Текст книги "Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

У нового жилого барака мужики городили какую-то сарайку.

– Эй, а вы чего это здесь наколотили? – я подошёл к ним и кивнул на сараюшку. – Это под какие нужды строение?

– Так это самое, Иван Иваныч… Это ж того… – замялись мужики.

– Ну? Что за городушки здесь мастерите?

– Так ведь неловко нам… ну того… – один из мастеровых показал за старый барак, – Ну ранее-то ведь мы туды ходили до ветру-то… А сейчас вот неловко нам…

– Неловко штаны что ли расстёгивать? – догадался я причину, по которой возводится нелепая конструкция.

– Ну так ведь теперь вроде как всё по-человечьи, вот мы и того… – мастеровой показал на сколоченные доски. – Как-то неловко вдруг стало посреди-то работы гадить-то…

– Так, – я понял суть проблемы. – Дело сделаем по-иному, – я показал на криво и наспех сколоченные доски. – Вот это всё разобрать немедля, а после выройте яму во-он там… – я кивнул на край заводской территории. – Яму делайте примерно такой вот размероности, – нарисовал на земле носком сапога квадрат полтора на полтора метра, – А вглубь чтобы в твой вот рост, – показал на одного из мужиков, кто был примерно метр восемьдесят ростом. – После над ямой уложите толстые доски и… – я посмотрел на мужиков и махнул рукой, – Короче говоря, как только яму отроете, сразу за мной пошлёте и я покажу, чего дальше делать, ясно?

– Так ясно, Иван Иваныч, а пока отроем что делать-то?

– А пока отроете, так за старый барак можете ходить как раньше.

– Так нету же его, снесли ведь…

– Так, а второй разве не старый тоже?

– Ааа, ясно…

Мужики отправились рыть яму под уличный туалет, а я понял, что надобно возвращаться в работу. Над планами о строительстве отдельного здания под общественную школу надобно вечером подумать и может даже чертёж небольшой набросать, чтобы и по размеру и по этажности прикинуть всё. Тем более, что когда мы с чертёжной делали план всего заводского посёлка, то я, заплатив за казённую бумагу из своих сбережений, попросил сделать мне копию. Теперь по этой копии плана можно вообще прикинуть дальнейшую застройку и где лучше в ней разместить здание богадельни и общественной школы. Да уж, побольше бы мне таких толковых специалистов как Агафья Михайловна, так мы бы здесь столько дел добрых бы успели только за этот год сделать…

Глава 4

Соборный протопоп Анемподист Антонович Заведенский готов был прыгать от радости, и только привычка к чинному и осторожному внешнему поведению останавливала его от таких легкомысленных телодвижений. В любом случае, Анемподист Антонович был очень и очень доволен собой, отчего даже не стал звонить в вызывной колокольчик и кричать в сторону двери, а встал из-за стола и пройдя по кабинету туда-сюда, выглянул в коридор.

В коридоре было тихо, но дьячок Никифор совершенно точно сидел в своём закутке за дверью маленького чуланчика, возможно даже и дремал.

Раньше Анемподист Антонович сразу же раздражился бы, но сейчас он только благодушно хмыкнул и прикрыл дверь своего кабинета изнутри.

Пройдясь ещё несколько раз туда-сюда, постояв у окна и немного справившись с чувствами, протопоп опять открыл дверь кабинета и громко позвал:

– Никифор!

Дверь чуланчика приоткрылась и из неё высунулась заспанная мордочка дьячка:

– Батюшка, благословите… чего изволите… – Никифор в недоумении смотрел на Анемподиста Антоновича, который впервые сам вышел в коридор, чтобы позвать своего прислужника.

– Поди-ка сюда, Никифор, да чайку мне с собой прихвати аглицкого… Я в кабинете ожидать буду… – Анемподист Антонович добродушно кивнул в сторону раскрытой двери кабинета и вернулся за свой письменный стол.

Дьячок Никифор совершенно растерялся от такого благодушия и поспешил исполнить всё в точности.

