Текст книги "Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Ааа… – растерянно начал Пуртов, – А в мой-то дом когда тогда поставится?

– Так ты же сам сказал, что если в церковь установим, то эффект будет невероятный, вот значит с этого и начнём, – отрезал Ползунов.

Прокофий Ильич обречённо кивнул и встал:

– Ну что ж, пойду, порадую братьев-купцов-то…

– Иди, Прокофий Ильич, иди с миром.

Дверь закрылась. Иван Иванович остался один. Он подошёл к окну и посмотрел на хмурое небо. «Впереди ещё много работы, но это ничего…» – подумал он и, вернувшись за рабочий стол, склонился над чертежами.

Глава 23

Змеевский рудник привыкал к новым ритмам работы. Октябрьский воздух был уже пропитан промозглой сыростью, а по утрам земля покрывалась хрупкой изморозью. Берёзы и осины, ещё не сбросившие листву, стояли в багряно-золотом убранстве, но ветер всё чаще срывал пёстрые листья, устилая тропы шуршащим ковром. Над рудником висела плотная пелена тумана, сквозь которую пробивались приглушённые голоса мастеровых и стук инструментов.

С сентября здесь кипела работа: уже были возведены первые участки железнодорожных путей, соединяющих рудник с заводскими складами. Теперь, в октябре, шло укрепление насыпи – дело нелёгкое, требующее сноровки и упорства. Земля, пропитанная осенними дождями, липла к лопатам, а холодный ветер пронизывал рабочих и мастеровых до костей. Но люди упорно продолжали изо дня в день свою работу.

На площадке суетились мастеровые. Их одежда – грубое сукно и кожа – давно потемнела от грязи и влаги. На одних были длиннополые армяки, подпоясанные плетёными кушаками, на других – овчинные тулупы, накинутые поверх зипунов. На головах – войлочные шапки или шерстяные колпаки, а на ногах – крепкие сапоги с подковами, чтобы не скользить на раскисшей земле. Сапоги лично распорядился выдать всем мастеровым Иван Иванович Ползунов, а остальным рабочим обещал справить крепкую и надёжную обувь в течение месяца-двух.

В руках у рабочих привычные инструменты: тяжёлые лопаты с деревянными черенками, кирки с заострёнными концами, деревянные молоты для трамбовки грунта. Где-то вдали слышен лязг металлических тачек, на которых возили щебень и глину.

Двое старших мастеровых руководили работами – Фёдор Иванович Марков и Степан Воронов. Марков – сухощавый, с пронзительным взглядом и сединой в густой бороде. Его армяк потрёпан, но опрятен, а на поясе всегда висит кожаный кошель с мелом и записной дощечкой для пометок. Воронов – коренастый, с широкими плечами и грубыми руками, привыкшими к тяжёлому труду. На нём тулуп, подбитый мехом, и кожаные рукавицы, уже потрёпанные, но надёжные. Оба после ареста руководителей горной Змеевской конторы стали управлять всеми основными производственными работами и оба умели читать и писать, что для Ползунова стало решающим аргументом в пользу их назначения

Сегодня день шёл своим чередом: рядовые мастеровые укладывали слои глины и щебня, утрамбовывали их, укрепляли откосы. Но к полудню среди рабочих начались перешёптывания. Один из артельщиков, Иван, в конце концов подошёл к Маркову и, опустив глаза, сказал:

– Фёдор Иванович, провианта не хватает. Обещали вчера подвезти муку да солонину, да так и не привезли.

Марков нахмурился, достал из-за пазухи какую-то книжицу и стал перелистывать страницы. В графе «снабжение» стояла отметка: «Продукты закуплены, отправка – 10 сентября». Он повернулся и крикнул Воронову:

– Степан, иди сюда!

Воронов оторвался от работы и подошёл:

– Чего такое?

– Продукты должны были подвезти рабочим, ты слышал про это что-нибудь?

Воронов покачал головой:

– Нет, мне такое неведомо. Вчера я уже спрашивал, но оставшиеся чиновники из горной конторы молчат. А у меня мужики уже тоже брюзжат – холодно, мол, силы на исходе. Я сегодня вечером думал с тобой про это разговаривать.

