Текст книги "Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Часть избы отгорожена матерчатой завесой – там располагалась спальня супругов. Акулина Филимонова овдовела очень рано, с первым мужем детей завести не сложилось и теперь она была вполне ещё в силах, а потому молилась о даровании ей с Архипом детишек. Архипа она полюбила как-то сразу, когда тот ещё просто заходил в горную аптеку вместе с Ползуновым. Пока Иван Иванович разговаривал со штабс-лекарем о своих делах, Архип ждал в аптечном магазине, разглядывая полки со снадобьями и книжные корешки. Так Акулина постепенно пригляделась к нему, а потом и вообще столоваться пригласила в аптечной кухне.

– Всё одно Иван Иванович сюда столоваться-то ходит, так чего ж тебе, Архипушка, где-то аппетиты нагуливать, приходи, я и для тебя приготовлю, – сказала тогда Архипу Акулина.

– А чего, вот и приду, – захорохорился Архип, но на следующий день действительно пришёл. Так у них понемногу любовь и сложилась.

Теперь Архип был главным мастером на строительстве новых заводских цехов, а потому ему, так же, как и второму главному мастеру – Фёдору, можно было уже не проживать в общем бараке, а начать строить свой отдельный дом. Фёдор всё не спешил с этим, ведь ни жены, ни детей у него не имелось, а вот Архип, как только дождался приезда Ползунова из столицы, то сразу же и испросил дозволения на стройку своего отдельного дома.

Дом построили ближе к берёзовой рощице на самом краю посёлка. Только Ползунов сразу предупредил Архипа, что посёлок будет разрастаться и потому через несколько лет дом будет стоять уже не на окраине.

– Ты смотри, Архип, дом делай добротный, чтобы долго простоял, – Ползунов говорил это с особой строгостью в голосе. – Если помощь необходима, то спрашивай, но только без излишеств.

– Иван Иваныч, да мне только если ты позволишь из мужиков моих из мастеровых пригласить на помощь, а в остальном я сам с ними столкуюсь-то, – Архип говорил спокойно, так как знал, что мужики ему помогут.

– На чём же ты с ними столковаться думаешь?

– Так здесь же дело простое, сегодня мне надо строить, а завтра и им понадобится, так вот и сочтёмся…

Акулина вышла на крыльцо навстречу подходящему к дому Архипу:

– Что же сегодня за праздник такой? – спросила она мужа.

– Какой же праздник-то, с чего это ты так решила? – не понял Архип.

– Так вроде всегда позже заканчиваешь работать, а сегодня смотрю вон как рано пришёл.

– Аа… – Архип расплылся в улыбке, – Так закончили цех новый, вот пораньше Иван Иваныч старших мастеров и по домам отправил, мол, отдохните, завтра день загруженный будет.

– А что завтра такое? – Акулина вытерла руки о фартук.

– Так завтра же мы лесопилку начнём на зиму закрывать. Ну… не закрывать пока, но готовить уже надо будет начинать. Да и у Иван Иваныча как я понял есть прожект новый, чтобы эту самую лесопилку как вот с печами-то цеховыми, на пару сделать. По мне, так потому он на завтра и думает дело начать, чтобы до зимы успеть. Тогда ведь и лесопилку перекрывать не понадобится.

Они вошли в дом, и Архип сел за стол. Акулина поставила перед ним большую чашку с горячим борщом:

– Ты поешь, Архипушка, поешь, – она села напротив и стала смотреть как Архип ужинает.

– А что же, еда-то ведь такая, будто и верно праздник какой, а? – отодвинув пустую тарелку проговорил Архип.

– Так оно может и праздник… – загадочно ответила Акулина и забрала тарелку. – Чаю вот сейчас тебе дам, душистого только заварила.

Архип отхлёбывал из большой деревянной кружки чай и внимательно смотрел на жену. Молчал. Думал о чём-то своём.

– Ты, Архипушка, может пораньше спать-то ляжешь нынче, всё ж завтра сам говоришь, что день трудный намечается? – Акулина села на скамью у входной двери, вздохнула и положила ладони себе на колени.

– Ты сразу говори уже, – негромко, но твёрдо произнёс Архип.

– Ты о чём это? – опять вздохнула Акулина и нарочито удивлённо посмотрела на мужа.

– Ну как же о чём, вижу ведь, что сказать чего-то хочешь, да всё момента удобного ищешь, – спокойно ответил он. – Так вот и говори уже, чего тянуть-то.