А в это время Анемподист Антонович Заведенский, протопоп и настоятель Петро-Павловской соборной церкви, благочинный церквей при Барнаульском заводском посёлке сидел за своим рабочим письменным столом и мысленно рассуждал: «Вот оно значится как благодатно сложилось-то, а я уж и надежды все растерял на сию почесть, ан нет ведь, сподобило всё же… Это ж теперь мне попробуй чего здесь возрази-то, а! Мне теперь здесь никакой другой протопоп не указ! Теперь оно вона как, от самого Святейшего Синода мне благословение-то пришло, о как! А что, ведь так и до ордена дело-то дойдёт…». Соборный протопоп прикрыл глаза и немного предался мечтаниям.

Анемподиста Антоновича распирало от удовольствия, а уж тем более, если учесть, что в последнее время ему с почтовой каретой приходили одни неприятные письма, где всё одни известия – то откажут в одном, то притеснят в другом. Теперь же ему по выслуге лет пришло наконец положенное письмо с указом о преподании благословения от Святейшего Синода, что равноценно было большой государственной награде.

Анемподист Антонович достал из ящика стола папку из тёмно-фиолетового бархата и, положив перед собой, развязал аккуратно завязанные тесёмочки. В папке хранились все послужные бумаги протопопа Заведенского, и теперь к ним он прибавит и такой значительный для карьеры по Духовному ведомству документ.

Протопоп достал небольшую стопку своих верительных грамот и указов о получении священнических привилегий. Он с любовью пролистал бумаги и достал одну, на которой от времени уже стали немного светлеть чернила. Это было его первое значительное достижение, когда Анемподист Антонович был удостоен протоиерейского звания. Благочинный протопоп решил перечитать эту грамоту и сделал это с приятным чувством ностальгической тоски. Грамота сообщала следующее:

«Божию милостью, смиренный Варлаам, епископ Тобольский и Сибирский. По благодати, дару и власти всесвятого животворящего всеосвящающаго Духа, данный Нам от самого великого Архиерея Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, через святые Его Апостолы и их наместники и преемники, сего 1755 года в 6 день мая Барнаульской соборной Петропавловской церкви иерей Анемподист Заведенский по чиноположению Православныя церкви и за заслуги по Духовному ведомству, произвели Мы, при служении Нашем в (Томской Крестовой Нашей церкви), в протоиерея и благословили ему, протоиерею, чин священно-служения и прочаго иметь таков, как и прочим протоиереям дозволен употреблять, и руководствоваться ему в сане своем во всём Словом Божьим духовным регламентом, Высокомакаршими и Святейшего Правительствующага Синода указами, Нашими Пастырскими наставлениями, представляя себя примером благих дел в слове и деле всем, как духовным так и мирским людям: подчинённые же должны ему, Протоиерею, воздать подобающе почитание и должное учению и наставлению, исполнять без всякого прекословия. Во свидетельство чего сия грамота ему, Анемподисту Заведенскому рукою Нашею подписанная и печатию утверждённая, дана в благоспасаемом сибирском граде Томске, в лето от Рождества Христова 1755 года октября 2 дня».

Анемподист Антонович закрыл глаза и вспомнил тот знаменательный для его биографии день. Май тогда выдался прохладным, но иерей Заведенский этого не замечал, ибо пребывал в великой радости от постигшего его начальствующего благорасположения. Нынешняя радость была тоже великой, но теперь он научился сдерживать свои порывы чувств и не показывать их внешне. Одно лишь выдавало протопопа – его добродушное расположение духа. Но он уже знал эту свою слабость, а потому решил никуда не выходить, пока внутри всё не уляжется и не придёт в благочестивое спокойное чувство своего достоинства. Он сразу перечитал и нынешний указ о преподании ему благословения от Святейшего синода:

«Святейший Правительствующий Синод во внимание к отлично-усердной службе протоиерея Барнаульской Петропавловской соборной церкви Анемподиста Заведенского преподаёт сему протоиерею благословение декабря 6 дня 1764 года. Первенствующий Член Святейшего Синода Макарий».