Посовещавшись, решили послать гонца в контору. Через час тот возвратился с невесёлыми вестями: чиновники, после долгих выяснений обстоятельств, признались, что продукты совсем не закуплены. Более того, выяснилось, что выделенные на провиант деньги… пропали. Как признался гонцу один из мелких служащих, кто-то из главных горных приказчиков пустил их на строительство собственного дома в Змеевском посёлке.

Мужики из крестьян ничего не говоря повернулись и пошли работать дальше, кто-то только пробурчал: «Ну так не новость это…». Но среди мастеровых-артельщиков послышался негромкий ропот. Кто-то отставил лопату, кто-то выругался неприличными словами, но вполголоса.

Фёдор Иванович Марков, сжал кулаки и посмотрел на хмурое небо, он понимал, что до холодов осталось совсем немного, а без сытной еды работа встанет.

– Ладно, мужики, не ропщите, разберёмся с этим вопросом, – твёрдо пообещал он., но артельщики недоверчиво косились на его слова, тогда Марков добавил, – Ползунову прошение отправлю, он точно в беде не оставит.

После этих слов лица мастеровых разгладились и в глазах появилась надежда. Кто-то даже сказал: «Ну, это совсем другое дело!»

Вечером, когда мастеровые разошлись по баракам, Марков сел за стол в своей каморке. На столе горела сальная свеча, которая потрескивала от поддувающего в щель над дверным косяком сквозняка. Марков кашлянул в кулак, расправил перед собой лист бумаги и начал аккуратно выводить каждую букву:

'Его превосходительству, начальнику Колывано-Воскресенских горных производств Ивану Ивановичу Ползунову

От старшего мастерового Змеевского рудника Фёдора Ивановича Маркова

Прошение

В октябре сего года, укрепляя насыпь железнодорожных путей, мастеровые Змеевского рудника оказались в затруднении: провиант, который надлежало получить от горной конторы, не был доставлен. Как стало известно, средства, выделенные на закупку муки, круп и солёного мяса, были обращены в личную пользу некоторых чиновников. Ныне дни пошли холодные, а без сытного питания силы рабочих на исходе. Посему прошу Вашего распоряжения о срочной отправке провианта из Барнаула, дабы не остановить работы на насыпи.

С нижайшим почтением,

Старший мастеровой Ф. И. Марков'

Он сложил лист и запечатал его в конверт. Для надёжности залил на стыке конверт воском, а потом крикнул в сторону двери:

– Кто там есть рядом, Петра позовите, пусть зайдёт ко мне!

В раскрывшуюся дверь просунулся один из артельщиков:

– Чего такое, Фёдор Иваныч?

– Вот, надобно письмо это с гонцом в Барнаульский завод отправить. Ты у нас на насыпи завтра не будешь работать, а сам гонцом и поедешь. Коня возьмёшь в горной конторе, скажешь, что я велел. Понял?

– Добро, Фёдор Иваныч, – кивнул мастеровой. – Так может я сейчас и отправлюсь, чего время-то тянуть?

Марков критически посмотрел на мастерового:

– На ночь глядя? А не уснёшь на коне-то?

– Да ты чего, Фёдор Иваныч, мы ж к ночам бессонным привычные! – даже с лёгкой обидой в голосе ответил мастеровой.

– Ну смотри… – Марков подал письмо. – Иди тогда в контору за конём, да перед отправкой ко мне зайди, наставления на дорогу дам тебе.

Мастеровой взял письмо и вышел, но буквально через полчаса вернулся:

– Фёдор Иваныч, слава богу, не успели мы письмо-то отправить. Из Барнаульского завода подводы идут. Все гружённые мешками и бочками. Точно говорю, что это продуктовку привезли.

– О как! – только и сказал Марков, встал и вышел на двор рудничных бараков.

А издалека было слышно, что на руднике уже раздаётся скрип колёс и крики подводных возничих. В вечерней полумгле по раскисшей дороге медленно тянулись подводы, запряжённые крепкими лошадьми. На возах действительно были мешки с мукой, бочки с солёной рыбой и солониной, корзины с сушёными овощами и крупами. Возницы, закутанные в тулупы, улыбались:

– Ну чего, Фёдор Иваныч, не ждали нас, да⁈ А мы вот тут как тут! – весело закричал головной возница, увидев Маркова. – Это от Ивана Ивановича Ползунова. Он, вот сразу после того, как арестованных чиновников допросили, так вот сразу и распорядился через барнаульских купцов всё закупить.