– Ох, всё-то ты такой наблюдательный, – Акулина провела ладонью по щеке. – Ой, что-то щёки-то прямо горят у меня, – она встала и подсела к Архипу.

– Ну? – немного смутившись пробормотал он.

– Так ведь нынче у нас такая богадельня, что и лекарские там такие хорошие дела всякие производятся, а ещё мне Модест Петрович сказал, что даже рожениц принимать будет и там же уход разный по этому делу-то…

– Так ты это что ли?..

– Ну так вот да… – Акулина закрыла лицо ладонями и смотрела на Архипа сквозь пальцы.

– Да ты ж моя хорошая!.. – он осторожно погладил её по плечу. – Да ты ж моя хорошая…

Глава 20

Конец сентября в Барнауле выдался на удивление мягким. Золотистые лучи позднего закатного солнца, пробиваясь сквозь высокие, чуть запылённые окна рабочего кабинета начальника Колывано-Воскресенских горных предприятий, рисовали на дубовом паркете причудливые узоры. В воздухе, напоённом ароматом воска и старой бумаги, медленно кружились пылинки – словно крошечные искры, подхваченные невидимым дыханием времени.

Иван Иванович Ползунов сидел за массивным письменным столом, на котором были разложены бумаги и чертёжные инструменты. Стол, унаследованный от прежнего начальника, хранил следы многих лет усердной работы: потёртости от локтей, едва заметные царапины от циркуля, пятна от чернил, словно молчаливые свидетели бессонных ночей. На его поверхности царил упорядоченный хаос: стопки бумаг, свитки чертежей, латунные инструменты, чернильница с засохшими разводами по краям, песочница для просушки чернил. В углу примостилась небольшая модель – пока ещё несовершенная, но уже угадывающая очертания будущего чуда инженерной мысли – первого в России парового двигателя для паровоза.

Ползунов, склонившись над листом бумаги, тщательно выводил линии будущего парового двигателя. Его пальцы, привыкшие к грубоватой работе с металлом, сейчас двигались с почти ювелирной точностью. Перо скрипело по бумаге, оставляя чёткие чёрные штрихи. Время от времени он останавливался, задумчиво потирал переносицу, сверялся с расчётами, записанными в толстом гроссбухе, и вновь погружался в работу.

Кабинет был обставлен со сдержанным удобством, подобающим должностному лицу, но в то же время из него исчезли чайный столик и два небольших кресла, когда-то стоявшие тут. У стены стоял высокий шкаф с книгами – труды по механике, горному делу, минералогии, переведённые с немецкого и французского. Над столом висела карта Алтайских рудников, испещрённая пометками и стрелками. В углу – новая чугунная печь, пока не разожжённая, но готовая в любой момент наполнить комнату теплом. На стене – сохранившийся от прежнего владельца портрет императрицы Екатерины II в золочёной раме, строгий взгляд которой словно наблюдал сейчас за трудами изобретателя. Иван Иванович решил не убирать этот портрет, так как он напоминал ему о том, в какой эпохе он живёт, и одновременно выглядел как необычный элемент интерьера.

Тишину нарушил лёгкий стук в дверь.

– Войдите, – не отрываясь от чертежа, произнёс Ползунов.

Дверь приоткрылась, и в кабинет шагнул штабс-лекарь Модест Петрович Рум. Его сюртук был аккуратно выглажен, а в руках он держал папку с бумагами. В глазах читалась привычная для врача внимательность, а в уголках губ таилась едва уловимая улыбка.

– Иван Иванович, позвольте отнять у вас несколько минут, – произнёс он, прикрывая за собой дверь.

Ползунов поднял голову, на мгновение задержал взгляд на госте, затем отложил перо.

– Модест Петрович, рад видеть, – он посмотрел на стоящие на столе механические часы. – Что привело вас ко мне, ведь время-то уже совсем вечер?

Рум прошёл вглубь кабинета, остановился у стола, осторожно положил папку.

– Дело неотложное, Иван Иванович. Как вы знаете, наша общественная школа теперь работает в новом здании. В большом и удобном, за что вам огромное спасибо, – Рум наклонил голову в знак признательности к заслугам Ползунова. – Так же вы знаете, что мы обучаем мальчишек грамоте, арифметике, основам горного дела. Но… – он сделал паузу, подбирая слова, – нам отчаянно нужны преподаватели химии и черчения. Без этих дисциплин дальнейшее развитие невозможно.

Ползунов откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди.

– Понимаю. И что вы предлагаете нам делать? В наших краях учёных людей не так уж много.