«Ну что ж, – думал Анемподист Антонович, – Нынче день приятный выдался. Теперь и иные бумаги прочесть надобно, а то ведь так и от приятности можно и чего важное упустить-то. Да и почта нынче из Томска прямо-таки скоро прибыла, видно провидение такую радость мне спешило сообщить-то…».

Он взял второй запечатанный конверт из Томского Духовного ведомства и вскрыв начал читать:

«Благоволенной грамотой по требованию означенной Канцелярии велено заказчику протопопу Заведенскому вместо здешней соборной деревянной Петропавловской церкви, в то ж именование (на удобном и не водопойменном, также и от пожарных случаев безопасном месте, рассмотря о том здесь с главнокомандующими) каменного здания церковь по чиноположению церковному соборне обложить и во основание при оной грамоте, Бийской крепости чрез священника Ивана Соколова, присланные святого великомученика Димитрия мощи в нарочно сделанном ковчежце положить. Сие указываем исполнять при наивнимательном попечении от означенной Канцелярии и всяческом содействии присутствующих на сих местах главнокомандующих. При сем благословении направляется местному протоиерею благочинному Анемподисту Заведенскому копия с прошения от главнокомандующего при Колывано-Воскресенских казённых горных производствах генерал-майора Бэра».

Это что такое⁈ – Анемподист Антонович в полной растерянности смотрел на бумагу, – Это что ж значит-то? Это ж значит, что Фёдор Ларионович запрос всё же сделали, да ещё и так вот, по моему самому смиренному прошению к нему прямо-таки!.. – он быстро посмотрел в распечатанный конверт и действительно обнаружил там копию запроса Бэра, тщательно переписанную томским писцом духовного казённого ведомства.

Развернув бумагу Анемподист Антонович всё более приходя в недоумение прочитал:

«Понеже по имянному Ея Императорского Величества всевысочайшему соизволению, объявленному в присланном из высочайшего Кабинета от 30 генваря 1765 года указе, повелено вместо имеющейся при здешнем Барнаульском заводе обветшалой соборной деревянной, построить вновь каменную церковь с надлежащим благолепием, и на то употребить из казны от семи до десяти тысяч рублей, по которому на строение оной церкви припасы и материалы заготовляются, и к клаже знающий архитектуру и каменщики посланной промеморией требованы присылкой к маю месяцу сего года от Сибирской губернской канцелярии. Того ради по указу Ея Императорского Величества, Канцелярия горного начальства приказали: писать к преосвященному епископу Тобольскому и Сибирскому, требовать чтобы благоволил о заложении показанной соборной во имя Первоверховных апостолов Петра и Павла каменной церкви, и здешнему заказчику протопопу Заведенскому прислать благоволенную грамоту. А как та церковь строиться будет с наилучшим благолепием, то не соизволят ли Его Преосвященство для положения в основание прислать же со святыми мощами серебряный ковчежец, который приказать сделать тамошними ремесленниками, а во что коштовать будет. За оный же ковчежец по его готовности деньги из заводской суммы имеют отданы быть без удержания, что касается до пересылки оного сюда, то как уповаемо в Томске есть не без ставленников в священно и церковно служители здешнего заказа и из городов Енисейска и Красноярска, чего ради благоволил бы отправить с таковым здешними ставленниками, или с городскими переслать до ближайшего казачьего поста или острога, а оттуда определить пересылку учинить тамошнему десятоначальнику до посёлка Барнаульского завода с передачей ковчежца к заказчику строительства протоиерею Анемподисту Заведенскому. За сим подписано начальником генерал-майором Ф. Бэром».

Дверь открылась и вошёл дьячок Никифор, неся на подносике горячий фарфоровый чайник:

– Батюшка, благословите… – Никифор потихоньку подошёл к столу и выжидательно посмотрел на Анемподиста Антоновича.

– Чего тебе?.. – протопоп Анемподист смотрел на дьячка как на нечто появившееся непонятно откуда и непонятно чего желающее.