Из бараков выходили рабочие и мастеровые, начинали оживлённо переговариваться. Кто-то крестился, кто-то хлопал возниц по плечу, и все повторяли имя Ползунова.

Марков выдохнул с облегчением. Он подошёл к головному вознице и спросил:

– Когда отправили?

– Да ещё позавчера рано утром. Как только товар подготовили, так Иван Иванович не стал ждать, сразу велел грузить и отправляться.

Марков кивнул. В его душе была смесь благодарности и гордости. Он повернулся к мастеровым и рабочим:

– А я что говорил, а⁈ – кивнул Марков на подводы. – Я ж говорил, что Иван Иванович нас в беде-то не оставит, а? Он ведь как знал прямо! Прямо вот загодя всё и прислал нам! – он широко показал рукой на подводы с продуктами.

Ночь опускалась над Змеевским рудником и лунный свет падал на крыши заводских бараков. В бараках пахло печёным хлебом – женщины из работниц при Змеевском заводе уже начали стряпать. За столами сидели усталые, но довольные мастеровые, ели горячую похлёбку и тихо переговаривались. За окном задувал холодный октябрьский ветер, но внутри бараков было тепло и иногда слышались обрывки разговоров за столом:

– Ну вот, а завтра снова будет работа так работа, да не на голодное пузо-то…

– А Ползунов-то и верно говорят, что о люде простом такую вот заботу-то оказывает…

– Так он же и сам из простых вышел, понимает суть-то…

– Так купцы-то тоже вроде как из простых, а вон как три шкуры с мужиков-то дерут…

– Так то купцы, они ж с деньгой лукавой дело имеют, вот в грех и впадают через одного… А Ползунов-то знает суть, он ведь, говорят, сам из мастеровых вышел, понимает мужика-то…

– Это да, оно же ведь на мужике-то всё и держится, вот Иван Иваныч и заботу проявляет где следует…

Марков вышел на крыльцо, закутался в тулуп и посмотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь тучи. Где-то вдали, там, за холмами горел огнями его Барнаульский завод, но Фёдор Иванович чувствовал с ним тесную связь. Сейчас он вдруг подумал о том, что даже в самые трудные времена найдётся тот, кто протянет руку помощи, что трудные времена всегда такими вот людьми как Ползунов и побеждались. Марков понял, что это даёт ему силы идти дальше и даёт твёрдую веру в их общее дело. Он вдохнул полной грудью прохладный осенний воздух и развернувшись вошёл обратно в жилой барак, где уже укладывались спать накормленные рабочие.

«Эх, сапоги бы им ещё скорее выдать… Ну Иван Иванович-то вроде обещал…» – подумал Марков, переступая порог и закрывая за собой дверь.

* * *

Над Барнаульским горным заводом висел плотный сизый дым – топились печи, гудели молоты, лязгал металл. В цеху, где шла сборка деталей для парового двигателя, было жарко даже в этот промозглый осенний день: раскалённые горны бросали багровые отблески на стены, а воздух был пропитан запахом угля, раскалённого железа и машинного масла.

Иван Иванович Ползунов, окружённый мастеровыми, стоял у верстака. На нём был длинный суконный кафтан тёмно-зелёного цвета, подпоясанный кожаным ремнём с медными пряжками, на плечах – плотная шерстяная накидка от искр и окалины. Под кафтаном – льняная рубаха, уже потемневшая от пота и копоти. На руках – толстые кожаные рукавицы с подкладкой из войлока, а на ногах – высокие сапоги с подкованными гвоздями подошвами, чтобы не скользить на масляных пятнах.

Перед Ползуновым был развёрнут разложенный на широком столе чертёж парового двигателя. Линии, окружности, сечения… Всё выведено тушью, с точностью до линии. Иван Иванович указывал пальцем на фрагмент:

– Вот здесь, братцы, котёл надо клепать особо плотно. Чугун, это вам не медь, чугун – материал строптивый. Если чуть перекалишь – треснет, чуть недоглядишь – потечёт. Клепать будем в три ряда, да не спеша. Каждый шов – по совести, чтобы без изъяна был.

