гвоздиками. В углу, на резной подставке, мерцал латунный астрономический инструмент, подарок от одного из петербургских академиков, который участвовал в комиссии Берг-коллегии по оценке проекта Ползунова. За окном, за ажурной решёткой, виднелись крыши заводских корпусов, а дальше, за рекой – бескрайняя сибирская даль, где синева тайги сливалась с белёсым небом.

Сам Иван Иванович Ползунов сидел за столом и изучал чертежи, делая поправки и постоянно сверяясь с таблицами.

В полдень, когда солнце стояло в зените, посыльный вручил Ползунову пакет с томской печатью. Распечатав его, Иван Иванович развернул лист гербовой бумаги, исписанный аккуратным почерком Томского генерал-губернатора Фёдора Ларионовича Бэра.

'Милостивый государь Иван Иванович!

Сообщаю Вам, что по Вашему ходатайству книги для школы при Барнаульском горном заводе собраны и ожидают отправки. Среди них – учебники по арифметике, геометрии, а также сочинения по естественной истории, кои, надеюсь, послужат просвещению юных умов.

До меня дошли известия о пожаре в Барнаульском посёлке. Прошу Вас уведомить, каковы последствия сего бедствия и не пострадала ли школа, для коей предназначаются книги.

С почтением, Томский генерал-губернатор Фёдор Ларионович Бэр'.

Ползунов отложил письмо, задумчиво провёл рукой по свободной от бумаг части столешницы. Пожар… Да, это было две недели назад. В ночь на 12 июля вспыхнула школа, и ветер, словно злой шутник, разнёс пламя по сухим бревенчатым избам. Сгорела и вся школа – скромное бревенчатое строение с узкими окнами, где он сам не раз бывал и где штабс-лекарь Рум проводил с учениками свой урок по арифметике, а после планировал проводить занятия и рассказывать о свойствах металлов и законах механики.

Но унывать было некогда. Уже на следующий день после пожара Ползунов распорядился начать строительство нового здания. Теперь на месте пепелища поднимались стены из красного кирпича – крепкие, основательные, способные пережить и пожар, и время.

И купцы, и простые жители, чьи дети успели поучиться в школе, да и другие жители прониклись речью Ползунова и теперь не за страх, а за совесть трудились на строительстве. Каждый вносил посильный вклад. Получилась по-настоящему народная стройка.

Взяв перо, Иван Иванович окунул его в чернильницу и начал писать ответ:

'Ваше превосходительство, Фёдор Ларионович!

Сердечно благодарю Вас за скорое исполнение просьбы о книгах. Сие деяние – великий вклад в просвещение сибирского края. Уверен, что юные умы, которым суждено трудиться на благо Отечества, обретут в этих сочинениях верные ориентиры.

Относительно пожара – увы, он не обошёл стороной нашу школу, а если быть совсем точным, то именно со школьного здания он и начался. Старое бревенчатое здание, к сожалению, уничтожено огнём. Однако уже ведётся строительство нового, из красного кирпича, по моему проекту. Оно будет просторнее и безопаснее: высокие окна для лучшего освещения, толстые стены, кои укроют от любой непогоды. Надеюсь, к зиме ученики смогут приступить к занятиям в новой школе. А пока Модест Петрович с Агафьей Михайловной проводят уроки в бывшей лазаретной.

Прилагаю смету и чертежи, дабы Вы могли удостовериться в разумности расходов, среди которых есть и выделенные от вашего указа средства от Томской губернии…'

Иван Иванович отложил перо и задумался. Он перечитал написанное, а после взял перо и продолжил:

'…Кроме этого, имеется необходимость мне с вами встретиться, так как требуется сообщить вам некоторые новости лично. На этой неделе я уезжаю на Змеевский рудник для организации работ по возведению новой дороги для доставки руды от шахт, после – возвращаюсь в Канцелярию и думаю поехать в Томск. От сего дня таким образом выезжаю к вам через две недели.

С глубочайшим уважением к вам, начальник Колывано-Воскресенских казённых горных предприятий Иван Иванович Ползунов'.

Закончив письмо, он перечитал его, удовлетворённо кивнул и посыпал лист песком, чтобы просохли чернила. Затем аккуратно сложил бумагу, запечатал сургучом и вызвал посыльного.

За окном солнце клонилось к закату, окрашивая возрастающие с каждым днём штабеля свежеобожжённого красного кирпича для новой школы в золотисто-алые тона. Где-то вдали, за ленточным сосновым бором, громыхнул первый вечерний гром – предвестник грозы, которая, возможно, смоет последние следы пожара и подарит земле долгожданную свежесть.

Ползунов подошёл к окну, вдохнул аромат нагретой хвои и улыбнулся. Школа будет. Значит будут и новые мастера, но эти мастера будут уже совсем другого уровня. А значит, и будущее всей Сибири – в надёжных руках.

* * *

На территории Змеевского рудника шла работа. Солнце, раскалённый медный щит, висело в белёсом небе, выжигая траву на склонах, заставляя трещать от жары вековые сосны, а в лощине, где змеился Змеевский рудник, воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом железной руды и древесного угля. Здесь, среди каменных осыпей и деревянных строений, кипела работа, которой руководил один человек – Иван Иванович Ползунов.

Иван Иванович стоял на возвышенности, прикрывая глаза ладонью от слепящего света. Перед ним разворачивалась картина, достойная эпической поэмы: десятки рабочих в холщовых рубахах, обливаясь потом, вырубали в скале ложе для будущих рельсов. Лязгали кирки, стучали молоты, раздавались отрывистые команды.

– Не так, не так! – Ползунов стремительно спустился вниз, расталкивая толпу. – Рельсы должны идти строго по уровню! Если будет перекос, вагонетки пойдут юзом, руда рассыплется, а то и вовсе опрокинется всё!