– Так это ж… – совсем растерялся Никифор, – Так вот… – он кивнул на подносик в своих руках. – Это ж вот, батюшка… сами ж чаю истребовали… вот, принёс я…

– Чаю?.. – словно удивился Анемподист Антонович. – Аа, чаю… – он рассеянно показал на столик у окна, – Ты это вот… туда вот поставь…

– Сей момент, батюшка, сей момент, – Никифор словно сбросил с себя груз непонимания и даже как-то радостно прошёл к столику и установил на нём подносик, потом опять повернулся, сделал два маленьких шага к рабочему столу Анемподиста Антоновича и тихо уточнил: – Так это… батюшка… ещё чего прикажете?..

– Ещё?.. – протопоп поднял взгляд от бумаги. – Аа, нет-нет, иди с богом дружок, иди с богом, мне подумать надобно…

От слова «дружок» Никифор совсем ошалел и попятился к выходу, по пути мысленно крестясь и читая «Отче наш».

Когда дверь за ним закрылась, протоиерей Анемподист встал, вышел из-за стола и подошёл к красному углу. Он смотрел на иконы и думал, – «Как же вот так получилось-то… Ведь вроде и радость такая, а вроде и страх на меня нападает… Ведь ежели вот так запросто генерал-майор направляет запрос и его сразу исполняют, то чья же тогда здесь власть по духовному ведомству выходит? Выходит, что его, генерал-майора… Говорили старые священники, тихо, но твёрдо говорили, что никакого добра не станет после петровского запрета на патриарха. Говорили ведь, что так всё государевы люди-то под себя и возьмут… Что ж это выходит-то? Выходит, что взяли, а мы и не заметили сего…».

Он трижды осенил себя крестным знамением и сел за столик у окна. Налил себе чашку аглицкого чаю, но уставился на неё и подумал, что теперь и не ясно ведь, радоваться ему или печалиться.

«Вот ведь как бывает-то… – рассуждал про себя Анемподист Антонович. – Живёшь вот так, живёшь, а вдруг радость приходит нежданная, прямо вот даже и долгожданная, да такая, когда ждал и уж даже и забыл о сем… А когда вдруг приходит, так ведь и словно жизнь переменяется в одно мгновение… И вот, ты уже и чаю аглицкого желаешь от сей радости испить, да только пока чай приносят, так и другая новость подоспевает… И сидишь над этим чаем, а радоваться или нет и не знаешь совсем…» – он отставил чашку и встав подошёл к небольшому буфетику. Открыв дверцы Анемподист Антонович достал из глубины графинчик и тонкую стопочку зелёного стекла. Эти стопочки ему подарили как-то заезжие купцы, что приходили помолиться в самую большую церковь по пути в столицу. Ехали они из Китая и везли разного товару, из которого местному протоиерею сделали презент в виде набора вот этих стопочек.

Анемподист Антонович открыл графин и налил в стопку крепкой настойки. Осторожно закрыл графин и взял стопку в руки. Посмотрел на густую рубиновую жидкость и одним махом выпил. Покряхтел и налил себе ещё одну. После второй стопочки протоиерею полегчало, а в голове прояснилось и отпустило сжатое неожиданными порывами чувств сердце. Он сел за столик у окна и стал размышлять:

«Ежели выходит, что каменную церковь ещё по зиме было задумано строить, так отчего же тогда генерал-майору Бэру было не сказать мне сие сразу? – он взял чашку с чаем и сделал пару глотков. – Ну, вообще-то, ежели рассудить, так на то ведь у него резоны имелись… Ведь его ж только назначили сюда, а план по каменной застройке казённых посёлков видно загодя был придуман… А ежели сей план был придуман загодя, то и церковь казённую надобно было в каменную перестраивать, так? Так. А тут я, дурак такой, со своим домом полез, вот и насторожился Фёдор Ларионович, решил, что я пекусь о своём кармане, а не о церкви нашей богоспасаемой… Эх-эх… Да… Оказия выходит ведь… Оно ведь и благословение от Синода может посему и пришло мне, что перед казнью как бы утешение-то… Ой-ой-ой… И как же с сим теперь мне быть?..» – Анемподист Антонович встал и начал медленно прохаживаться по кабинету, так ему свободнее думалось.