Мастеровые кивали. Среди них – молодые специалисты – кузнецы Степан и Яков, литейщик Прохор, слесарь Тихон. На них – грубые холщовые рубахи, кожаные фартуки, на головах – войлочные колпаки или шерстяные шапки. В руках – инструменты: тяжёлые молоты с дубовыми черенками, клещи с длинными ручками, зубила, напильники, штангенциркули кустарного изготовления.

Ползунов взял в руки заготовку коленчатого вала – пока ещё грубую, с неровными кромками. Провёл пальцем по поверхности, нахмурился:

– Тут надо подправить. Вал должен ходить плавно, без люфта. Если будет бить, то колёса рванут, как бешеные. Тихон, бери напильник, да не спеши. Шаг за шагом, как по нотам.

Тихон, сухощавый молодой мужчина с цепкими пальцами, молча взял инструмент. Его руки, покрытые шрамами и мозолями, двигались уверенно: сначала грубый срез, потом – тонкая подгонка. Остальные наблюдали, перешёптывались:

– Видали, как Иван Иванович всё вымеряет? Ни одной лишней линии.

– Да уж, не то что прежние мастера – те на глазок да на авось.

Ползунов, услышав эти разговоры, одёргивает молодых мастеров:

– Вы полегче, братцы, раньше и инструмента хорошего не было, вот и работали тем что было. Старых мастеров уважать надо, а ругать да критиковать любой дурак может. Только дурак тем и отличается, что лишь ругает, а сам ничего доброго сделать не может. Мне здесь такие дураки не нужны.

– Так, а разве не на глазок раньше делали? – оправдываясь сказал кто-то из мастеровых.

– На глазок, но зато ведь делали, верно?

– Это да…

– Ну вот то-то, – Иван Иванович опять внимательно посмотрел на чертёж.

В углу цеха гудел горн. Прохор, литейщик, уже ворочал длинными клещами раскалённую чугунную болванку. Лицо его раскраснелось, капли пота стекали по вискам, но он не отвлекался. Рядом лежала форма для отливки, обмазанная глиной и песком. Прохор аккуратно уложил металл, затем прикрыл крышкой и отступил:

– Теперь ждать. Час, не меньше. Чтоб всё равномерно прокалилось, – уверенно проговорил он вслух.

Ползунов подошёл, осмотрел форму и кивнул:

– Хорошо. А пока – займёмся клапанами. Степан, подай мне вон тот бронзовый пруток. Будем вытачивать золотники. Тут точность нужна, как в часах.

Он взял в руки резец, установил заготовку на токарный станок – простой, с ручным приводом – и начал вращать колесо. Металл засвистел, полетели искры. Движения Ползунова были уверенные, расчётливые. Мастеровые смотрели, затаив дыхание: для них это не просто работа – это магия, превращение грубого куска в механизм, который оживёт паром.

Солнце уже начало клониться к закату, бросая длинные тени сквозь зарешёченные окна цеха. Ползунов снял рукавицы, вытер лицо платком и подумал, что пора домой.

Его дом так и был неподалёку, на окраине заводского посёлка. Деревянный, с резными наличниками, с печью, от которой уже тянет теплом. Подходя к дому, Иван Иванович увидел, что на крыльце его встречает Агафья Михайловна. Она стояла стройная, в длинном шерстяном платье тёмно-синего цвета, с кружевным воротничком. На плечах – вязаная шаль, на голове – небольшая шапочка, отороченная мехом.

– Иван Иванович, – улыбнулась она, – а я уж заждалась. Вот, ужин вам приготовила. Щи мясные, да и чай готов, пироги с рыбой.

Они зашли в дом. На столе стоял самовар, чашки и тарелки из толстого фарфора, глубокий поднос с румяными пирогами, накрытый тонким вышитым полотенцем. Агафья налила чай и села напротив, глядя как ест Иван Иванович.

– Как день прошёл? – спросила она тихо.