– Вот и я о том же, – вздохнул Рум. – Я разговаривал с учителями, с выпускниками духовных семинарий. Но никто не владеет в должной мере ни химией, ни черчением. А без этих знаний наши ученики так и останутся на уровне простых мастеровых.

Ползунов задумчиво провёл рукой по бороздкам на столе.

– Вы правы, Модест Петрович. Без науки мы никуда. Без химии не понять свойств руды, без черчения не создать ни машины, ни механизма. Надо искать. Возможно, стоит обратиться в Томск или Иркутск? Или даже в Петербург – там наверняка найдутся люди, готовые поехать в Сибирь за достойным жалованьем.

– Я уже писал туда своему старому знакомому, – кивнул Рум. – Но ответа пока нет. А время идёт.

Ползунов поднялся, подошёл к окну. За стеклом медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в багряные тона.

– Знаете, Модест Петрович, давайте-ка я сам напишу в столицу, а заодно и поинтересуюсь у Фёдора Ларионовича Бэра о наличии толковых людей в Томске… А ведь знаете что ещё… – вдруг произнёс он. – Пока мы тут говорим о преподавателях, я работаю над кое-чем, что, возможно, изменит всё.

Он вернулся к столу, развернул один из свитков. На бумаге предстал чертёж – сложный, насыщенный деталями, с множеством обозначений и расчётов.

– Это… паровой двигатель, – пояснил Ползунов, проводя пальцем по линиям и указывая на центральное изображение. – Двигатель для первого в России паровоза. Хочу запустить его на Змеевском руднике. Там сейчас вагонетки тянут цепями, а на концах дороги – колёса на паровой тяге. А будет паровоз! Представьте, вагонетки, движущиеся без лошадей, без людской силы. Только пар, только механика. И для паровоза топлива нужно меньше!

Рум приблизился, вгляделся в чертёж. Его глаза загорелись интересом.

– Поразительно, Иван Иванович. Вы уверены, что это возможно?

– О! Ещё как возможно! Я в этом абсолютно уверен! – твёрдо ответил Ползунов и опять ткнул пальцем в центр чертежа. – Расчёты верны. Осталось доработать детали, изготовить прототип. Если всё получится, это станет прорывом.

– А как же топливо? – спросил Рум. – Уголь, дрова…

– Мы будем использовать местные ресурсы. Змеевский рудник всё же немного богат древесиной, да и уголь недалеко. Главное – запустить механизм, доказать, что он работает.

Рум задумчиво кивнул.

– Если у вас получится, это перевернёт всё. И горное дело, и транспорт, и, быть может, даже образование. Ведь наши ученики смогут изучать не только теорию, но и практику – работать с настоящей машиной.

– Именно так! – улыбнулся Ползунов. – Потому я и не могу остановиться на том, что у нас сейчас имеется. Паровые машины в плавильных цехах – это только как бы проба пера, но здесь, – он показал взглядом на чертежи, – каждая линия на этом чертеже – шаг к совершенно другому будущему. Это полное изменение всего цикла производства. В Европе до этого ещё даже не додумались, а вот мы здесь, в Сибири – сделаем.

Они замолчали, глядя на чертёж, словно пытаясь разглядеть в нём очертания грядущих перемен.

– Что ж, – наконец произнёс Рум, – если вы верите в успех, то и я верю. А насчёт преподавателей… если вы позволите, то я тоже продолжу поиски. Может, кто-то из молодых инженеров на уральских частных шахтах заинтересуется.

– Обязательно заинтересуется, – уверенно сказал Ползунов. – Не на Урале, так по моим письмам… Наука не терпит пустоты. Там, где есть идея, всегда появятся люди, готовые её воплотить.

За окном окончательно стемнело. В кабинете зажгли свечи – их мягкий свет озарил бумаги, инструменты, задумчивые лица двух людей, стоявших на пороге великих свершений.

– Ну, мне пора, – сказал Рум, забирая папку. – Не буду мешать вашему труду. Но знайте: я в вас верю.

– Спасибо, Модест Петрович, – кивнул Ползунов. – Идите с миром. А я ещё посижу. Есть пара расчётов, которые не дают мне покоя.

Когда дверь за лекарем закрылась, Ползунов снова склонился над чертежом. Перо заскользило по бумаге, вырисовывая новые детали. В его глазах горел огонь – огонь мечты, которая вот-вот должна была стать реальностью.