«Ну что же, теперь мне надобно придумать что-то такое, чтобы расположение произошло и отвело от меня пустые подозрению Фёдора Ларионовича… Что же здесь может быть такое… Постой-постой… – он резко остановился посреди кабинета и просветлел лицом. – Ну конечно же! Вот же оно! Ползунов с его вот этим зачином про богадельню!»

Анемподист Антонович подошёл к столику, взял в руку чайную чашку и поставил на письменный стол. Потом и сам уселся в рабочее кресло и стал продумывать план действий:

«Значится вот так следует поступить, – он мысленно загибал пальцы, просчитывая порядок действий. – Наперво следует пойти к Фёдору Ларионовичу в Канцелярию и высказать самое наисмиреннейшее почтение за его заботу о церковных делах. Так-так-так, это вот уже прямо верное начало… После… Нет, прямо вот нынче, загодя чтобы, надобно с Ползуновым Иваном Ивановичем встречу устроить мне, да про богадельню разговор завести, мол, так и так, дело сие очень доброе и благочестивое, а до сего времени у меня всё заботы были неотложные… Про заботы сказать так, в общих чертах и без особого уточнения… После свести разговор к нашим общим нуждам, да как бы между делом сказать, что я вот так пораздумал и решил, что сборы от сего благочестивого начинания надобно все без разделения на строительство богадельни направить… Да-да, так вот и сказать прямо! Ещё добавить, что пораздумал я, да вот как бы от благочестивых мыслей решил и свою стройку отложить, ведь нам же о человеке ближнем попечение в первую голову требуется стяжать, а уж после и как пошлётся, так и о своих делах заботиться… Да-да, надобно ещё добавить будет, что, мол, доброе имя нам более дорого, чем стены каменные для дома-то личного… Да-да, так вот прямо и сказать… А уж назавтра и в Канцелярию, да со всем почтением выразить восхищение умом и проницательностью генерал-майора, да проявить внимание к его прожекту по каменной застройке нашего заводского посёлка, да ещё надобно как бы случайно сказать, что ведь сие его внимание указывает и на мудрость его государственную и на заботу христианскую об устройстве гармоническом мира нашего земного… Да-да, надобно ещё на Соломона пример указать, да только так, осторожно, дабы тоже излишнего не произнести-то…» —

Анемподист Антонович решительно встал и крикнул в сторону двери:

– Эй, Никифор, ну-ка пойди сюда быстро!

Дверь раскрылась и в ней возникла мордочка дьячка. Было видно, что теперь тон настоятеля стал ему привычен и успокоителен:

– Да, батюшка, благословите, чего изволите? – быстрой скороговоркой произнёс Никифор.

– Немедля заряжайте мне коляску, – строго приказал Анемподист Антонович. – На завод поедем, к начальнику Ползунову, а… а вначале в горную аптеку, а то может он и там со штабс-лекарем окажется.

– Слушаюсь, батюшка, сей миг будет исполнено, – дьячок исчез за дверью.

– То-то! А то, понимаешь ли, совсем сонные бродите, будто мухи осенние! – крикнул вслед Никифору Анемподист Антонович и довольный собой стал самостоятельно надевать прогулочное облачение.

Глава 5

– Иван Иванович, да разве это возможно! – штабс-лекарь Рум безнадежно махнул рукой

– А я вам говорю, что это не только возможно, но даже и необходимо, – Ползунов постучал указательным пальцем по подлокотнику кресла. – Ежели мы так вот и станем сидеть да между протопопом и купечеством лавировать, то дело наше с мёртвой точки ой как тяжело двигаться будет.

– Ну не знаю, не знаю… – с сомнением проговорил Модест Петрович. – Пойти к самым знатным господам при дворе, это дело, скажу я вам, очень рискованное…

– Ничего, мне сие не кажется таким уж рискованным делом, тем более что и в столицу мне всё равно ехать, а значит и разговор всё равно надобно составлять загодя. Вот при разговоре и выскажу наши планы, тем более что и Фёдор Ларионович вполне с ними согласен, а значит и с этой стороны никаких возражений не имеется.