Ползунов вздохнул, отставил тарелку и провёл рукой по волосам:

– Насыщенный день. Котёл пока не готов, клапаны ещё точить. Но… движется. Шаг за шагом.

Иван Иванович начал рассказывать о деталях, о том, как важно, чтобы каждый шов был идеален, как пар должен толкать поршни, а те – вращать колёса. Агафья слушала внимательно, хотя многое не до конца ей было понятно. Но она видела огонь в его глазах – тот самый, что горит в горнах завода и тот самый, что был для неё самым главным и дорогим.

– Вам надо отдохнуть, – сказала Агафья, когда Ползунов замолчал. – А мне надо уже идти, а то Перкея Федотовна будет беспокоиться. Она в последнее время совсем извелась, всё ждёт, когда же Фёдор Ларионович пришлёт за ней. Но вы же знаете, что дядюшка сказал, пока мы не поженимся, Перкея Федотовна должна здесь со мной находиться.

– Да… – Иван Иванович посмотрел на Агафью, – Я хотел сказать вам, Агафья Михайловна, – он помолчал и вдруг произнёс: – Свадьбу нам придётся перенести. На весну.

Она молчала, лишь слегка сжимала пальцы. Потом подняла глаза:

– Да… Я понимаю.

– Не то чтобы я не хотел… – он запнулся, но потом твёрдо продолжил: – Но этот двигатель – он же первый в России. Если всё получится, это изменит всё: и заводы, и дороги, и жизнь. Я не могу сейчас отвлечься.

Агафья кивнула:

– Вы правы. Это дело важнее нашего личного. Тем более, мы же уже помолвлены, а значит можем и подождать… – Агафья спокойно улыбнулась и с нежностью посмотрела на него.

– Я думал… может, в конце января? – предложил Иван Иванович. – Скромно. Без пышности. Только близкие.

– Хорошо, – согласилась Агафья Михайловна. – Пусть будет так.

Они замолчали, слушая, как тикают часы на стене. За окном растекался холодный октябрьский вечер, а здесь, в тёплом доме были тишина и понимание.

Позже, когда Иван Иванович проводил Агафью Михайловну, он остановился на крыльце своего дома и посмотрел в сторону завода. Вдали, за забором заводской территории, всё ещё светился огонь – кто-то из мастеровых работал. Были слышны стук молота и шипение пара.

Ползунов закутался в накидку, вдохнул свежий воздух. В голове вырисовывались чертежи, расчёты, образы будущего паровоза. Он представлял, как тот тронется с места, как колёса начнут вращаться, как пар поднимет тяжесть металла.

«Ещё немного, – подумал Иван Иванович. – Осталось ещё немного».

Он вернулся в дом и закрыл дверь. В горнице горела лампа, отбрасывая тёплые блики на стены. «Агафья, наверное, уже ложится спать…» – он сел за стол, взял перо и развернул чертёж для завтрашнего дня.

Глава 24

Барнаульский посёлок уже совсем укутывался в серовато-бурые тона осеннего похолодания. Сырой ветер, спустившийся с алтайских предгорий, гнал по улицам клочья пожухлой листвы и вздымал мутные брызги из луж, разросшихся после затяжных дождей. Над заводскими корпусами висел плотный дым – топили углём и дровами без устали, ибо первые заморозки уже давали о себе знать по утрам серебристой изморозью на деревянных ставнях и каменных карнизах.

У старого двухэтажного здания Колывано-Воскресенской горной Канцелярии, построенного ещё пару десятков лет тому назад из красного кирпича и покрытого белой известью, царила необычная для этого часа суета. Чёткие линии портика оттенялись тусклым светом низкого солнца, пробивавшегося сквозь рваные тучи. Двери, обитые железом с чеканными узорами, то и дело открывались, выпуская чиновников в длиннополых кафтанах и высоких сапогах, с бумагами под мышкой и озабоченными лицами.