* * *

Ранним утром Барнаул окутала промозглая серость. Низкое свинцовое небо нависло над крышами, будто тяжёлая пелена, а редкий дождь, словно слёзы осени, стекал по стёклам окон каменного здания Канцелярии горного начальства при Барнаульском заводе. В кабинете, где царил полумрак, пробивавшийся сквозь плотные ставни, Иван Иванович Ползунов так и сидел за массивным столом, заваленным чертежами, отчётами и письмами.

В углу топилась чугунная печь, от которой исходило едва уловимое тепло, борющееся с осенней сыростью. На столе – медная чернильница с гусиным пером, стопка исписанных листов и лампа с тусклым пламенем, бросавшим дрожащие тени на лицо Ползунова.

В дверь постучали. Вошёл посыльный от Томского генерал-губернатора Фёдора Ларионовича Бэра и вручил запечатанный конверт с гербовой печатью.

Ползунов сломал сургуч, развернул бумагу и вчитался в строки, написанные чётким канцелярским почерком. Это была копия указа императрицы Екатерины II от начала октября 1765 года: отныне помещики могли ссылать крепостных крестьян на каторгу в Сибирь по своему усмотрению.

Ползунов откинулся в кресле, задумчиво провёл рукой по лбу. В глазах его мелькнула тревога. «Значит, закрепощение идёт дальше, – подумал он. – Фёдор Ларионович не напрасно прислал мне копию этого нового указа, ведь скоро сюда, на Барнаульский завод, потянутся обозы с несчастными, вырванными из родных деревень».

Он представил вереницы измученных людей, бредущих по грязным дорогам, их холодные взгляды, полные безысходности. Но как инженер и руководитель, он понимал: необходимо видеть перспективы и для людей, и для завода, ведь эти сосланные крестьяне станут рабочей силой, без которой завод не справится с растущими объёмами добычи руды и выплавки металлов.

«Надо готовиться», – решил он. Встал, подошёл к окну. За стеклом раскинулся заводской двор: деревянные бараки, кузницы, дымящиеся трубы плавильных печей. Они тонули в моросящей дождевой пелене. Осень вступила в свои права, и природа, казалось, скорбела вместе с ним.

Ползунов вызвал своего нового секретаря, молодого человека с проницательным взглядом и аккуратными бакенбардами. Он принципиально звал секретаря по имени-отчеству, чтобы с одной стороны сохранить уважение к человеку, с другой – избежать ненужного панибратства.

– Иван Андреевич, – обратился он к вошедшему. – Надо начать строительство ещё одного жилого барака. Скоро сюда прибудут ссыльные крестьяне. Места для них мало, а работы – много.

Секретарь кивнул, достал бумагу и перо, посмотрел вокруг, ища куда бы сесть для делания записей. Ползунов показал ему на стул перед своим рабочим столом и тот примостился на нём, разложив лист на краю стола и макнув перо в чернильницу.

– Сколько человек ожидать? – спросил он, записывая распоряжение.

– Не менее двух сотен в первую партию. Бараки должны быть готовы к зиме. Сырость и холод – плохие союзники для рабочих.

Секретарь записал, затем, помедлив, добавил:

– Иван Иванович, вы знаете, что это лишь начало. Помещики будут гнать сюда всех, кто им неугоден.

– Ничего, нам это только на руку. Сделайте необходимый указ и мне на подпись. Идите, работайте, – Ползунов отправил секретаря и тот поспешил исполнять указания начальника.

Иван Иванович вздохнул, вернулся к столу и взял отчёт о работе Змеевского рудника. Развернул листы, вчитался в цифры. Что-то не сходилось: объёмы добычи были ниже плановых, а расходы на содержание рабочих – подозрительно высоки.

– Что это? – пробормотал он, проводя пальцем по строкам. – Опять расхождения.

Он вызвал бухгалтера, но тот лишь развёл руками: «Всё по документам, Иван Иванович. Чиновники с рудника утверждают, что руды мало, а затраты велики».

Ползунов нахмурился.

– Приведите ко мне того, кто у нас есть из мастеровых со Змеевского рудника, – приказал он.

Через час в кабинет вошёл пожилой бригадир, раньше трудившийся на руднике. Его лицо было изборождено морщинами, а руки – в мозолях от тяжёлого труда.

– Говори, как есть, – потребовал Ползунов. – Почему добыча на руднике падает, а расходы на закупки продуктов для рабочих растут?