Он взял в руки ватерпас – нехитрое приспособление с пузырьком воздуха в стеклянной трубке, которое он сделал сам. Его пальцы, привыкшие к чертежам и расчётам, уверенно поправили положение деревянного бруса, уже уложенного на каменные опоры.

– Вот так, – произнёс он, выпрямляясь. – Каждый стык – как сердце машины. Ошибёшься на палец – сломается вся система.

Рабочие смотрели на него с почтением и лёгкой опаской. Ползунов не был барином, раздающим приказы из высокого кабинета. Он работал наравне с ними – то с чертежами в руках, то с молотом, то с лопатой. Его глаза, пронзительные и внимательные, замечали каждую мелочь: неровно сколоченный брус, трещинку в камне, усталость в движениях рабочего.

– Иван Иванович, – подошёл к нему старший мастер, бородатый мужик с руками, чёрными от руды. – А не слишком ли хитро придумали? Железные полосы, вагонетки на колёсах… Ведь веками на лошадях возили, и ничего.

Ползунов улыбнулся, но в улыбке не было снисхождения.

– Веками и в лаптях ходили, а теперь и лапти, и сапоги носят. Время меняется, друг мой. Мы должны идти в ногу с ним, а то и впереди бежать. Хотя, – Иван Иванович посмотрел на лапти некоторых проходящих мимо рабочих. – Хотя и про лапти забывать не следует, где-то и в них оказывается удобнее, – он рассмеялся. – Но руду будем возить в вагонетках, чтобы все в сапогах ходить смогли.

В мастерской, где пахло смолой и горячим металлом, шла другая битва – с деревом и железом. Ползунов лично контролировал изготовление первых вагонеток.

– Колёса должны быть чугунными, – наставлял он кузнеца. – И обод сделать потолще, чтобы не стирались быстро. А ось – из лучшей стали, которую из столицы прислали и закалили там её по моему рецепту.

Он склонился над чертежом, где были выведены размеры с точностью до линии. Каждый элемент вагонетки – от рамы до креплений – был продуман до мелочей.

– Смотрите, – он взял в руки модель, вырезанную из дерева. – Вот здесь мы сделаем откидной борт. Когда подъедем к складу, достаточно нажать рычаг – и руда сама ссыплется в кучу. Не надо ни лопат, ни лишних рук.

Мастера кивали, но в глазах читалось сомнение. Слишком уж непривычно всё это было: механизмы, рычаги, колёса, которые должны катиться по железным полосам, а не по земле.

– А если сломается? – спросил один из них, – Кто чинить будет?

– Чинить будем все, – твёрдо ответил Ползунов. – И я первым если понадобиться, помогу разобраться вам во всём. Но вагонетка так легко не сломается. Я рассчитал всё до последнего болта, потому есть обоснованное представление о её надёжности.

И он действительно рассчитал. В его кабинете, в скромной комнате при руднике, лежали стопки бумаг, испещрённых формулами и чертежами. F=ma, S=vt – эти знаки, непонятные большинству, были для него языком, на котором разговаривала сама природа. Он знал, какое усилие потребуется, чтобы вагонетка тронулась с места, как распределить нагрузку, чтобы рельсы не прогнулись под тяжестью руды.

Но главным чудом, над которым трудился Ползунов, был паровой двигатель. В отдельном цехе, огороженном высоким забором, кипела работа.

– Котёл должен выдержать давление, – повторял Иван Иванович, проверяя сварные швы. – Если рванёт, то мало никому не покажется.

Он сам разработал конструкцию, опираясь на труды лучших механиков этого времени, но внося усовершенствования, исходя из своих инженерных знаний. Его двигатель не просто качал воду, как машины Ньюкомена. Он должен был приводить в движение вагонетки, превращая тепло в работу.

– Вот здесь, – он указывал на чертёж, где были изображены цилиндры и поршни, – пар будет толкать поршень, а он через систему рычагов передаст усилие на колёса. И вагонетки поедут сами, без лошадей.

Вокруг него собрались местные горные офицеры-инженеры и мастера кузницы из плавильного цеха, многие из которых видели паровые машины впервые. Они слушали, задавали вопросы, иногда возражали, но Ползунов отвечал на всё с терпением учителя и страстью изобретателя.

– Вы говорите, что это невозможно, – сказал он однажды, глядя на скептиков. – Но разве не невозможно было и первое колесо? А первый корабль? Мы творим новое, друзья! И если не мы, то кто?

Через неделю первая секция железной дороги была готова. Рельсы, выложенные ровными линиями, уходили вдаль, к месту добычи руды. Вагонетки, блестящие от свежей краски, стояли на старте. А в конце пути, в специально построенном здании, дышал паром двигатель – огромное, грозное создание из чугуна и стали.

– Все на места! – скомандовал Ползунов.

Он стоял у рычагов управления, его пальцы сжимали холодные металлические ручки. Вокруг – десятки глаз, устремлённых на него. Тишина, нарушаемая лишь шипением пара.

– Пускаю пар!

С шипением и грохотом машина ожила. Поршни пришли в движение, колёса заскрипели, и первая вагонетка медленно, словно не веря в свою силу, тронулась с места.

– Едет! – закричал кто-то.

– Едет! – подхватили другие.

Вагонетка катилась по рельсам, плавно, уверенно везя свою первую партию медной руды. Ползунов смотрел на неё, и в его глазах светилась гордость. Это было не просто изобретение – это было будущее.

Но радость была недолгой. Работа истощала. Ползунов проводил эти дни и ночи на руднике, забывая о еде и сне. Кухарка, тревожно глядя на него, приносила еду, но он едва прикасался к ней.