Именно сюда, преодолев нелёгкий путь по раскисшей дороге, направился соборный протопоп Анемподист Антонович Заведенский. Его фигура в тёмно-вишнёвой рясе с серебряной вышивкой по подолу и вороту выделялась на фоне серо-бурой осенней палитры и выглядела даже немного театрально. На голове – скуфья из плотного бархата, слегка сдвинутая набок, а в руках – посох с костяным набалдашником, выточенным в форме виноградной грозди. Сапоги, хоть и кожаные, уже пропитались влагой, а подол рясы прихватил грязь, но протопоп шёл твёрдо, с той особой осанистостью, что полагалась его сану. Посох, конечно же, ему не был положен по сану, но когда-то Анемподист Антонович заказал его себе, обосновывая свой заказ тем, что необходимо передвигаться по грязным улицам заводского посёлка и в силу возраста опираться на какой-то посох. Разумеется, делая заказ он не мог себе представить простую палку и потому посох был вполне себе епископского вида.

Протопоп Анемподист остановился у крыльца Канцелярии, окинул взглядом строгую архитектуру здания: пилястры, карниз с медальонами, небольшие слуховые окна на мансардном этаже. Всё здесь говорило о власти, о порядке, о железной воле государства, вплетённой в камень и дерево. Вздохнув, протопоп поднялся по ступеням и вошёл.

В просторной приёмной пахло воском, чернилами и дымом от печи, разожжённой в углу. Чиновники сидели за сосновыми столами, склонившись над грамотами, и скрип писчих перьев смешивался с приглушёнными голосами. Увидев протопопа, один из помощников вскочил, поклонился и провёл его в кабинет начальника Колывано-Воскресенских горных производств Ивана Ивановича Ползунова.

Ползунов сидел за массивным столом, заваленным чертежами и отчётами. На нём – тёмно-зелёный мундир горного чиновника с серебряными пуговицами и узким поясом.

Иван Иванович поднял голову от бумаг и провёл ладонью по зачёсанным назад волосам. Лицо его за последние месяцы стало совсем худощавым, с резко обострившимися скулами, но смотрел он внимательным, хотя и немного усталым взглядом. На столе горела лампа с абажуром из промасленной бумаги, стояла чернильница, лежала логарифмическая линейка и несколько моделей механизмов, выточенных из дерева.

– Анемподист Антонович, – произнёс Ползунов отложив чертёж, едва протопоп переступил порог. – Не ожидал вас увидеть. Чем могу служить?

Соборный протопоп склонил голову, перекрестился, затем выпрямился и заговорил, тщательно подбирая слова:

– Иван Иванович, взываю к вашему благоразумию. Ныне, когда холода наступают неумолимо, душа болит за прихожан наших. Петропавловская соборная церковь, что при Барнаульском горном заводе, остаётся без должного обогрева. Стены сыреют, иконы покрываются инеем, а служба идёт при таком холоде, что старики и дети едва выдерживают. Посему прошу: даруйте распоряжение о проведении отопительного водопровода в первую очередь к храму.

Он произнёс это с мягкой настойчивостью, сложив руки перед собой и глядя на Ползунова с выражением почтительного ожидания.

Ползунов откинулся на спинку кресла, скрестил пальцы.

– Анемподист Антонович, а вы, я вижу, уже знаете об отопительном водопроводе? – Ползунов спокойно улыбнулся, ожидая реакции Заведенского.

– А как же, весь посёлок слухами полнится, – ответил протопоп. – Как же мне об этом теперь не знать-то.

– Что ж, понимаю вашу заботу. Но позвольте напомнить, что первая очередь отопительного водопровода будет проведена в общественную школу при заводе.

Протопоп слегка приподнял бровь, но сдержался и ничего не сказал.

– Школа, – продолжил Ползунов, – это будущее горного производства. Там учатся дети мастеровых, крестьян, будущих инженеров. Если они будут мёрзнуть, то и знания будут усваивать хуже. А нам нужны грамотные люди – чтобы руду добывать, машины строить, чертежи читать. Церковь же Петропавловская… она стоит на казённом содержании. И потому я, как начальник производств, решаю, куда средства направлять в первую очередь.

Анемподист сглотнул. Он знал, что спорить с Ползуновым – всё равно что пытаться остановить горный поток голыми руками. Но всё же решился:

– Иван Иванович, позвольте заметить: прежде чем учить наукам, надобно воспитывать душу. Церковь – вот первый учитель. Если дети будут ходить в тёплый храм, слушать проповеди, молиться, то и к учению отнесутся с благоговением. А без духовного основания наука – что дерево без корней.