– Дело, конечно, всё равно за вами будет, но всё же мой вам совет, подумайте крепко, дабы после сожалеть не пришлось… – Модест Петрович задумчиво повертел в руках пинцет, которым до этого раскладывал в альбом коллекцию гербария местных лекарственных растений.

– А что же, вот и ваш гербарий тот же, мы и из этого можем повод хороший составить, – неожиданно предложил Ползунов.

– Из этого? – Рум удивлённо посмотрел вначале на Ивана Ивановича, потом на альбом с гербарием, – Каков же повод из сего может быть?

– Да очень буквальный, скажу я вам уважаемый Модест Петрович, очень буквальный, – уверенно ответил Иван Иванович. – Вы сколько уже эту коллекцию собираете?

– Да… – штабс-лекарь задумался. – Пожалуй, что уже десятый год… Кстати, скажу я вам, дорогой Иван Иванович, коллекция сия одна такая в своём роде, – он с гордостью похлопал по крышке альбома. – Здесь мои изыскания по лечебным растениям, что произрастают на сих землях и некоторые из них нынче в нашем саду при аптеке мной разводятся. Скажу я вам, что вот, например… – он раскрыл альбом и пролистав несколько страниц показал пальцем. – Вот, сей корень от кровотечений самое верное средство, а вот ещё, например… – он пролистал ещё несколько страниц. – Вот, вот эта травка от горячечного жару помогает получше всяческих снадобий, что из столицы-то лекари иностранные рекомендуют. Нет, я, конечно, ничего плохого об их рекомендациях сказать не могу, кроме того, что ведь нет порой здесь тех снадобий, что они в советах своих называют. А ежели здесь нет, так ведь их надобно сюда привозить, верно? Верно. А приобрести-то значит будет ой как недёшево… – он покачал головой. – А вот это всё здесь, прямо под рукой имеется, да ещё и в полнейшем изобилии.

– Ну так вот! – воскликнул Иван Иванович. – Вот вам и повод к составлению разговора-то! Ежели мы богадельню здесь откроем, так ведь и средства сии можно самостоятельно для неё готовить, а значит и из казны на сие затрат не надобно составлять. А ежели мы лечебными этими средствами работников излечивать станем, да детишек от всяких моровых поветрий избавлять, так ведь от сего только же для завода польза одна. Ежели крестьянин здоров, да помощь врачебную получает в богадельне, так значит он и трудится в силе полной, верно?

– Пожалуй что так… – согласился Модест Петрович.

– Ну так вот же! – Ползунов опять стукнул указательным пальцем по подлокотнику кресла. – А ведь это значит, что и выработка на заводе идёт без затруднений, да и в народе довольство одно от заботы такой государственной, верно?

– И это пожалуй так… – опять согласно кивнул штабс-лекарь.

– Понимаете теперь, какой повод к разговору можно составить? Ведь здесь же главное выгоду показать, да чтобы от казны за ту выгоду денег не истребовать лишних, тогда и этот самый высокий чин, там который, в столице сидит, тогда же он всё сие себе припишет в заслугу перед государыней, а то и за награду себе суетиться начнёт. А нам-то что с того, пускай суетится, лишь бы наше дело продвигалось. Так что, уважаемый Модест Петрович, дело сие вполне себе выгодное для нас.

В это время в аптечный магазин зашла Акулина Филимонова. Она посмотрела на говорящих критическим взглядом, упёрла руки в бока и произнесла:

– То есть так значится выходит, да?

– Ты что это, Акулина, так нахорохорилась? – спокойно посмотрел на неё Модест Петрович.

– Что это я? Я, значится, готовлю-готовлю, старанием вся исхожу, а что же выходит, а? Этот вот архаровец пока сама не позову так и не приходит на питание, так и вы теперь туда же, да? Так вы, значится, мои старание бережёте?

– Акулина, не сердись, ты чего это вдруг так на нас-то, мы же и сами согласны отобедать-то. Так ведь, Иван Иванович? – штабс-лекарь посмотрел на Ползунова.