Рабочий опустил глаза, затем тихо произнёс:

Так известно же, Иван Иваныч, чиновники берут взятки от купцов. Да и часть выплавки от серебряной руды, что должна идти на завод, продают на сторону. А в отчётах пишут, что её мало. Ну и закупают-то ведь у купцов втридорога…

Ползунов сжал кулаки. Коррупция пронизывала все уровни управления, и даже самые честные попытки навести порядок разбивались о стену круговой поруки.

Когда мастеровой ушёл, Ползунов снова вызвал секретаря.

– Иван Андреевич, ты слышал? – спросил он с горечью. – Чиновники воруют, а мы платим за их жадность.

Секретарь осторожно сел напротив, сложил руки на коленях.

– Иван Иванович, так было всегда. Должности и чина ведь для того и добиваются, чтобы достаток свой иметь, кормиться чтобы от должности-то своей, а иначе зачем ещё на службу-то идти. Это обычная практика.

– Обычная? – Ползунов встал, подошёл к окну. – А как же честь, долг, служение Отечеству?

– Честь и долг – для таких, как вы, – тихо ответил секретарь. – Для них же служба – это добыча достатка. Так уж у нас испокон веков заведено…

Ползунов молча смотрел на хмурый пейзаж за окном. В душе его бушевала буря: с одной стороны – необходимость выполнять указы из столицы и обеспечивать работу завода, с другой – осознание, что эти указы лишь усиливают несправедливость, а коррупция будет пожирать ресурсы, которые могли бы пойти на развитие производства.

«Ну что ж, будем действовать другим путём… Свадьбу придётся пока отложить, я думаю, что Агафья Михайловна поймёт…» – хмуро подумал Ползунов и отпустил секретаря.

* * *

Дни шли за днями. Ползунов лично контролировал строительство нового барака. Рабочие рубили лес, месили глину для кирпичей, возводили стены. Он следил, чтобы в бараке были печи, нары и хоть какое-то подобие уюта – понимал, что ссыльные крестьяне будут прибывать в изнеможении, и их нужно будет ставить на ноги.

Параллельно он начал ревизию Змеевского рудника. Вызвал новых инженеров, приказал провести независимую проверку запасов руды. Чиновники сопротивлялись, писали доносы в Томск, но Ползунов стоял на своём. Он знал: если не остановить воровство сейчас, завод начнёт задыхаться от нехватки сырья.

Однажды вечером, когда за окном уже сгустились сумерки, он снова сел за стол и развернул карту Алтая. Взгляд его скользнул по точкам, обозначавшим рудники, заводы и дороги. «Сколько ещё испытаний предстоит? – подумал он. – Но я не сдамся. Завод должен работать, а люди – иметь шанс на достойную жизнь»…

* * *

К концу октября первые обозы с ссыльными крестьянами начали прибывать в Барнаул. Ползунов встречал их лично. В глазах этих людей он видел страх, отчаяние и усталость, но также – искру надежды. Он знал: их судьба теперь в его руках.

– Здесь вы будете работать, – говорил он, обращаясь к толпе. – Условия тяжёлые, но я сделаю всё, чтобы вы не голодали и не мёрзли. Завод нуждается в ваших руках, а вы – в работе. Вместе мы сможем выжить.

Крестьяне слушали молча, кивали. Кто-то крестился, кто-то шептал молитвы. Они не знали, что ждёт их впереди, но понимали: обратного пути нет.

Тем временем секретарь докладывал о новых случаях взяток на руднике. Ползунов хмурился, но не сдавался. Казалось, что система была сильнее, но в конце концов он добился полной ревизии Змеевского рудника. Ревизоры прибыли из Томска с сопроводительными письмами от Томского генерал-губернатора Бэра. Иван Иванович решил, что так будет надёжнее, чем брать кого-то из местных чиновников.

В последний день октября Ползунов стоял у окна своего кабинета. Дождь барабанил по крыше, ветер раскачивал ветви деревьев. Вдали дымились трубы завода, а во дворе нового барака горели огни – там грелись первые ссыльные крестьяне.

Он знал: впереди – долгие месяцы борьбы. С коррупцией, с непогодой, с несправедливостью. Но он также знал: пока он здесь, завод будет работать, а люди – получать шанс на жизнь. «Россия меняется, – думал он. – Но не всегда к лучшему. Однако даже в тени указа императрицы можно найти свет. Надо лишь верить и действовать».

С этой мыслью он вернулся к столу, взял перо и начал писать для себя подробный отчёт о сделанном, о планах на зиму, о мерах против воровства, о нуждах завода. За окном шумел дождь, а в кабинете горел свет – символ упорства и надежды в тёмные времена.