Ползунов кивнул, но взгляд его остался твёрдым.

– Духовное основание – дело ваше, Анемподист Антонович, а моё дело – чтобы завод работал, чтобы люди умели считать, чертить, понимать механизмы. Петропавловская церковь содержится за казённый счёт, а значит, и решения о расходах принимаю я. Потому первый водопровод пойдёт в школу. А в церковь – позже. Но не в Петропавловскую, а в Одигитриевскую.

– В Одигитриевскую? – протопоп от неожиданности не смог скрыть своего удивления.

– Да. Для государства важнее, чтобы люди, от которых зависит производство, чувствовали заботу. А Петропавловская… она и так стоит на видном месте, и прихожане у неё состоятельные. Пусть они и помогут.

Соборный протопоп понял, что купеческая Одигитриевская церковь будет первой не просто так, и именно это имеет в виду Ползунов, когда говорит о людях, от которых зависит производство. Анемподист Антонович почувствовал, как внутри закипает досада, но понимал, что настаивать бесполезно. Ползунов говорил не как частное лицо, а как представитель власти. И в его словах была железная логика.

– Что ж… – протопоп медленно выдохнул и изменил тактику. – Вижу, что решение ваше твёрдо. Тогда позвольте предложить иное: я готов оказать всемерную помощь. Соберу купечество, проведу беседы, чтобы собрали средства на водопровод для школы. Ведь и нам, служителям церкви, не чуждо благо общее.

Ползунов вновь слегка улыбнулся.

– Доброе намерение, Анемподист Антонович, но может лучше направить ваши усилия иначе? Летом мы открыли богадельню для престарелых и немощных. Там медсёстры трудятся не покладая рук. Если ваши дети, дочери ваши старшие, помогут им – это будет подлинное милосердие. Или организуйте сбор средств для крестьян-погорельцев из окрестных деревень. Их избы сгорели в августе, а зима не за горами. Да и сыновья у вас, как я знаю, вполне уже взрослые люди, а ни при каких делах посёлка не участвуют. Вот сыновей своих можете на Барнаульский завод направить, пускай подмастерьями послужат, для пользы общества так сказать. Вы же о пользе для людей хотите заботиться, так вот это самый добрый пример был бы от вас лично.

Протопоп сжал пальцы на посохе. Он знал, что Ползунов не просто предлагает – он прямо указывает путь, по которому посёлок будет развиваться в ближайшее время. И спорить дальше значило бы лишь усугубить положение.

– Я… подумаю, как это устроить, – произнёс Заведенский сквозь зубы.

– Вот и хорошо, – Иван Иванович пододвинул к себе чертежи. – А теперь уж не обессудьте, но у меня более важные дела.

Выйдя на крыльцо, Анемподист вдохнул сырой осенний воздух. Солнце уже скрылось за тучами и двор Канцелярии погрузился в сумрачную полутень. Он медленно спустился по ступеням, обходя лужи, в которых отражались серые облака.

Мысли Заведенского были противоречивы. С одной стороны – обида: церковь, веками стоявшая опорой государства, теперь отступает перед «светскими затеями». С другой – трезвое понимание, что Ползунов не тот враг, с которым Анемподист сейчас сможет вступать в открытую конфронтацию. И если нельзя добиться своего напрямую, надо искать иные пути.

Он поправил скуфью, подтянул рясу, чтобы не волочилась по грязи, и направился к деревянной соборной церкви. Её купола, покрытые потемневшей от времени дранкой, виднелись вдали, за рядами заводских строений. Ветер трепал его рясу, а в ушах всё ещё звучали слова Ползунова: «Для государства важнее…»

Протопоп ускорил шаг. Ему нужно было подумать. И решить, как действовать дальше, но одно теперь было совершенно понятно – жизнь Барнаульского заводского посёлка изменилась, и изменения эти уже необратимы.