– Ну так что ж, раз приглашаешь, так можно и пообедать, – посмотрев на Акулину с улыбкой согласился Иван Иванович. – Мы только вот сейчас дело одно обговорим и сразу подойдём, хорошо?

– Да мне-то чаго, хотите и не приходите, моё дело сказать только, – Акулина развернулась и с достоинством вышла из аптечного магазина.

– Ну вот, теперь припоминать при случае будет, – рассмеялся Модест Петрович. – Это она так недовольство своё показывает.

– А что такое-то, Архип что ли её расстраивает?

– Да не столько уж и Архип, как ожидание Пасхи Христовой, – ещё больше засмеялся Рум.

– Как это так? Разве радоваться празднику не положено по правилам-то церковным? – Иван Иванович встал с кресла и подошёл к аптечной стойке, опёрся на неё.

– Да здесь же не в празднике дело-то, – стал объяснять Модест Петрович. – Они же с Архипом венчаться после Пасхи собрались, а ожидание-то ведь иногда уж больно мучает, да от нетерпения изводит человека, а уж тем более бабу вот.

– Аа, вот оно что… – Иван Иванович посмотрел в сторону окна, там было немного пасмурно и словно собирался дождь. – Дождь что ли собирается… – проговорил он как бы между прочим.

– Да рано ведь для дождей-то, хотя может и собирается, весна-то нынче вон какая ранняя.

– Это да, это нам прямо очень кстати оказалось, – кивнул Ползунов. – Завтра-послезавтра две оставшиеся плавильные печи закончить должны, вот тогда новый цех и запустим во всю силу…

– Так не рано ли, а то ежели печи распадутся от жара такого раннего, просохнуть-то им совсем времени не будет.

– Не распадутся, им три дня на просушку достаточно будет. Да и нет у них иного выхода как работать на всю силу… Да и у нас нет времени на ожидания лишние…

– А машина-то ваша хороша, – вспомнил Модест Петрович день пробного запуска паровой машины. – Силы в ней прямо несоизмеримо…

– Да, машина вышла что надо, – согласился Ползунов и отвернулся от окна. – Нам бы таких машин две-три штуки, да цехов новых, так можно и чугун начать плавить.

– Чугун? – удивился Рум, – Так разве чугун надобен для казны-то из наших-то руд?

– Модест Петрович, ежели мы чугун начнём плавить, так и до стали дело дойдёт, а ежели свою сталь иметь будем, то тогда… – Иван Иванович кивнул на альбом с гербарием. – Тогда как вот с вашим гербарием, возить не будет надобности, а значит и своим производством новые машины сделать сможем. Ведь ежели сталь у нас своя появится, так и паровую машину совсем иную сделать получится. Я ведь и проект уже подготовил, его Агафья Михайловна в столицу направила для патентования.

– Разве Агафья Михайловна по таким делам в столице знакомства имеет? – ещё больше удивился Модест Петрович.

– Ну уж ничего здесь сказать не могу, но сестра у неё там замужем за офицером флотским, да по батюшке человек знакомый, кто в крупном государственном ведомстве чин имеет. Вот она на их рассмотрение и отправила. Здесь же и моя поездка как нельзя кстати придётся в столицу-то…

– Так, а что же вы думаете с богадельней-то? Разве денег у казны на неё попросить?

– Дело здесь не просто в деньгах из казны, нам надобно проект там подтвердить, чтобы ежели завод казённый, так по сему ведомству и в посёлке развитие требуется, а то ведь стыд один. Вы же сами знаете как мужик рабочий проживает здесь, – он показал взглядом за окно. – Там же ведь такая грязь непроглядная, что вообще удивляться надобно как они вообще живы-то от проживания такого!

– Иван Иванович, – посерьёзнел Рум. – А ежели от таких ваших предложений чего поймут по-своему, ведь решат, что бунт так затеяться может и пиши пропало.

– Бунт? – Ползунов недоуменно посмотрел на Модеста Петровича. – Отчего же бунт должен затеяться-то? От того, что мужику жить легче станет что ли?