* * *

Иван Иванович вышел из Канцелярии и вдохнул осенний воздух. Ему нравился этот запах прелой листвы и долетающего дыма от заводских труб. Он ещё раз вдохнул и направился к Знаменской церкви при Барнаульском горном заводе. Ветер, пронзительный и неумолимый, трепал полы его длинного кафтана из добротного сукна, подбитого мехом. На голове была тёплая меховая шапка, на ногах – крепкие сапоги, выделанные местными мастерами и подаренные Ползунову на прошлой неделе. В каждом шаге Ивана Ивановича чувствовалась твёрдость человека, уже привыкшего к суровым условиям горного края и ответственности, лежащей на его плечах.

Знаменская церковь стояла на небольшом возвышении недалеко от широкой глади Оби. Её бревенчатые стены, выложенные с тщательной аккуратностью, своей старостью совпадали сейчас с хмурым осенним небом. Купола, покрытые позеленевшей медью, мягко мерцали в тусклом свете дня. Резные наличники на окнах, украшенные растительным орнаментом, говорили о мастерстве местных зодчих. Вход венчала небольшая паперть с коваными перилами, а над дверью – икона Знамения Пресвятой Богородицы, потемневшая от времени, но всё ещё излучающая тихое благоговение.

Ползунов переступил порог церкви, и его окутала плотная тишина, нарушаемая лишь редким шорохом рясы да тихим пением монаха у алтаря. Воздух был насыщен ароматом ладана и воска, а приглушённый свет, пробивавшийся сквозь узкие окна, создавал игру теней на полу и стенах.

У одной из деревянных колонн, погружённый в молитву, стоял старец Пимен. Его длинная ряса из грубого сукна ниспадала до самого пола, а седые волосы, обрамлявшие мудрое лицо, казались серебристыми в полумраке. В руках он сжимал чётки, перебирая их с размеренной неторопливостью. Когда Ползунов вошёл, то Пимен, словно почувствовав его присутствие, повернулся.

– Отец Пимен, – тихо произнёс Ползунов, приближаясь.

Пимен поднял капюшон монашеской накидки и на его лице появилась тёплая улыбка.

– Добро пожаловать, Иван Иванович. Господь да хранит тебя. Чем могу помочь?

Ползунов слегка поклонился и, сделав шаг ближе, заговорил:

– Хотел поговорить с тобой… А ты как, здоров ли?

– Слава Богу, здоров, – ответил Пимен, складывая руки на груди. – Молюсь за всех вас, за труды ваши праведные. Знаешь, Иван Иванович, порой вот думаю, – Пимен подошёл и сел на скамеечку у стены, – то, что ты делаешь, это же не просто работа. Это продолжение великого дела, начатого ещё в древности.

– В древности? – удивился Ползунов и сел рядом.

– Да, – кивнул старец. – В Ветхом завете ведь ещё про водопроводы говорится, о мудрых строителях, что трудились во славу Божию. Ты, Иван Иванович, продолжаешь их дело. Твоё стремление усовершенствовать горное производство – это же не просто забота о прибыли. Это служение людям, это движение вперёд, к лучшему будущему.

Ползунов задумчиво провёл рукой по лбу.

– Да… вот не думал, что мне из Ветхого завета пример будет приводится на мои дела, – он вздохнул и покачал головой.

– А ты не сомневайся, если уж и там примеры есть, так значит давно пора было дело твоё начинать, да всё человека подходящего не оказывалось, – мягко произнёс Пимен. – Но если дело твоё праведно, то Господь даст тебе и людей, и силы… – он помолчал, а потом неожиданно спросил: – Скажи, как обстоят дела с новыми цехами? Монахи мои, что зимой помогали обжигать кирпич, пользу какую принесли тебе?

– Да, – оживился Иван Иванович. – Я уже говорил тебе, что они трудились не покладая рук… А что с ними теперь? Как их судьба?

Пимен улыбнулся.

– Монахи, что помогали тебе, не остановились на достигнутом. Они основали собственное производство кирпича. Теперь у них своя мастерская, где они обучают желающих. А ещё, знаешь ли, построили при монастыре небольшую богадельню. Крестьяне из близлежащих деревень приходят туда за помощью и лечением. Монахи кормят их, лечат, дают кров.

– Вот это дело, это приятно слышать, – тихо улыбнулся Ползунов. – Рад, что их труд принёс плоды. Мы дали им знания по обжигу кирпича и строительству, а они сумели превратить это в благо для людей, такое дорогого стоит.