– Ну так они же там в столицах совсем по-иному на жизнь здешнюю смотрят, – привёл свой довод штабс-лекарь. – Они там ведь вообще не очень-то и представляют жизнь мужика вот этого рабочего. Да и ежели смотреть на дело по совести, так они там мужика этого за человека-то не совсем засчитывают. Вот теперь и подумайте, как же так вдруг в столице за такое ходатаем выступать вам, ежели там даже и не поймут для какой такой надобности работникам жизнь удобнее делать.

– Верно, так вот и рассуждается, что никто и не начинал о том ничего делать-то. Только отчего вдруг кто-то думает, что ежели человеку жизнь становится удобнее, так он сразу и на бунт горазд? А по мне так надобно вначале сделать, а уж после судить что да как, а так на одних страхах жизнь-то не выстроить…

– Ну уж не скажите, Иван Иванович, не скажите… – с сомнением покачал головой Модест Петрович. – Без страха никакого порядка не происходит, а ежели и не от начальства, так от сил высших, а всё на страхе, да на боязни неугождения-то то одному, то другому начальству всё и держится.

– Ну да, так вот и рассуждается без всякого на то основания. Вот говорят, что ежели кому свободу выдать полную, да хоть вот мужику тому же, так он и не сможет этой свободой правильно распорядиться, так ведь?

– Именно так и говорится.

– А кто же попробовал-то сию свободу мужику дать, чтобы выводы делать о том, как он ей распоряжаться будет? Никто. Да и даже ежели вначале наворотится всякого, так и не без того, да только ведь любое дело вначале без гладкости идёт. Говорят же, что блин первый всегда комком случается, так и здесь. Да только без вот этого первого блина-то и другого не бывает, всегда начинать-то тяжко, зато после дело идёт уже как надо…

– Иван Иванович, дорогой, вы только вот такое не начинайте там в столице-то рассказывать, а иначе не увидим мы больше Ивана Ивановича Ползунова, как пить дать не увидим, – опасливым голосом проговорил Модест Петрович.

– Так разве для того я в столице дело заводить да разговоры думаю, чтобы всё сразу и прекратить! – удивился Иван Иванович. – Я же с чиновниками собираюсь беседы составлять, а с ними разговор о выгоде надобно об их личной подразумевать, вот тогда и сладится всё. А выгода здесь самая прямая. Ежели богадельню ставим, так значит и народа помирать меньше станет, а от сего и выработка пойдёт в казну крепкая, да и оброка соберётся побольше, ежели по людям-то сей оброк соизмерять. Здесь в первую голову у чиновника интерес надобно обозначить, а разговоры всякие, какие мы вот с вами здесь ведём, так это не для чиновничьих ушей ведь, а так… – Ползунов перед собой покрутил ладонью. – Это нам для общего понимания да для понимания совести нашей.

– Ну, здесь-то оно и ладно, здесь-то я с вами в полной солидарности пребываю, – успокоился Модест Петрович и открыв ящик положил в него альбом с гербарием. – А вы знаете, ведь вот эта ваша мысль про богадельню да снадобья лекарственные из здешних растений, это ведь и верно может полезным оказаться.

– Не может, дорогой Модест Петрович, не может, а станет, уж поверьте мне, что так и случится, – твёрдо сказал Ползунов.

* * *

Полковник Жаботинский поманил к себе пальцем того самого мужичка, что недавно выдернул из производственной территории завода:

– Поди-ка сюда.

Мужичишка осторожно приблизился:

– Слушаюсь, ваше благородье, чего изволите?

– Пойдём-ка со мной, пока никого здесь не видно, да тебя никто со мной не приметил, – Пётр Никифорович пошёл в сторону Канцелярии, а мужичишка, озираясь, посеменил за ним.

Приблизившись к зданию Канцелярии, Пётр Никифорович резко повернул и пошёл на задний двор. Там, с обратной стороны здания было две двери. Одна вела в комнаты прислуги, где проживал и канцелярский сторож, а вторая являлась чёрным ходом в саму Канцелярию. Именно в дверь чёрного хода и вошли оба – полковник Пётр Никифорович Жаботинский и безымянный мужичишка.